Одиннадцать возможных случаев. Антология

— К тому же?..

— К тому же я рассудила, что каждый мужчина в Оверлуке защитит меня от всех остальных мужчин — если…

— Если?..

— Если я не буду питать ни малейшего интереса ни к кому из них. Поэтому мне нечего бояться. Но и вам не следует мне докучать.

В его глазах, на его побагровевшем лице, в стиснутых кулаках вспыхнула ярость. Презрительное равнодушие девушки довело его до бешенства. Она это заметила и тут же встревожилась, поняв, что перед ней безрассудный влюблённый — из тех, кто от равнодушия распаляется опасным жаром вместо того, чтобы остыть, — но голос её не дрогнул, когда она сказала: — Впрочем, знайте: я хорошо защищена. Ночному сторожу приказано включать мой домик — контору и жильё в одном — в каждый обход. Так что сплю я вполне спокойно. И днём, если понадобится, тоже найдётся кому меня защитить.

— О, не тревожьтесь, мисс Уорринер, — и лицо его странно смягчилось, когда он с тоской посмотрел на девушку. — Я сказал: я люблю вас. — Затем, с пугающей быстротой сменив тон, он мрачно взглянул в ту сторону, куда ушёл Джеральд Хит. Как ни странно, в гневе его английский зазвучал чище обычного: — Это ваш возлюбленный должен меня бояться, — прорычал он. Он вскинул кулак в яростной угрозе и добавил уже по-итальянски: — Nel vindicarvi bisogna ch’egli mi rende la sua vita*.

________ * Чтобы отомстить за вас, ему придётся заплатить мне жизнью (итал.).

ГЛАВА II

Полная луна отыскала домик Мэри Уорринер в ту же ночь, едва небо расчистилось настолько, чтобы позволить ей это, и залила её жилище щедрым светом. Но было уже одиннадцать, когда порывистый ветер разогнал плотные тучи и впустил светило над Оверлуком. За навесом, где телеграфистка работала днём, стояла постройка, в которой она спала ночью, — сколоченная из горбыля, с растущими деревьями по неровным углам, чьи нижние ветви служили стропилами, а крышей — снятая кора вперемешку с еловым лапником. Листва наверху качалась на порывистом ветру, бросая на хижину и траву вокруг неё пляшущие, сходящиеся и разбегающиеся тени, — точно целая орава чёрных чертенят пыталась пробраться к спящей внутри. Поначалу их пляска казалась злой и колючей, но по мере того, как ветер стихал до лёгкого дуновения, а луна смягчала их нрав, они становились игривыми и беззлобными, а под конец, когда остались лишь слабые дуновения, вовсе разленились и добродушно кувыркались над и вокруг ложа Мэри Крошки.

Была полночь, когда на открытое пространство у хижины, точно пущенный снаряд, влетел мужчина. Он первым делом кинулся к переднему краю постройки, где навес на ночь занавешивала парусина, и на миг замер, тупо глядя на этот знак того, что час для дел неурочный. Каждым движением, каждым жестом он выдавал крайнюю спешку. Он дважды дёрнул полотнище, точно пытаясь сорвать его. Потом метнулся к единственному окну спальни Мэри, чья единственная дверь вела в навес, и забарабанил костяшками пальцев по плохо пригнанной раме так, что стёкла загремели.

— Эй! Проснитесь! — закричал он. — Не мешкайте ни минуты. Проснитесь!

Тишина внутри осталась ответом на этот шум, и он заметался взад-вперёд от нетерпения. Обыкновенный землекоп, ничем не отличавшийся от прочих чернорабочих Оверлука, — только вот, в отличие от привычных посетителей телеграфной станции, он размахивал клочком бумаги.

— Мне нужно отправить телеграмму! — прокричал он и снова ударил по раме. — Вставайте скорее! Дело жизни и смерти!

Мэри Уорринер поняла, что её помощь и впрямь срочно нужна. Она осторожно выглянула, чтобы разглядеть незнакомца, признала в нём обычного посыльного и распахнула раму, которая ходила на боковых петлях. Её тонкое лицо хранило то же самое спокойствие, что и в рабочие часы, но теперь на него падал лунный свет, волосы выбились из-под узла и шпилек, а вместо верхнего платья она была небрежно закутана в белое пушистое одеяло. Мужчина не дал ей времени спросить, что случилось.

— Вы ведь телеграфистка? — воскликнул он. — Так вот, вам есть что передать. И срочно, срочно, срочно. Не теряйте ни минуты.

— Ночью я не смогу это отправить, — сказала Мэри.

— Должны.

— Это невозможно. На другом конце линии сейчас некому принять депешу. Провод частный, принадлежит железнодорожной компании, ночью он не работает. Придётся подождать до утра.

— К утру мне будет сто лет, а то и вовсе помру, — почти простонал мужчина в отчаянии.

— Что?

— Вчера мне было всего десять. Сегодня ночью — уже шестьдесят. Завтра будет поздно. Вот, вот — отправьте сегодня, мисс. Прошу вас, сегодня же.

Озадаченная девушка машинально взяла клочок бумаги, который он сунул ей в руки, но взгляд её успел заметить безумие на его лице ещё до того, как она опустила глаза на саму бумагу, где увидела бессвязные каракули. Стало ясно: этот полуночный гость — умалишённый. Она закричала, зовя на помощь.

Сторож откликнулся почти мгновенно. Увидев причину испуга девушки, он воспринял случившееся как дело обычное. Безумец шатался, точно пьяный, готовый вот-вот рухнуть, и раз за разом бормотал свою просьбу.

— Ну-ну, Эф, — сказал сторож, наполовину уговаривая, наполовину приказывая, — нельзя же так беспокоить барышню. Не стыдно тебе её пугать? А ну живо отсюда.

Сторож взял его под руку, и, пока они уходили — один настаивал, другой упирался, — сторож обернулся сказать: — Он никого не тронет, мисс Уорринер, просто немного не в себе, только и всего.

Мэри проводила их взглядом, и, пока она смотрела им вслед, с противоположной стороны показался Джеральд Хит. Он услышал крик девушки. Почему он оказался в пределах слышимости, он вряд ли сумел бы толком объяснить — ночные прогулки были ему не свойственны, даже в такую ясную, лунную и на редкость погожую ночь; но, приступи к нему с вопросом, он, без сомнения, стал бы уверять, что вышел лишь затем, чтобы сбежать от темноты и духоты своего барака. К тому же куда ещё было бы естественнее забрести за глотком воздуха и хорошим видом, если не к тому самому месту, откуда открывался пейзаж, который он тщетно просил железнодорожную компанию показывать пассажирам. Обогнув угол хижины, он увидел уходящих Эфа и сторожа и понял, что произошло.

— Вас напугал Эф, мисс Уорринер, — сказал он.

Мэри вскрикнула снова, но на этот раз это был тихий, мелодичный возглас смущения. Она не заметила приближения Джеральда. Она плотнее стянула одеяло у горла, открытого едва ли не так же сильно, как обычным вырезом платья, и убрала под покрывало обнажённые запястья, которые днём открывались ничуть не меньше — рабочими рукавами удобной длины. Затем, протянув одну тонкую руку, она повернула раму на петлях так, чтобы внутренний муслиновый полог отгородил её от гостя. Он не извинился за своё вторжение, и она недовольно надула губы за надёжной преградой рамы, досадуя на его молчание.

— Вижу, вас напугал именно Эф, — сказал он. — Что он натворил?

Она рассказала, а потом спросила: — Кто он такой и что с ним такое?

— Простой рабочий с необычным недугом, — был ответ. — Однажды случился обвал, и его на час завалило землёй. Несколько брёвен образовали небольшой карман вокруг его головы, но всё остальное тело оказалось в земле. Он надышался одним и тем же воздухом по нескольку раз и был почти без чувств, когда мы его откопали. Он потерял сознание. В себя он так по-настоящему и не пришёл. Он верит, что живёт со скоростью больше года за час. Вот отчего он так спешил со своей воображаемой телеграммой.

— Бедняга, — донеслось с той стороны рамы.

