ГОЛОС ЕДЫ

…….

Вкус Москвы для меня с детства чётко распределён по районам. Конечно, я начну с Красной Пресни. В этом районе я родилась и выросла, в нём прожила всю свою жизнь. Вкус Пресни - это в первую очередь вкус горячего белого нарезного хлеба по 13 копеек, который пекли на Пятом хлебозаводе имени Василия Зотова. Сейчас на том месте - огромный премиальный жилой комплекс и музей концептуального искусства Зотов-центр. В моём детстве на месте нынешнего серого забора стояли гаражи соседнего НИИ. Совершенно безбашенные подростки, мы забирались на крыши этих гаражей и спрыгивали на территорию завода. Нам было 12-14 лет. Неокрепшие мозги, подстрекаемые гормонами, искали приключений на то самое место, которое после таких приключений частенько бывало поротым. Завод был старый, цвета нынче модной пыльной розы, с огромными, распахнутыми настежь окнами. Летом наружные стены мыли из поливальных машин, а чаще всего - просто из шланга, и куски отваливающейся от старости краски летели во все стороны, как лепестки … той самой, пыльной розы.

Запах свежеиспеченного хлеба заполнял собой всё пространство, его было слышно еще от светофора у воинской части, а при сильном ветре - и вовсе от остановки, где теперь располагается клуб «16 тонн». Сейчас уже нет таких запахов. Сейчас в пекарнях пахнет слоёным тестом, корицей, ванилью, молотым кофе, иногда подгоревшим молоком, но такого тёплого, уютного, честного хлебного запаха больше не производят. В детстве мы спрыгивали с гаражей прямо перед цехами с готовым хлебом, рядом с проходной. В неё заезжали грузовые машины, останавливались у открытых окон, и заводские грузчики закатывали в кузова деревянные стеллажи с хлебом. Очень часто загруженные машины стояли с незакрытыми дверями, и пока водители расписывались в накладных, мы с друзьями тырили хлеб с нижних полок, прямо из грузовиков. Иногда мы хватали хлеб через окно - стеллажи стояли почти впритык. Зачем мы так делали, вопрос риторический. И потом, если бы вы хоть раз попробовали горячий - я настаиваю, именно горячий, дымящийся, упругий, мягкий, сладкий, прямиком из пекарни - хлебный мякиш, вы бы не задавали таких вопросов. Вы только представьте: берешь батон хлеба и сначала перекидываешь его из руки в руку, как печёную картошку - вот какой он горячий. Потом разламываешь его пополам, и тебе прямо в нос ударяет жаркий, манящий, сытный запах свежего хлеба. Мы не были хулиганами или сиротами, мы росли в хороших, благополучных семьях. Я даже не вспомню, кто показал нам дорогу к заводу по крышам гаражей. Но в моем детстве на протяжении нескольких лет раз в два-три месяца - особенно на каникулах - мы неизменно наведывались на хлебозавод. Если везло, на проходной дежурила нормальная смена, которая выпускала собак только на ночь. Это давало нам шанс добежать до дальних окон. Там были кондитерские цеха со сдобой: калорийные булочки с изюмом и орехами, московские плюшки с подгоревшим сахаром, ржаные лепёшки, творожные коржики и - моя особенная любовь - простые сдобные рогалики. Их надо было есть так: цепляешь рогалик за запечённый, закрученный язычок посередине и разматываешь его, как слоёное тесто. Эти рогалики были божественно вкусными, с плотной, маслянистой, поджаристой корочкой и нежнейшим, как пух, мякишем. Нас узнавали работницы завода, улыбчивые, корпулентные дамы в белых халатах и белых накрахмаленных марлевых «кокошниках». Завидев нас издали, они махали руками, подзывали к себе и угощали хлебом или булками. Иногда нас привлекали к труду: хотите хлеба, помойте полы. И мы с удовольствием - я настаиваю, именно с удовольствием - надраивали полы в цехах. А за это нам давали с собой по три-четыре батона свежего хлеба, завернутого в большие серые бумажные листы. Я лопалась от гордости, принося домой этот кулёк, и на мамины вопросы, где я это взяла, с достоинством отвечала – заработала. В самом начале 1990-х годов на заводе сменилось руководство, и охрану поставили посерьезнее. Я хорошо помню свой последний визит на завод. Еще бы не помнить! Нас поймали и вызвали милицию. Тогда я впервые поняла, что детство закончилось, и всё уже не будет как прежде. На смену инфантильности и беспечности советской эпохи пришел равнодушный капитализм. