ГОЛОС ЕДЫ

Поговорка «лес рубят, щепки летят» хороша только тогда, когда в эти щепки не превращается древо твоей собственной семьи. Я знаю только про Баку. Но так было по всей стране, и это касалось не только армян, это касалось всех нацменьшинств, которые до прихода этого «меченного чёрта», проплаченного госдепом, спокойно жили себе и в Средней Азии, и на Кавказе. Бабушку не сломил геноцид, революция, предательство отца, война, голод, нищета, унижения. Ее дух всегда оставался крепким. А вот «меченый чёрт» с неграмотной русской речью её сломал. Через год она ушла, так и не смирившись с тем, что её мир потерян окончательно. И всем тем, кто пытается оправдать или возвысить этого демона, я скажу одно: вы не видели мою бабушку, вы не слышали ее рассказы. Сначала попробуйте пережить всё, что пережила она, а потом поговорим. Она никогда не делила мир по национальному признаку. И среди армян было много предателей, и сегодняшний лидер нации тому самое яркое подтверждение. И азербайджанцы протягивали руку помощи. Мир делится только на людей и нелюдей. У меня нет ненависти к каким-то нациям. Есть только ненависть к грязным политикам, играющим судьбами людей для своей выгоды. Бабушки больше нет, давно нет. Но она оставила мне в наследство самый прекрасный и волшебный мир. Абсолютно реальный и правдивый. И я очень стараюсь бережно его хранить.

*

Каждый раз к приходу Ники бабушка готовила хапаму – особенную еду. Они сидели на кухне, ели, пили кофе и тихо говорили о чем-то своем. Меня бабушка выпроваживала в комнату, ставила пластинку с «Чиполино» или какой-нибудь другой сказкой. Выдавала мне раскраски, альбомы и карандаши. В её представлении я должна была слушать пластинку и рисовать. Но я никогда не подчинялась чужим представлениям, даже бабушкиным. Я нахально подслушивала их разговоры. Бабушка громким шёпотом говорила: «Никогда никого не слушай, живи сердцем! Кто они такие, чтобы тебе указывать?! Куриные мозги. Не обращай внимания на наветы, иди на встречу судьбе!». Прошло несколько лет. Бакинские события, развал Союза. Бабушка уже жила с нами в Москве. И однажды достала маленькую черно-белую глянцевую фотографию. С трещинками и потертыми загнутыми уголками. На фотографии - семья в каком-то парке, на заднем плане аттракционы, карусели, чёртово колесо. Муж, жена и маленькая девочка, лет двух.

- Помнишь Нику?

Киваю. Еще раз смотрю на фото.

- Это ОНА???

Женщина на снимке светилась счастьем. Модная стрижка, модный костюм из варенной джинсы... Та самая Ника, потухшая, с вечным пучком, в свитерах и длинных мешковатых юбках. И совершенно новая женщина с новым мужем и ребенком. Контраст был поразительным

- Баааа! Это что, все твоя хапама?

- Дебильные вопросы не задавай, да!

*

Прошло много лет. Но я до сих пор верю, что еда заключает в себе волшебство. Которое мы творим сами. Это любовь, которую мы вкладываем в каждую ложку борща. Каждодневный благословенный труд, который меняет жизнь. Масло, чтобы все шло как по маслу. Мед чтобы убрать горечь из сердца. И дать вам силы для нового счастья.

РЕЦЕПТ ХАПАМЫ

НАМ НАДО:

Тыква «карета» - 1 шт., 2,5-3 кг.

Рис – 1 стакан.

Шафран – 1 ч.л.

Куркума – 1 ч.л.

Кориандр молотый -1/2 ч.л.

Чеснок – 1 головка.

Мёд – 2 ст.л.

Коньяк – 50 мл.

Масло сливочное – 50 гр.

Курага – 10-12 шт.

Чернослив – 10 -12 шт.

Финики – 10 шт.

Изюм – 1 ст.л. с горкой.

Подготовка:

Я делаю хапаму в три этапа. Еще с вечера накануне тщательно мою сухофрукты и заливаю их тёплой кипячёной водой. Оставляю на 30 минут, затем обсушиваю полотенцем и заливаю коньяком.

