ГОЛОС ЕДЫ

*

И еще одно отступление. Мне в детстве очень нравилось словосочетание «интеллигентная семья». Не знаю, чем оно меня так прельщало, но начиная лет с пяти, еще не до конца выговаривая буквы, я всем гостям сообщала с порога, то они пришли в «интиигеную семю». Когда я подросла, мне доходчиво объяснили, что по-настоящему культурный и интеллигентный человек никогда не станет подчеркивать свою интеллигентность. Это как раз признак обратного. Так себя ведет только плохо воспитанный и малообразованный человек. Выставлять напоказ свой достаток, дорогие вещи, одеваться нескромно и не к месту, обсуждать с посторонними бамбас-мамбас (сплетни-фигетни) - всё это признаки дурного тона. Другие признаки дурного тона: прилюдно причесываться, освежать макияж, брызгаться духами, - для этого есть дамская комната. Глубокое декольте, открытая спина уместны только на пляже или в общественной бане. Или на приёме у английской королевы, но тогда нужно накинуть на плечи шаль. Если бабушка видела, что корпулентная дама, особенно дама в возрасте - путь даже в тридцатиградусную влажную бакинскую жару - позволяет себе выйти в люди в открытом сарафане, то всегда неодобрительно отводила глаза. Как-то раз с ней мы ехали в автобусе, и одна такая дама взялась за поручень прямо над нами. Дама была одета в красивое шёлковое платье, только с очень большим вырезом на груди и без рукавов. Бабушка незамедлительно встала, взяла меня за руку и ровным голосом попросила позволить ей пройти. Дама плюхнулась на наше место и, неуклюже трепыхаясь, как не в меру упитанный пингвин, принялась выправлять из-под себя платье, потом достала из сумочки носовой платок и начала вытирать испарину со лба, шеи и зоны декольте. Когда мы вышли из автобуса, бабушка в красках мне описала, что выдаёт в женщине «мартуни совхоз».

- Если ты в платье и хочешь сесть, сначала расправь подол, незаметно для окружающих подоткни его под себя рукой и убирай руку, только когда почти села. Тогда тебе нет нужды неловко ерзать, показывая всем свою невоспитанность. И никогда не демонстрируй подмышки, это моветон, ты еще юбку задери. И кстати, бриллианты плохо сочетаются с общественным транспортом. Если ты нашла средства на бриллианты, то найди два рубля на такси. Всегда помни Наташу Ростову на первом балу. Пусть мир рушится у тебя под ногами, ты должна устоять и деликатно положить руку на плечо кавалера. Уже давно нет ни Наташи Ростовой, ни тех балов. Все активно демонстрируют не только подмышки, а еще и чего похлеще. Мир изменился. Но я всегда помню, что говорила мне бабушка. Никакая жара, никакая мода не могли свернуть текин Сируш с её колеи. Даже в самую сильную бакинскую жару она не позволяла себе ходить с голыми ногами и всегда надевала тонкие капроновые колготки. Никаких открытых пяток или, Боже упаси, открытых пальцев ног. Рукав на платье – три четверти, юбка - на две ладони ниже колена. Никаких кричащих вырезов, всё очень умеренно и прилично. Если бы бабушка увидела, как я спокойно выбегаю в магазин у дома в пижаме, накинув сверху шубу или пальто, меня бы ждал расстрел. Переоделась в уличное - и иди куда хочешь. А если бы бабушке стало известно, что я хожу и в открытых босоножках или в платье с большим декольте - и не в театр с кавалером, а просто так, для себя - считайте, что мой хладный, уже расстрелянный труп выкопали из могилы, расстреляли опять и закопали обратно. И еще потоптались бы сверху ногами. Локти на стол, ноги на стол – всё, что я так люблю и часто себе позволяю, - макардак чка. Я представляю, что сказала бы бабушка про многих современных светских дам. Самое приличное: дамы полусвета. Непозволительно разговаривать слишком громко, недопустимо показывать свои эмоции, особенно когда они бьют через край. Бабушка всегда цитировала мне строки из ее любимого Евгения Онегина:

Учитесь властвовать собою.

Не всякий вас, как я, поймет.

К беде неопытность ведет.

Я не знаю, по каким сусекам я всю жизнь, с самого детства, наскребаю эту смелость - прорываться через навязанные установки и жить так, как считаю нужным и правильным. Стараясь, с одной стороны, жить своей жизнью, а с другой – помнить про макардак. Но, как говорится, от осинки не родятся апельсинки. Моя бабушка в свои семнадцать лет пошла против воли семьи и уехала из нелюбимого дома, от нелюбимой мачехи-немки, бывшей гувернантки, которая не смогла или не захотела стать ей ни матерью, ни подругой. У новой отцовской жены уже родились свои дети, зачем ей чужие? Украв фамильные драгоценности, моя совсем еще юная бабушка сбежала от отца в Советскую Россию. Только та приняла её отнюдь не милостиво. Всё, что прадед оставил своим приказчикам - его дальним родственникам - в надежде что большевики не продержатся долго, было утрачено безвозвратно, если говорить мягко. А если называть вещи своими именами, попросту украдено и присвоено себе. Когда бабушка вернулась, вчерашние слуги вдруг оказались хозяевами нового мира.

У нее не осталось вообще ничего. Ни денег, ни связей. Хочешь жить – иди мой посуду. Всесильного отца, моего прадеда, больше не было. И никто не считался с глупенькой семнадцатилетней девчонкой. «Твой отец больше здесь не миллионер, и мы тебе ничем не обязаны». Я понимаю, как унизительно это было: просить помощи у вчерашних нахлебников. Еще недавно она, будучи ребёнком, ездила в открытом фаэтоне, и все заискивали и кланялись, а теперь она сама вынуждена кланяться тем, кто еще вчера был приживалой её отца. И она мыла посуду, спала на улице, получала новое образование и профессию. Она прожила очень трудную, но честную жизнь. И те принципы, которые она вложила в меня, они до сих пор со мной. За что я очень ей благодарна. Именно бабушка Сирануш определила мое отношение к жизни. Я помню, как она негодовала, когда папа поехал встречаться с дядей Христиком, её единственным единоутробным братом. Прабабушка, рожая его, умерла. Его воспитала та самая гувернантка.

Выждав положенный траур, прадед женился на ней, и в новом браке родились две бабушкины сестры по отцу. Бабушка рассказывала, как однажды спасла своего младшего брата, который мачехе был не нужен. Он купался в бассейне - представьте, у моей бабушки когда-то был большой дом с бассейном в Тегеране - и начал тонуть. Никто не пришел ему на помощь, только бабушка что-то почувствовала и выбежала в сад. И успела его спасти. После чего, в свои неполные семнадцать лет, высказала мачехе и отцу всё, что она о них думает. Именно этот случай побудил её стащить свои драгоценности, продать их и купить билет до Баку. И когда более полувека спустя её брат приехал по делам в Москву, папа с ним встретился, а бабушка негодовала. Дядя Христик подарил папе магнитофон «Sony», чем привёл её в совершенное неистовство. Папа был миротворцем. Выросший в детском доме, с детства один, он поддерживал связи с семьей, каждое письмо от своих двоюродных или троюродных сестер зачитывал вслух и хранил эти письма как зеницу ока. Бабушка была настроена скептически и каждый раз говорила что-то вроде «энфан путан». Письма детей не очень порядочной женщины. Французским бабушка владела в совершенстве. За этот магнитофон она еще долго выносила папе мозг: как можно потерять гордость и пойти на встречу с предателем?! То, что предателю на момент её побега было от силы года четыре, бабушка почему-то умалчивала. Но на всю жизнь сохранила обиду на своего отца и его новую семью, в которую не вписалась, и которая чуть позже - в том числе на деньги от её наследства - благополучно эмигрировала в Америку. Которую бабушка ненавидела всем сердцем. Её семья построила там счастливую жизнь без неё. Котлета в хлебе – это не культура, так она говорила. И когда я пыталась хоть что-то возразить и приводила последний аргумент: «Твой обожаемый Рахманинов закончил жизнь в ненавистной тебе Америке», - она всегда отвечала:

- Куриные твои мозги! Если бы у него был выбор, он никогда не уехал бы из России. Он по ней тосковал и свои самые сильные свои вещи написал именно в России. А в Америке он не жил, а просто доживал. И не случайно посадил сирень под окнами своего американского дома».

Не смотря на свою карабахскую кровь - и будучи на двести процентов армянкой - бабушка нежно любила русскую культуру, музыку, литературу. Обжала Пушкина, трепетала перед его талантом, могла с любого места на память цитировать большие отрывки почти из любого произведения, не только из «Евгения Онегина», но из «Полтавы» или «Бахчисарайского фонтана».

Беспечно ожидая хана,

Вокруг игривого фонтана

На шелковых коврах оне

Толпою радостной сидели.

И с детской радостью глядели.