— Да, бедняга, — согласился рассказчик. — Я сразу понял его помешательство. Когда человека настигает смертельная опасность, вся его прошлая жизнь проносится перед глазами. Едва не утонувшие люди потом рассказывают, что за минуту заново пережили годы. Любопытное явление психики. Так вот, с этим беднягой случилось то же самое, но с необычным продолжением. У него в расстроенном рассудке засело убеждение, что вся жизнь до несчастного случая уместилась в один краткий миг. Он верит, что вся его земная жизнь сжата, — что будущие годы, как и прошедшие, спрессованы в дни, а дни — в минуты. Ничто не может его в этом разубедить. Для него всё мимолётно. Поэтому я прозвал его Эф — сокращённо от «эфемерный», понимаете? Своего настоящего имени он не помнит, в списках у него был только номер. До последних дней он вполне справлялся с работой, но теперь его недуг, похоже, обострился до предела. Он твердил, что нужно найти врачей, способных остановить для него бег времени, — возможно, он и хотел телеграфировать этому воображаемому специалисту.

— Странно, — сказала Мэри, — и очень грустно.

Ночное происшествие, судя по всему, завершилось. Джеральду пора было пожелать доброй ночи и уйти. Он всё ещё стоял по другую сторону приоткрытой рамы, из-за края которой показались маленькие пальчики, потянувшие створку немного ближе — знак того, что девушка была не прочь закрыться. Но вдвое большая рука мягко, но упорно этому воспротивилась, и, соприкоснувшись с её рукой, заставила её отпустить створку, и окно снова распахнулось настежь.

— Ах, вам нельзя меня видеть, — воскликнула Мэри, когда Джеральд успел мельком заметить силуэт в белом. — Доброй ночи.

— Вам страшно будет одной, — возразил Джеральд, — вы ведь так взволнованы, что и не уснёте.

— Уж точно не усну, если буду разговаривать, — последовал ответ с первой ноткой кокетства, какую она позволила себе за всё время в Оверлуке.

— Тогда я не буду разговаривать. Просто постою на страже до самого рассвета. Эф может вернуться.

— Но ведь есть сторож. Это его обязанность.

— А для меня это было бы удовольствием.

Это заставило невидимую обитательницу хижины умолкнуть. Луна освещала квадратный проём окна, но сама Мэри укрылась где-то в темноте, куда свет не доставал.

— Мне следует извиниться? — заговорил наконец Джеральд снова. — Дело вот в чём, мисс Уорринер. Когда-то я умел вести себя с дамой как подобает. Но вот уже шесть лет я живу в глуши — в лагерях железнодорожников — от Канады до Мексики. У нас в этих диких местах не бывало дам — вообще женщин, разве что изредка какая-нибудь мужеподобная прачка или стряпуха. Вот почему вы такая редкость — такая неожиданность, — вот почему было бы отрадой стоять часовым у вашего окна, вот почему мне не хочется уходить.

— О!.. о! Значит, я интересна лишь тем, что я единственная представительница своего пола в Оверлуке. Это не сомнительный комплимент — это вообще не комплимент. Доброй ночи.

— Вы меня совсем не так поняли. Я хотел сказать…

— Уверена, вы не собираетесь, — и голос её стал теперь серьёзным, почти умоляющим, — оставаться у моего окна после того, как я прошу вас уйти. Я, как вы сами сказали, единственная девушка в Оверлуке.

— Будь в Оверлуке хоть тысяча девушек…

— Ни одна из них, надеюсь, не стала бы вести разговор с молодым джентльменом ночью через открытое окно своей спальни.

Наполовину из почтения к этому неоспоримому доводу приличия, наполовину из необдуманной досады на то, что его отсылают прочь, Джеральд отпустил раму так резко, что она чуть не захлопнулась. На этот раз из-под качнувшейся створки высунулись две маленькие ручки. Стала бы Мэри, закрывая окно, естественным образом пользоваться сразу обеими руками? Разве это не неуклюжий способ затворить раму? А Мэри Уорринер вовсе не была неловкой. И всё же руки были там, и Джеральд их поймал. Они затрепетали, стремясь на свободу, точно птицы, пойманные широкими ладонями и стиснутые пальцами со всех сторон. Затем он разжал пальцы, но ещё на миг удержал её запястья в плену, чтобы порывисто их поцеловать. Ещё мгновение — и руки исчезли, окно закрылось, и они снова остались каждый сам по себе.

Он побрёл прочь медленным шагом, коря себя за глупость и невежливость, и почувствовал себя лучше, лишь только выбрался из ясного, пронизывающего лунного света в густую тень скал и деревьев, среди которых петляла тропа. Тут его насторожили быстрые шаги — он почувствовал себя пойманным лазутчиком, — и стремительное приближение человека по пересекающейся тропинке едва не заставило его броситься наутёк по-трусливому. Но он узнал помешанного Эфа, дрожавшего и задыхавшегося.