Тыкву мою, отрезаю крышечку, ложкой выскребаю мякоть, добавляю внутрь соль и перец и растираю руками по всему объему. Оборачиваю фольгой, ставлю на противень и отправляю в разогретую до 200 градусов духовку на 20 минут. Нужно, чтобы тыква немножко «осела». Это тоже делаю с вечера. Всю ночь тыква стоит в фольге, а сухофрукты в коньяке.

Дальше делаем так:

Берем стакан кипятка, разводим в нём шафран, куркуму и мёд. Рис тщательно промываем - я беру длинозёрный, пропаренный. Засыпаем промытый рис в тыкву слоями: слой риса, на него - сухофрукты, снова слой риса. Сливочное масло разрезаем на восемь кусочков, кладем по 2-3 кусочка на каждый слой риса. В центр кладём головку чеснока и утапливаем его в рис. Заливаем всё водой со специями, накрываем тыкву крышечкой, заворачиваем в фольгу и отправляем в разогретую до 180 градусов духовку на один час. За 10 минут до готовности фольгу можно снять, чтобы тыква подрумянилась.

Разрезаем на дольки и едим с удовольствием.

ГЛАВА 4.

ПАПА

Папа родился 23 декабря 1945 года. Как главный герой фильма «Москва слезам не верит». Гоша, он же Гога, он же Георгий Иванович. На все мои попытки узнать, где мой дедушка, папа перенаправлял меня к бабушке. Я знала, что бабушка с дедушкой развелись задолго до моего рождения. Но мне было непонятно. Маминого папу я знала, но где тогда папин папа? Он точно был жив, но почему-то не общался ни с сыном, ни с внуками. О том, что бывший бабушкин муж мне не дедушка, я узнала от папы., когда мне было лет двадцать. Оказалось, что папа — это плод страстного романа бабушки с каким-то армянским чиновником. Роман продолжался несколько лет, оба были несвободны. Видимо, это было действительно из ряда вон выходящее, запредельное чувство. Мне трудно представить, чтобы моя бабушка забыла про макардак из-за банальной интрижки. Это должно было быть что-то по-настоящему выдающееся и умопомрачительное.

Когда бабушка узнала, что ждет ребенка, она ушла от мужа. Снова в никуда. Жила очень бедно, её положение усугублялось еще и тем, что теперь она была не одна. У нее появился грудной ребенок. Спустя какое-то время она была вынуждена отдать его в детский дом. Она, конечно же, часто к нему приходила, навещала, никогда от него не отказывалась. И как только у неё выправилась жизнь, сразу забрала его к себе. По поводу точных дат – тут показания расходятся. У папы они были одни, у бабушки другие. В любом случае, то обстоятельство, что папа вырос в детском доме, наложило сильный отпечаток на всю его жизнь. Я с детства слышала: «Я рос один, никто и никогда за меня не заступался. Поэтому я хотел, чтобы у меня было много детей и чтобы вы стояли друг за друга горой». Он, как и бабушка, был человек непростой и противоречивый. С одной стороны - невероятно упрямый, если не сказать упертый характер. Мало того что армянин, так еще и козерог. Не то чтобы с ним нельзя было поспорить или сказать слово поперек - можно. Просто это бесполезно. Хоть ты обспорься, в твоей жизни не изменится ровным счетом ничего. Будет так, как он сказал. С другой стороны, папа – очень добрый и отходчивый. Любимец женщин, душа любой компании. Он был невероятно харизматичным, обаятельным и умел расположить к себе любого, от профессора до слесаря. И со всеми вмиг находил общий язык. Я стопроцентная папина дочка. С детства самая лучшая, самая красивая, самая крутая. Единственное, что его огорчало - тотальное отсутствие у меня музыкального слуха. Он делал множество подходов к снаряду, пытаясь этот слух во мне обнаружить. Мучил меня, мучился сам. Успокоился году в 1988 или 1989. На большие экраны вышел фильм «Кинг-Конг». Рядом с нашим домом был кинотеатр «Красная Пресня», и мы бегали смотреть этот фильм раз десять, не меньше. И когда папа в очередной раз потерпел прилюдное фиаско - он два месяца выучивая со мной все песни из классической программы поступления в музыкальную школу, а мне дали песню из невыученного репертуара, и я, как говорится, поймала белый лист, - то выдал сакраментальную фразу: «Нет, тебе не медведь на ухо наступил, тебе Кинг-Конг на ухо наступил». То есть, ухо, оттоптанное медведем, папа еще мог бы реанимировать, но против Кинг-Конга даже он был бессилен. После этого папа слегка успокоился и оставил попытки дать мне практическое музыкальное образование, ограничившись теорией.