Как рыба в ясной глубине

На мраморном ходила дне.

Она обожала, просто обожала «Евгения Онегина», и мы часто гадали на этой книге. Я называла страницу и строчку, она их находила и читала ответ на вопрос. И это всегда было стопроцентное попадание. С удовольствием напевала игривые куплеты Трике, особенно на французском. «Какой прекрасный этот день. Mesdames, я буду начинайт. Прошу теперь мне не мешайт». Это значило, что нее было прекрасное настроение. Кстати, о настроении, раз уж я так увлеклась описанием характера бабули. По её лицу никогда нельзя было понять, какое у неё настроение. Она почти не «играла» лицом - это дурной тон. Очень редко гримасничала, особенно прилюдно. И часто пеняла мне за моё неумение «держать лицо»: «У тебя на лице можно прочитать все отметки за прошлую четверть». Я в ужасе кидалась к трюмо в коридоре и пристально разглядывала в зеркале свою физиономию, пытаясь найти на ней тройку по математике. Помимо умения держать лицо и спину, у бабушки было еще несколько неукоснительных правил соответствия её табели о рангах. Умение накрыть стол и принять гостей в армянских девушках закладывается почти с рождения. Это сродни ежедневной чистке зубов и прочим гигиеническим процедурам. Само собой разумеется, потому что - а как иначе? Не чистить зубы, не умываться, ходить непричёсанной? Как это – ты не умеешь накрыть стол на тридцать человек, и у тебя дома не приготовлен обед? Ты здорова? Может, вызвать врача? Бабушка была человеком железной дисциплины. Уже будучи возрастной женщиной с артритом, она ежедневно и неукоснительно просыпалась рано утром, делала гимнастику по методу Галины Шаталовой, затем принимала душ, молола кофе ручной кофемолкой, варила его себе на тихом огне, завтракала, затем делала уборку, поливала цветы, обязательно протирала горшки и на мои «дэбильные» вопросы «зачем, они и так всегда чистые, ты же вчера протирала», отвечала: поэтому и чистые, что всегда протираю. Для этого она заранее набирала ведро воды, брызгала туда из разных пузырьков, - вода приобретала запах сирени или ландыша. У неё были деревянные полы, которые она обязательно раз в неделю натирала воском, а затем махровым, истрёпанным полотенцем. И обязательно целый час вечером играла на фортепиано, разрабатывая пальцы рук. У неё царил идеальный порядок, и в письменном столе, и в шкафах на кухне, даже тряпку для пола она раз в неделю кипятила с отбеливателем, а затем гладила утюгом и вешала на железное ведро, которое стояло в уборной. У её дома была стерильная чистота, причем поддерживала она её совсем простыми средствами. Единственное, что из всего этого я забрала в свою жизнь – я варю себе кофе по утрам. И то - из уже помолотого. На детях, и тем более на внуках великих людей природа отдыхает. При этом сухарём или занудой бабушка не была никогда, наоборот, она была лёгким, веселым и очень живым человеком. Любила театр, особенно музыкальный – оперу, балет. Знала всех артистов и певцов, не только советских, но и зарубежных. Собирала грампластинки, причём не только классику. Пыталась слушать бардов: Высоцкого, Окуджаву, Галича. Высоцкого любила: «Он сердцем жил». Галича и Окуджаву уважала, но не любила: настоящего сердца в её понимании в них нет, сплошное замысловатое назидание и словесные блудни.

У неё было две любимые Тамары, Милашкина и Синявская. Бабушка очень ценила их деликатное пение. Обожала Вишневскую, особенно арию из «Бразильских бахиан». Часто ставила её мне и всегда говорила: «Послушай, КАК она просит. Она не просит, а требует музыкой. Надо уметь требовать ТАК, что вырывается всё нутро. Помяни моё слово, её исполнение никто и никогда не превзойдет. Многие будут пытаться, но это всё блудни». Не любила Образцову. Вернее, не так. Отдавала ей должное, очень уважала её талант, но слишком напористая манера его выражения была ей не близка. Если мы смотрели по телевизору постановки Большого или Кировского театра, бабушка всегда обращала моё внимание не только на голос, но и на технику исполнения, на то, КАК поёт артист. Самая яркая иллюстрация, оставшаяся со мной с детства – картинка из «Краденного солнца» Корнея Чуковского с иллюстрациями Васнецова. Помните, была книжка, где на обложке, на сине-голубом фоне моря, медведь стоит на крокодиле и держит его за пасть, а оттуда выходит солнце? Я брала собой на лето любимые сказки, и мы с бабушкой читали их по ролям. И вот мы смотрим оперу, певец берет очень высокую ноту и тянет её бесконечно долго, широко разевая рот. Бабушка открывает «Краденое солнце» на иллюстрации, где крокодил, широко распахнув пасть, выпускает солнце.

«А из пасти из зубастой.

Солнце вывалилось.

В небо выкатилось».

Бабушка молча показывает мне страницу и кивает на телевизор. Картинка из детской книжки визуализируется на телеэкране и на всю жизнь врезается в память. Певец открывает рот, и кажется, что оттуда вот-вот выкатится солнце. Бабушка умела объяснить так, что её объяснения оставались с тобой навсегда. При этом ничего особо не объясняя. С тех пор я волей неволей обращаю внимание на то, как именно певец открывает рот. И если я вижу гланды – неважно, кто исполнитель, и какие у него или неё регалии, - то вспоминаю картинку из детской сказки. Крокодил, который солнце проглотил. «Собинов не кричал, Лемешев не кричал, Нежданова не кричала, Каллас не кричала, Мирела Френи не кричала, а уж они как никто имели право открыть рот пошире. Они говорили музыкой, они уважали музыку, а не кричали ей во все горло. Это и есть культура».

Раз уж мы заговорили про музыку, тут будет еще одно отступление. Все дети из приличной армянской - и не только армянской - семьи должны учиться музыке. Это основы бытия. Музыкальный слух и трепетная муза Эвтерпа, покровительница лирической поэзии и музыки, обошли мою колыбель стороной и лишили одной из главных мирских добродетелей. Но, если судить по тому, какой путь я выбрала своим служением, у моей колыбели с рождения жарил яичницу с помидорами всесильный бог Дионис. Бог плодородия, бог виноделия, бог урожая, бог праздника и покровитель театра. Я не в обиде. Наоборот, лучшего покровителя я бы и не желала. Моя музыка воплощается в еде, через неё я слышу мир. И Дионису служу верой и правдой, не щадя живота и печени. Я с детства училась слышать музыку сердцем, а не ушами и до сих пор не отличу «ми» от «ля». Но благодаря моим наставникам - бабушке и папе, а позже моим старшим друзьям, которые учились у Нины Дорлиак, Генриха Нейгауза и ещё многих, чьи имена навсегда вписаны в золотой фонд нашей культуры - я знаю, что можно развить если не слух, то музыкальный вкус. Вкус – такая же мышца, как и все остальные, и его можно натренировать. Мне посчастливилось быть знакомой со многими очень хорошими музыкантами, которые после ухода бабушки и папы продолжали и продолжают формировать и направлять моё музыкальное воспитание. Бабушка очень меня жалела, но по-своему. Отсутствие у ребенка музыкального слуха – то еще «благословение небес» в приличном доме, и она это хорошо понимала. Пытаясь меня защищать, она высмеивала папу за его постоянные попытки развить во мне этот слух. Когда он почти смирился и по настоянию педагогов из музыкальной школы отдал меня на плавание, то зачем-то записал на синхронное. Бабушкины язвительные комментарии заставили его перезаписать меня в обычную секцию.

«Я тебе удивляюсь, вот ты затейник. На земле у неё слуха нет, а под водой вдруг появится? Ты еще в кружок юных космонавтов её запиши, вдруг в космосе повезёт».

Если после прочтения у вас появилось стойкое ощущение, что я росла в филиале института благородных девиц, где ничего нельзя, и есть только долг и страшное слово «макардак», уверяю вас, это не так. Я не стояла в углу голыми коленями на горохе и не читала за каждую провинность «Отче наш» по сто двадцать раз. У меня было самое счастливое, безоблачное, советское детство. Меня обожали, любили, воспитывали, наказывали, как и всех. Я очень залюбенный и зацелованный ребёнок. У меня были красивые платья, дорогие игрушки, меня водили на все значимые спектакли и культурные мероприятия: от «Чиполлино» в Большом до лекций о музыке Светланы Виноградовой в БЗК. Я помню «Синюю птицу» в театре Натальи Сац, ту самую, с волшебным лесом. Помню классическую постановку «Сказания о невидимом Граде Китеже и Деве Февронии» с декорациями по иллюстрациям Коровина и Васнецова. Много лет назад я пришла в Большой театр и увидела черный задник и очень умеренные декорации. У меня как будто отняли часть моего детства. В моём детстве, усилиями родителей и государства, было так много всего настоящего, яркого, красивого, светлого, что роптать я просто не имею права. Мне немного жаль современных детей, у них есть Тик-Ток и малообразованные блогеры, красивая картинка без содержания. В моём детстве я слушала сказки на грампластинках, озвученные голосами великих актёров. «Конька-Горбунка», «Руслана и Людмилу», «Сказку о рыбаке и рыбке» мне читал Олег Табаков. Крота в «Дюймовочке» озвучивал корифей МХАТа Михаил Яншин. «Жену кормить надо, а жёны они знаете какие прожорливые». У нашего поколения, чье детство пришлось на 1980-е годы, памяти сразу же возникает и картинка с обложки пластинки, и голос.