— Мистер Хит, мог бы человек дойти пешком до Диммерсвилла, пока там утром не откроют телеграфную станцию? — спросил Эф, то и дело хватая ртом воздух и шатаясь от слабости.

— Иди-ка спать, Эф, — ответил тот как можно мягче, — а я прослежу, чтобы твою телеграмму отправили отсюда самым первым делом с утра. Это ведь всего шесть-семь часов.

— Шесть-семь часов, — простонал бедняга, — да я за это время постарею на добрый десяток лет. Ох, это ужасно — чувствовать, как жизнь проносится мимо, точно моя, — и он вцепился в Джеральда цепкими, дрожащими руками, смутно надеясь замедлить свой бег, держась за нормального человека.

Затем он метнулся прочь, пошатываясь из стороны в сторону от слабости, и скрылся в листве вдоль тропинки, по которой бежал.

Джеральд проводил его взглядом и уже собирался вернуться на собственный путь, когда послышался голос Тонио Равелли, с его неизменным итальянским «э» в конце коротких слов и тяжёлым ударением на последнем слоге длинных.

— Мистер-р Хит, — сказал он, — я видел ваше нежное прощание с мисс Уорринер.

У Джеральда в эту минуту было настроение провинившегося, и он принялся объяснять чуть ли не с извинением: — С моей стороны было подло оскорблять беззащитную девушку. Она меня к этому не звала. Мне стыдно за себя.

Он едва отдавал себе отчёт, с кем говорит. Оба быстро шагали — Равелли делал по два шага на каждый шаг рослого Джеральда, чтобы поспевать рядом.

— Вам-то и должно быть стыдно — негодяй вы этакий.

Ревнивая ярость и злоба, вложенные всего в несколько слов, прорвались в короткой, хлёсткой вспышке Равелли. Джеральд опешил. Он развернулся к спутнику, схватил его за оба лацкана и встряхнул так яростно, что каблуки того застучали о землю. Отпущенный, Равелли отшатнулся назад и ухватился за дерево, чтобы устоять на ногах.

— Я не хотел сделать вам больно, — сказал Джеральд, — но не стоит бросаться такими словами. Может, вы не понимаете, что значит «негодяй» по-английски.

— Я видел, как вы целовали её руки.

— Видели? А знаете, что бы я сделал с вами, Равелли, если бы увидел, как вы целуете её руки без согласия — как сегодня сделал я сам? Я бы свернул вам шею. Ну а вы что теперь мне сделаете?

— Я вас убью!

В правой руке Равелли сверкнуло лезвие ножа — он бросился в яростную атаку, но противник оказался сильнее и проворнее: он стиснул оба запястья нападавшего, швырнул его наземь и выкручивал руки до тех пор, пока тот не выронил оружие. В схватке одежда обоих была порвана, а когда Равелли поднялся на ноги, из его руки капала кровь. Лезвие успело её задеть.

— Вы хотели меня убить, — воскликнул Джеральд.

— Я так и сказал, — прозвучал угрюмый, злобный ответ.

— И моим же собственным ножом! — Джеральд поднял нож и узнал его.

— Вашим собственным ножом — тем самым, которым вы так нежно вырезали руку Мэри.

Равелли прибрал его к рукам ещё накануне, подобрав с конторки Мэри Уорринер. Лезвие теперь было красно от крови, когда Джеральд закрыл нож и спрятал в карман.

— Вы подлый убийца!

— Убийца? Пока нет. Но собирался им стать.

Равелли свернул на боковую тропу, а Джеральд пошёл дальше своим путём.

ГЛАВА III

Первым в Оверлуке утром принимался за работу Джим Уилсон, потому что именно ему полагалось разжигать топку под котлом достаточно рано, чтобы обеспечить паром два десятка буровых станков. Ночной сторож будил его на рассвете, как повелось, а сам укладывался на нары, едва тот вставал.

— Всё в порядке? — спросил Джим.

— Вроде да, — ответил тот. — Только вот твой котёл я с полуночи не видал. Эф беспокоил Мэри Крошку, так что я почти всю вторую половину ночи проторчал у её хижины.

Джим пошёл к своему котлу непривычно быстрым шагом, едва завидев, что из предохранительного клапана уже с шипением рвётся пар. Уходя накануне вечером, он, как обычно, засыпал топку углём на ночь, и по всем расчётам должен был застать её едва тлеющей, так что для разогрева машин к семи часам понадобился бы целый час шуровки, подкладки угля и открытых заслонок. Подойдя ближе, он увидел, что кто-то открыл поддувала и подбросил свежего угля, отчего топка теперь пылала вовсю.

Что это торчало из открытой дверцы, почти целиком закрывая проём, — так что тяга при этом ничуть не страдала?

Один взгляд дал ответ. Это были ноги и половина туловища человека, чья голова и плечи, как с ужасом увидел Джим, обуглились дочерна, когда он вытащил останки наружу.

Джим побежал доложить управляющему, и через несколько минут вокруг тела собралась кучка возбуждённых людей. Толпа быстро росла. По одежде убитого и наполовину обгоревшего человека сразу опознали — это был Тонио Равелли. Что его убили, было также несложно заключить. Убийца, по всей видимости, пытался сжечь тело. Помешало ли ему что-то физически или его спугнули — оставалось только гадать.

— Кто мог это сделать? — спросил суперинтендант Брейнерд, полновластный хозяин Оверлука.

Наступила минута молчания: все пристально глядели на тело, точно ожидая, что оно само откроет правду. Первым заговорил ночной сторож.

— Мог и Эф это сделать, — сказал он.

И он рассказал о ночном визите помешанного на телеграфную станцию, и о том, до какой острой стадии дошла его болезнь. Больше никто не видел его со вчерашнего вечера. Суперинтендант Брейнерд распорядился обыскать жильё. Десяти минут хватило, чтобы обойти все бараки. Эфа не оказалось нигде. Обыскивавшие вернулись к котельной, и вместе с ними пришёл Джеральд Хит.

— Я встретил Эфа там, где скрещиваются тропы, в сотне ярдов отсюда, чуть за полночь, — сказал Джеральд. — Он был страшно взволнован. Это случилось уже после того, как он тщетно пытался передать бессвязную телеграмму. Видимо, его помешательство — уверенность в том, что вся его жизнь сжата в короткий срок, — довело его до исступления. Он говорил, что пойдёт в Диммерсвилл пешком, но я пытался его успокоить, и он убежал.

Диммерсвилл был городком милях в десяти, в стороне, противоположной той, откуда железная дорога пробивала себе путь через горы. Провода туда не было, да и настоящей дороги на ближайшей трети пути тоже не имелось — разве что едва заметная тропа, протоптанная теми немногими, кто ходил или ездил верхом в ту сторону.

— Скорее всего, Эф направился в Диммерсвилл, — рассудил Брейнерд, — и нам нужно попытаться его перехватить.

Не успел он отдать точный приказ, как из-за края ровной площадки показались лошадь и всадник и въехали в самую гущу собравшихся. У человека в седле была почти профессорская наружность, которую придавало прежде всего чисто выбритое лицо. В нашу эпоху усов безусое лицо охотнее всего принимают за лицо священника, который бреется из соображений приличия, актёра, которому это диктует ремесло, или же человека, стремящегося к особой запоминающейся внешности при чертах, для этого мало подходящих. Лицо, о котором можно сказать разве что то, что на нём один нос, один рот и два глаза, помещённые с полнейшей невыразительностью, — а всем прочим на нём безраздельно властвуют волосы, — пожалуй, меньше теряет от индивидуальности, будучи выбритым дочиста. Именно таким, судя по всему, было лицо этого смуглого человека, спокойно въехавшего в самую суматоху Оверлука.

— Откуда вы едете? — спросил Брейнерд.

— Из Диммерсвилла, — последовал ответ.

— Вам никто не встретился по дороге?

— Я выехал очень рано. В домах — там, где ещё оставались дома, а это лишь первые пять-шесть миль, — люди ещё спали. А дальше… да, встретился один человек. Странный такой, взвинченный малый. Выглядел совершенно измотанным. Спрашивал, далеко ли до Диммерсвилла и успеет ли он застать открытой телеграфную станцию. А потом умчался, не дослушав и половины моего ответа.

Незнакомцу наперебой пересказали всё, что было известно об убийстве, и объяснили, что он, по всей видимости, встретил того самого безумного беглеца.