Мы с папой были самыми большими друзьями. Не знаю, как это получилось, но так было заведено с детства, буквально с пелёнок. Мама рассказывала, что, когда меня принесли из роддома, я весила 2,56 килограмм. И помещалась буквально на двух ладонях у папы. Мама боялась менять мои обкаканные пеленки, боялась что-нибудь мне ненароком сломать. Поэтому процесс подмывания и пеленания мог длиться целый час.

Тазики с градусниками, чтобы водичка точно была тёплой, ватка, полотенчики, грелка. Грелка была особенно необходима, если учесть, что я родилась в середине июля в Москве, а не в начале января где-нибудь на Сахалине. Папа долго смотрел на это представление, и когда в очередной раз мама разложила пеленки, просто взял меня, положил животом на свою ладонь, по словам мамы, как курёнка. Второй рукой открыл кран над ванной и подставил мою попу под струю воды. Переложил меня на спину и повторил процедуру. Потом завернул меня в пеленку и отнес в кроватку. Мама рассказывала, что я начинала орать как резаная, стоило ей только дотронуться до меня как-то не так. Она с ужасом смотрела, что будет дальше. И каково же было её удивление, когда после такой экзекуции я спокойно уснула и даже не пикнула. Видимо, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Ну или уже с пеленок я прекрасно понимала, что спорить с козерогом или показывать ему свой характер - заведомо бесполезно.

У нас с папой были свои собственные со-настройки, мы чувствовали друг друга всем существом, на клеточном уровне. Мои первые осознанные детские воспоминания: мне года три, я сижу на детском стуле - помните, были такие раздвижные стулья, которые превращались в столик? - и папа мне рассказывает, как он чинил машину. Карбюратор, сальник, мотор, шланг, аккумулятор. Позже, когда я подросла, он часто рассказывал мне о том, как прошел его день, как он встречался с дядей Сашей или дядей Сережей, какие у него планы на ближайшее будущее. Когда мне было лет двенадцать, я ждала папу с работы. Работал он много, приходил домой поздно. Мама, умаявшаяся за день, ложилась спать, оставив ужин на плите. Папа мог разогреть его сам, но, уже лёжа в постели, часов в одиннадцать, а то и в двенадцать ночи, я специально щипала себя под одеялом, чтобы не заснуть и дождаться, когда у входной двери послышатся шаги, забренчат ключи и щелкнет замок. Осторожно, чтобы никого не разбудить, я сползала с постели и на цыпочках кралась на кухню. Папа, замотанный и уставший, стоял у окна и набивал табак в трубку. Я ставила на плиту чайник - тогда у нас не было электрических, - деловито брала половник и переливала суп из большой кастрюли в маленький эмалированный ковшик. Как учила мама, чтобы не греть всю кастрюлю. Потом я подходила к папе сбоку и обнимала, а он клал мне руку на плечо и прижимал к себе. Эти несколько минут, пока грелся суп, мы стояли, обнявшись, смотрели в окно, и весь мир принадлежал только нам двоим. Потом я нарезала хлеб, ставила на стол тарелку с едой, и пока папа ел, мы болтали. Я рассказывала, как дела в школе и хвасталась оценками. Он тоже что-то рассказывал. Я могла рассказать ему абсолютно всё, он всегда был на моей стороне. Советовал, как лучше поступить в той или иной ситуации, поддерживал, когда нужно, вытирал мне слёзы, но чаще всего говорил: «Иди и обмишурься, так быстрее научишься». На самом деле он говорил другое слово, но оно не сильно красивое.

Папы уже давно нет, но он со мной до сих пор. Его музыка, его вера в меня. Иногда он меня не понимал, ведь мы полные противоположности: он - козерог, я - рак. Он логика и рациональность, сдержанный, выверенный, все эмоции спрятаны, любую нужно вытаскивать клещами, что практически невозможно, когда он не хочет их показать. Семь раз отмерь, один раз отрежь – это про него. Я абсолютная вода, эмоциональная, бурлящая, кипящая, часто переливающаяся через край. Я могу семь раз отрезать, ни разу не отмеряя. А зачем? Я часто ловила на себе его задумчиво-удивлённый взгляд под приподнятыми бровями. И никогда не думала, что спустя много лет после папиного ухода я снова увижу этот взгляд. Но на лице абсолютно другого человека.

Я уже месяца три работала в московском представительстве мэрии Еревана, лет двадцать назад было такое в Москве. И не абы кем, а советником по культуре. Ни дня не жившая в Армении, не знающая ни слова по-армянски - и советник по культуре! У меня была визитка с золотым гербом, и я гордилась собой до поросячьих соплей. Когда папа спросил, как я туда попала, я ответила: «Позвонила в звонок». Это чистая правда. Я шла к метро, увидела знакомый герб. И позвонила в дверной звонок с вопросом «А чем вы тут занимаетесь?».

Представительство только открылось, о нем почти никто не знал, и посетителей встречали с интересом. Звонок был громким, на шум вышел сам глава представительства. Я сейчас вам опишу, как я выглядела, и тогда вы поймете, что меня ну никак не должны были взять на работу в такое место. Я ехала на рынок, одетая в стиле «жили мы бедно, а потом нас ограбили». Старые кроссовки, спортивные штаны, сумка-кенгуру и пальто на три размера больше. Вернее, пальто правильного размера, просто тогда была такая мода. Образ довершали связанные мамой шапка и шарф. Девушка-мечта. Когда мне открыли дверь, даже моё запредельное самомнение ухнуло куда-то в пятки. Всё было в дорогом кремовом мраморе. Кожаные диваны, стеклянные двери. Я стояла у подножия мраморной лестницы, глава стоял наверху. Очень символично. Мы поздоровались. Он представился, и спросил кто я такая.

- Я Ануш, - ответила я, не придумав ничего умнее.

Он усмехнулся и сказал, что это многое объясняет. Меня проводили в его кабинет, мы поговорили. Я пригласила его в посольство. Армянское естественно. Сейчас объясню. Всю свою сознательную жизнь я была московской армянкой. Единственной армянкой не только в классе, но и во всей школе, единственной армянкой не только в доме, но и во всём дворе. Но папа не очень хотел, чтобы я жила в Армении или общалась с армянами. С любыми, хоть из Баку, хоть из Тбилиси, хоть из Еревана. Он уехал из Баку в конце 1960-х годов, сначала в армию, потом уже в Москву. Приезжал в родной город, встречался с друзьями, но вернуться точно не хотел. И мне говорил: «Ты там не сможешь. Должно случиться что-то удивительное, ради чего ты туда переедешь». Для меня Армения с детства – волшебная, удивительная и немного запретная страна. И когда я стала совершеннолетней, все мои помыслы были только о том, как туда попасть. Запретный плод сладок.

По воле судьбы я познакомилась с Гагиком Габриеляном - царство небесное, - который работал в посольстве. И на общественных началах раз в месяц помогала ему делать там вечера. Мне за это не платили, но я была счастлива хотя бы немного побыть со «своими», прикоснуться к этой великой культуре. Хотя бы на пару часов в месяц стать её частью. Мне было двадцать пять лет, я впитывала всё, как губка. И вот на один из таких вечеров в посольстве я и пригласила главу представительства. Я не знаю, что он тогда во мне разглядел. Но через неделю он пригласил меня в представительство и сказал: «Вот стол, вот компьютер. Зарплата 200$, но это пока. На испытательный срок. Работаем?». Я была на тридцать седьмом небе от счастья. И безумно гордилась собой. Я была готова работать даже бесплатно, только за саму идею. Быть нужной Армении. Выступать от её имени. И вот, когда папа узнал, что я уже три месяца - советник по культуре в представительстве мэрии Еревана, он задал только один вопрос: «Как ты туда попала?». Просто для понимания: при всей своей невероятной щедрости, гостеприимстве, общительности – армяне очень закрытая нация. Они мало кому по-настоящему доверяют. Слишком много боли, предательства и несправедливости было в их истории. Поэтому ты либо свой - друг, сват, брат, - либо с тобой ничего непонятно. И просто так на такие должности не берут. Ты должна быть своя - дочь, жена, сестра, любовница на худой конец, - либо за тебя должны поручиться. Или заплатить. Ну или ты должна быть настолько невероятной и гениальной, настолько полезной армянскому народу, что тебя и вправду берут на работу не за красивые глаза, а за неоспоримые заслуги. Никаких неоспоримых заслуг у меня не было и в помине, и я не была чьей-то дочерью, сестрой или женой. За меня точно никто не поручался и не платил. Что остаётся? В предположении папы – как раз тот самый худой конец. А по факту – моё фантастическое везение и доля здоровой наглости. Когда я сказала, что просто позвонила в звонок, папа сделал брови домиком и произнес: «Либо я отстал от жизни, и чудеса случаются, либо я чего-то о тебе не знаю».