«А мы уйдём на север, а мы уйдём на север. Ну, а когда вернемся, не будет никого. Не только лягушонка, и косточек его». Вспомнили? «Акела промахнулся». Теперь точно вспомнили. Это шакал Табаки из «Маугли». А знаете, кто его озвучивал? Сергей Мартинсон. Угольщик Филипп из «Алых Парусов».

А советские мультфильмы! «Четыре сыночка и лапочка-дочка». Уверена, вы снова узнали голос. Это Георгий Вицин, тот самый Трус из «Приключений Шурика». Волк из «Ну погоди» - Анатолий Папанов. Рина Зелёная - та самая черепаха Тортила из «Буратино». Ее голосом говорит и Вовка в Тридевятом царстве. «Во-первых пирожное, во-вторых конфет, а в-третьих мороженое». Этот список можно продолжать до бесконечности. Мое детство было невероятно солнечным и светлым. Я очень часто слышу за спиной: Кто, интересно, за ней стоит? Почему во времена тотальной толерантности и лицемерия она может позволить себе называть вещи своими именами?

За мной никто не стоит, кроме моего счастливого и честного детства. И многомиллионной страны, в которой для этого детства делалось только самое лучшее. Но было и другое. Трагическое. И это тоже часть меня и моего, как мне казалось тогда, безоблачного детства. Все события, происходившие со страной, происходили и со мной тоже, и я была их участницей, вольной или невольной. Разобраться в степени их трагичности я смогла лишь спустя много лет, когда повзрослела, через многое прошла и осознала смысл многих событий. У бабушки была просто феноменальная интуиция. Она могла посмотреть на человека и понять всё, что он из себя представляет. По каким-то своим ориентирами она определяла его суть, и никогда не меняла первоначальное мнение. И всегда оказывалась права. Кстати, этот её дар передался и мне. Я тоже могу интуитивно предчувствовать события, еще не произошедшие. И никогда не ошибаюсь в людях. Этот дар перешел ко мне по наследству.

Когда на последнем пленуме ЦК КПСС выбрали нового генерального секретаря, бабушка в красках - и не стесняясь в выражениях - высказала всё, что думает по этому поводу.

«Много крови будет на его руках, много бед. Он пришёл, чтобы развалить страну, попомните мои слова».

На дворе стоял безмятежный 1985 год, я пошла в первый класс. Бабушкины слова казались бредом сумасшедшей. Поверить в них тогда было просто нереально. Прошло буквально два-три года, и страна запылала кострами межнациональной розни. Сумгаит, Ош, Тбилиси, Баку, Ташкент. В каждой республике вчерашние братья, друзья, соседи, жившие мирно целых семьдесят лет, грабили и убивали друг друга. Делили власть. Чтобы развалить такую страну, нужна была кровь. Много крови. Это я понимаю сейчас. Совсем недавно я смотрела передачу про Джуну, в свое время известную целительницу. Многие, знающие её лично, вспоминали, как она часто говорила: «Нас – Джуну, Чумака и Кашпировского - держали как трех клоунов, которые отвлекали народ, пока страну буквально раздирали на части». Тогда, в 1985 году, мало кто понимал, что грядет. Тем более что мог понимать семилетний ребенок? Тогда я не понимала вообще ничего. Я просто слушала и впитывала всё, как губка.

Я вернулась из турпоездки со своим классом, мы ездили по Золотому кольцу. Было начало февраля. В коридоре стояли баулы, дверь на кухню, всегда открытая нараспашку, была плотно закрыта. Из-за двери доносился тихий, полный ненависти голос бабушки. Меня удивило, что она к нам приехала. Она не собиралась в Москву раньше лета.