— Я сразу почувствовал, что с ним что-то неладно, — сказал незнакомец. — Наблюдательность — моё ремесло.

Он спешился и привязал лошадь к дереву. Ему показали тело. Он осмотрел его самым тщательным образом. Все подробности пересказывали ему снова и снова. Затем он отвёл суперинтенданта Брейнерда в сторону.

— Меня зовут Теренс О'Риган, — сказал он, и в его голосе едва слышно угадывался выговор той земли, откуда пошёл род О'Риганов. — Я правительственный детектив. Меня направили сюда собирать улики по делу итальянских фальшивомонетчиков. У нас была зацепка, указывавшая на здешнего субподрядчика — того самого, что лежит сейчас мёртвым. По нашим сведениям, он расплачивался с рабочими фальшивыми деньгами. Так что расследование его смерти вполне укладывается в мою задачу — если вы не против.

— Буду только рад, если вы возьмётесь за это дело, — ответил Брейнерд. — Раньше полудня власти сюда не добраться, а до тех пор вы, может, успеете всё прояснить.

Любопытные столпились совсем рядом и услышали конец этого короткого разговора. О'Риган мгновенно превратился в важную персону, за каждым словом и движением которой все следили с волнением, и никто не проявлял большего интереса, чем Джеральд Хит. Детектив первым делом осмотрел тело. В карманах одежды Равелли обнаружился кошелёк с нетронутыми деньгами и золотые часы.

— Значит, дело не в ограблении, — сказал О'Риган Брейнерду. — Мотив — вот первое, что нужно искать в деле об убийстве.

Затем он нашёл кровь на жилете — очень много крови, но уже высохшей от огня, обжёгшего плечи и голову; а в запёкшейся ткани обнаружились три разреза, под которыми открылись три ножевые раны. Похоже было, что удары ножом убили жертву ещё до того, как её частично затолкали в топку.

Над Оверлуком незаметно собралась гроза: все были слишком поглощены тем, что лежало перед ними, жутким и страшным, чтобы обращать внимание на затянувшееся небо. Мрак так подходил этой сцене, что никто и не задумался, откуда он взялся. Для Джеральда Хита уход солнечного света и наступавшая темнота отражали то, что творилось у него внутри. Он стоял ошеломлённый, застывший, смутно чувствуя опасность и всё же слишком онемевший, чтобы говорить или двигаться. Детектив О'Риган, выпрямившись над телом, окинул Джеральда пронзительным взглядом, а затем обвёл глазами остальных.

— Видел ли кто-нибудь Тонио Равелли прошлой ночью? — спросил он.

— Я видел, — ответил Джеральд.

— Где и когда?

— На том же месте, где я встретил Эфа, и сразу после этого.

— Ага! Значит, Эф и Равелли оказались рядом. Похоже, безумец и есть тот, кто нанёс удар.

— Тогда его нужно поймать, — вмешался Брейнерд. — Немедленно вышлю всадников в сторону Диммерсвилла.

— Спешить особо некуда, — заметил детектив. — Он слишком безумен, чтобы иметь ясный мотив или план побега. Поймать его будет несложно. — Затем он повернулся к Джеральду и заговорил тоном дознавателя: — Обменялись ли эти двое хоть словом?

— Нет, — тут же ответил тот. — Не думаю даже, что они видели друг друга в тот момент. Эф ушёл за миг до того, как появился Равелли.

— Вы говорили с Равелли?

— Да.

— О чём?

— Не об Эфе вовсе.

— О чём же тогда?

Теперь ответ прозвучал неохотно: — О личном деле — о том, что произошло между нами — о случае на телеграфной станции.

— На той станции, где Эф разбудил девушку-оператора? Это была ссора из-за неё?

— Это не ваше дело. Вы дерзите.

— Что ж, сударь, вопрос вполне уместен — как говорят юристы, — и ответ касается вас, задело это меня или нет. Вы с Равелли поссорились из-за девушки?

— Не смейте впутывать в это молодую особу. Она не отвечает за то, что произошло между мной и Равелли.

— Так что же произошло между вами и Равелли?

Двое стояли лицом к лицу, почти вплотную. Глаза детектива с торжеством глядели снизу вверх в бледное, но всё ещё твёрдое лицо рослого Джеральда, а затем медленно опустились и остановились на красном пятне на рукаве его куртки. Обладал ли он собачьим чутьём ищейки?