Видимо, это какие-то мои собственные настройки и взаимоотношение с миром. Работая в мэрии и в посольстве, я никогда не пыталась выкручивать себе бонусы. Вся моя работа – только на благо Армении. И мне как юродивой прощалось то, что не прощалось остальным. Спустя почти двадцать лет мне было нужно сделать в посольстве вечер армянских вин, и моя подруга, которая долгое время работала в администрации президента России, спросила:

- А кто тебя туда пустит? У тебя есть контакт»

Я сначала не поняла вопрос.

- Какой контакт? Кто меня пустит куда?

Она пояснила:

- Это же посольство. Согласования. Протокол. У тебя есть контакт, кто даст тебе зелёный свет?

И тут я, мягко скажем, удивилась. Кто меня пустит? В посольство? Которое работает на благо людей, на укрепление связей между народами? Когда до меня дошел смысл её вопроса, моё возмущение взлетело до небес. Это не я ненормальная. Это люди во многом сильно подменяют понятия. Это ПОСОЛЬСТВО ДЛЯ ЛЮДЕЙ. А не люди для посольства. И кто это такой важный, кто не пустит меня в дом Лазарева, который был построен не для чиновников и послов. А для людей. Подруга покрутила пальцем у виска и сказала: - Ну-ну.

Я даже не стала ей ничего объяснять. Вечер в посольстве я сделала. Меня зовут Ануш. И это многое объясняет. Папа часто удивлялся моей способности приземляться на все четыре лапы. Как у кошки. Его непробиваемая рациональность сопротивлялась долго. Но потом даже он смирился и просто направлял мою энергию в нужное ему русло. Мы были очень крутой командой. Земля и вода. Он меня заземлял. Я вносила в его четко выверенную жизнь немного эмоций и элемент неожиданности.

Он был человеком очень непростым. И всегда жил так, как ему было удобно и как он считал правильным. Вот, например. Папа приехал с дачи по своим делам. Я уже училась в институте и одновременно работала. Поэтому дома жила одна. Вся остальная семья была на даче. А папа приехал в Москву на неделе, ему нужно было в больницу. У нас тогда отключали горячую воду. На работу я ушла рано и не увидела объявление на двери подъезда, что сегодня горячую воду дадут. Иначе не замочила бы бельё в ванной, а дождалась бы горячей воды. Приехал папа, увидев объявление, на всякий случай открыл кран с горячей водой. Наверное, он рассуждал так: чего постоянно бегать проверять? Он же услышит, когда пойдет вода. Нет чтобы отвести кран в раковину! Но, видимо он решил, что, когда вода из крана будет хлестать по пододеяльникам и простыням, он её сразу услышит. Видимо, понадеялся на свой музыкальный слух, он же духовик, тромбонист, все дела. Тут не поспоришь.

Когда я прибежала домой - а чтобы вы понимали, у меня были куплены билеты в БЗК, и я, отпросившись с работы пораньше, примчалась домой быстро переодеться, - я была не готова с порога наступить ногой в воду. Духовик дрых без задних ног. И следующий час своей жизни я провела на карачках, ползая по квартире и собирая воду в вёдра. Я стянула все покрывала и пледы с диванов и кроватей, и возила ими по полу, чтобы они впитывали воду, отжимала их в вёдра, и снова ползала и вытирала. Когда в начале восьмого вечера я уже насухо вытирала пол в коридоре, из родительской спальни вышел заспанный папа, окинул сонным взглядом масштаб трагедии и, глядя на моё пылающее кострами революции лицо, невозмутимо сказал: «Ну наконец-то ты в кои-то веки как следует вымыла пол».

Это мой папа. Возмущаться, негодовать, злиться – бесполезно. Себе дороже. Если он решил, что в его косяках виновата ты, тебе проще согласиться. Он будет решать, что правильно и что неправильно, на том простом основании, что он мужчина. Помните, он же Гоша, он же Гога? Не зря папа и персонаж Алексея Баталова родились в один день. Всякий раз, когда я пыталась качать права, он молча подводил меня к окну нашей квартиры на пятом этаже, указывал на мусорные баки внизу и говорил:

- Видишь картонную коробку от холодильника?

Я кивала. Он продолжал:

- Идёшь на помойку, берешь эту коробку, можешь взять себе подушку и одеяло из дома, я разрешаю. Утюг не отдам. А дальше – живи в этой коробке по своим правилам. Корми себя сама, стирай одежду где хочешь, уроки делай где хочешь, живи как хочешь. Но пока ты живешь в моём доме, ты живёшь по моим правилам. Хочешь жить по своим – тебе вон в ту коробку.

Жестко? Да, бесспорно. Но если вы отец большой армянской многодетной семьи, вы не имеете права быть мягким. Иначе ваши же любимые чада раздерут вас на тысячу мелких клочков. Только спустя много лет я осознала и его мудрость, и его терпение. Его смирение и ответственность перед жизнью и перед нами, его детьми. Которых он хотел, которых любил беззаветно, и которым очень многое прощал. В которых обрел и свой дом, и свой мир. Я осознала всю его любовь и всё, что он делал для нас, даже не делая ничего, одним только своим присутствием рядом. На тендере в одной большой компании я заранее знала, что моя фирма не выиграет, но пришла, потому что так надо. И сидя за большим столом, в присутствии представителей еще трех компаний, одна из которых, как уже было ясно, станет безоговорочным победителем, я случайно прокомментировала музыку из колонки. Шло обсуждение музыкальной части, и заместитель главы компании, рассказывая про солиста, новую звезду, сказал, что это новый Гленн Миллер. Солист был трубачом. И я на автомате, даже не осознавая, что говорю это вслух, заметила, что в таком случае он должен быть тромбонистом, а не трубачом. Потому что Гленн Миллер был тромбонистом. За столом воцарилась гробовая тишина. Глава концерна посмотрел на меня заинтересованным взглядом. Попросил умную колонку Алису поставить его любимый трек и не моргая смотрел на меня: ну-ка проверим, как девушка разбирается в джазе. Я проклинала себя и свой язык и готова была провалиться сквозь землю. Я же по-прежнему не отличу «ми» от «ля». Когда зазвучала музыка, я опустила глаза, пытаясь сосредоточенно слушать. На меня смотрела вся переговорная в количестве десяти человек. Под ложечкой засосало, сердце стучало где-то в носу. Зазвучала очень знакомая мелодия, я сделала глубокий вдох. Память вернула меня в моё детство, на Шелепиху. Я увидела наш дом, нашу маленькую комнатку в коммуналке. Увидела подоконник, на котором стоял проигрыватель и рядом стопкой лежали пластинки. Мне очень живо представился конверт: на черном фоне крупным планом - лицо афроамериканца, который играет на трубе. Я открыла глаза и произнесла в гробовой тишине: Майлс Девис. Король блюза. Тендер выиграла моя компания. Хотя моей личной заслуги в этом нет. Мой папа вложил в меня столько любви и тепла, столько знаний, но и требовал от меня очень много, так что волей-неволей должна соответствовать. Даже теперь, когда его больше нет с нами, он вытаскивает меня за ширку из самых непростых ситуаций. Оберегает и помогает.