«Пусть в аду горит, меченый чёрт. Пусть провалится в преисподнюю за всё, что сделал. Чтоб ему пусто было, проклятый колхозник. Сколько горя он принёс. Чтоб ему ни дна, ни покрышки. Ни дня покоя путь ему не будет». Папа пытался её успокоить, «Мам, тише, детей разбудишь». После я узнала, что пока она была в поездке, папа пережил свой собственный, маленький ад. Бабушке дали десять минут на сборы, просто пришли и сказали: «Отдавайте ключи». А дальше – переполненные обезумевшими людьми автобусы, аэропорт, самолёт, Ереван. И звонок на домашний телефон: забирайте вашу бабушку. Папа сорвался, прилетел в Ереван, и то, что он там увидел, повергло его в шок. Бабушка сидела среди бесконечной толпы, на чужих баулах, в чужой кофте, потерянная и абсолютно не в себе. Не евшая несколько суток. Одной рукой она прижимала к себе две грампластинки и целлофановый пакетик с документами, в другой судорожно сжимала пачку печенья, которую кто-то ей дал, чтобы она перекусила. Папа так и нашел её, не понимающую, что происходит, забрал и привёз в Москву. Я открыла дверь и то, что увидела, повергло в шок уже меня. Бабушка, всегда аккуратная, отглаженная, ухоженная, с ровной спиной, сидела сгорбившись. Это было первым ударом. Она никогда не сутулилась. А когда сутулилась я, она всегда говорила: «Держи спину ровно, мир не должен лежать на твоих плечах, он лежит у твоих ног».

Она показалась мне крошечной, как воробушек. Моя монументальная бабушка, всегда сильная и уверенная в себе, стала какой-то потерянной, уязвимой. В старой кофте на пять размеров больше, она была в домашнем халате, успела взять только паспорт, сберкнижку и любимые грампластинки, так и вышла к автобусу, увозящему её из понятной и устоявшейся жизни в туманную неизвестность. Кто-то, видимо, пожалел её и отдал свою кофту, чтобы она не замёрзла. Так она и приехала в Москву, растерянная, растрёпанная, непричёсанная и абсолютно седая. Я слышала её голос, понимала, что это она, но не узнавала её. Она всегда красила седые волосы хной, как все бакинские армянки, делала тугой французский пучок, тщательно закалывала его шпильками. Какие бы ни были времена, два-три рубля на маникюр она доставала из-под земли. И меня к этому приучила - руки всегда должны быть в порядке. Маникюрша приходила пару раз в месяц, делала бабушке маникюр, педикюр, выщипывала и красила седые брови, подкрашивала корни волос, ниткой убирала пушок над верхней губой. Я видела бабушку неприбранной только перед самым сном, когда она, сидя перед зеркалом в спальне, вытаскивала из прически все шпильки - получалась внушительная горка. Потом бабуля расчесывала волосы, заплетала тугую косу и ложилась спать. Когда я просыпалась, бабушка уже колдовала на кухне над утренним кофе, причёсанная, надушенная и красиво одетая. Вот почему я была в шоке, когда увидела бабушку совершенно растрепанной. Мы с ней не виделись минимум год. Когда только начались волнения, меня больше не отправляли в Баку, и папа всеми силами пытался уговорить бабушку оттуда уехать. Она упорствовала, верила, что разум победит. Не сразу, но постепенно она рассказала мне, что там творилось. Я пробиралась к ней в комнату тайком, папа запрещал её беспокоить. Я только сейчас понимаю, что она тогда пережила. Что пережили все, кто оказался заложником гнилых политиков и трагической случайности, когда ты оказываешься не в то время не в том месте.

Когда я слышу, как ярые борцы за всё хорошее против всего плохого превозносят этого человека, как в его честь ставятся спектакли, и трепетные актрисы с влажными глазами испуганного олененка, воплощенная совесть нации, рассказывают мне о том, что именно сейчас нам необходим такой герой, мои руки мысленно сжимаются на их шее. И мне не хочется их разжимать. Мне хочется рассказать им про 12 миллионов жертв этой геройской политики по всему бывшему СССР. Про то, как женщин насиловали озверевшей толпой, как убивали детей, как выкидывали на улицы целые семьи, не дав даже десяти минут на сборы, как оскверняли могилы их предков, к которым они уже никогда не смогут вернуться и поклониться. А про геноцид русских в бывших братских республиках не слышали, нет? Как грабили и убивали национальные меньшинства, потому что кто-то сверху сказал: «Так можно». Еще много лет после развала Союза я слышала истории, как люди спасались от вчерашних друзей и братьев, как стояли под автоматами, как снимали с себя последнее - обручальные кольца, крестики, сережки, - лишь бы им дали уйти живыми.