По забавной случайности именно музыка Майлса Девиса звучит в фильме «Сбежавшая невеста». В эпизоде, когда героиня сама не знает, чего хочет и в каком виде любит яйца. Когда-то в юности, в момент моего наивысшего неприятия и армянского мира, и всех этих устоев, я выпалила папе:

- Я замуж за армянина не выйду никогда, даже не мечтай. Пропадите вы все пропадом с вашими макардаками.

Папа внимательно на меня посмотрел и сказал:

- Я подожду. Вот увидишь, что так и будет.

И очень подробно описал мне моего будущего избранника. У отцов с дочерями особенная связь. Девочка приходит в род отца, чтобы его усилить. И решать задачи именно отцовского рода. Я знала это с юности, когда увлеклась эзотерикой. И тогда же, лет двадцать назад, я сделала свою первую натальную карту. Тогда мне, неофиту, было абсолютно непонятно, что говорит мне астролог. Пять лет назад я снова сделала себе натальную карту: время идет, планеты движутся, и я уже знала об астрологии гораздо больше. Комментируя мой гороскоп, астролог сказала, что моя кармическая задача – Козерог. Я должна усиливать в себе его положительные черты - логику, рациональность, последовательность, структурность, упорство, приземлённость, - то есть те качества, которые у меня на нуле или в минусе. Тогда, пять лет назад, я не стала ничего уточнять, решив, что кармический козерог, с задачами которого я пришла в этот мир – это мой папа. В этом году я сделала новую карту у другого астролога. Она очень подробно разъяснила мне каждый вопрос, связанный с работой, деньгами, здоровьем - попадание было стопроцентным. Когда мы дошли до личной жизни, она стала описывать человека, прописанного в моей карте - его характер, склад ума и даже род профессиональной деятельности, - и у меня по спине побежали мурашки. Она описала мне точную копию человека, которого мне напророчил отец. Я переваривала эту информацию несколько дней, и, что греха таить, старательно искала нестыковки. «Не может быть», - говорила себе я, находя очередное подтверждение. Похоже, мне было не отвертеться. Как говорится, от судьбы не уйдешь. Я часто в шутку говорила, что козероги - это моя карма. Я их не понимаю, они меня раздражают своим пессимизмом, своей подозрительностью, своим занудством и дотошностью. Я не понимаю, зачем дезинфицировать мыло и искать пятна на Солнце. Я знаю, о чем говорю: меня с детства окружали козероги, друзья, подруги, учителя, начальники. Но справедливости ради надо сказать, что эти люди - очень преданные, с большим сердцем, умеющие дружить, как мало кто умеет. Как оказалось, моя шутка про карму - не шутка. С того момента, как полгода назад мне сделали новую натальную карту, мне стало совсем не смешно Я прошла все стадии: непринятие, гнев, отрицание, опустошение, смирение. Да, я смирилась. Потому что надо жить дальше, а снова ходить по кругу - бессмысленно. Я наконец поняла всю логику и всю закономерность событий. Всё было так, как должно было быть. Да, я встретила отцовское «благословение» в реальной жизни. И моё отношение к нему сразу, по умолчанию, было запредельно доверительным. Потому что я сразу его узнала. Вернее, его узнала моя душа. А душа проходит много жизней, она гораздо мудрее нас. Меня совершенно не интересовало, кто и что про него говорит. Я знала, какой он на самом деле. Я приняла его безоговорочно и безусловно. У меня было чувство, что я нашла не только его, я нашла себя. Позже я заново переосмыслила тот этап моей жизни. У меня словно открылись глаза, и всё встало на свои места. Я поняла, откуда было это доверие, почему именно этому человеку я рассказывала о себе столько всего, почему ни с кем из моих друзей я не позволяла себе и сотой доли того, что разрешала себе с ним. Объяснение очень простое. Так было записано на скрижалях вечности. С этой записью я пришла в мир. Я приняла это и успокоилась. Да, о многом я сожалею. Если бы я тогда знала то, что знаю сейчас, мне было бы легче. Но тогда меня унесло к ложным берегам самокопания, а потом, закономерно, началась великая буря. И всё стало неважным, кроме одного. Выжить. Суть бури не в самой буре, а в том, что, пережив её, ты уже не будешь прежней. В этом и заключался урок. Который я тогда не усвоила.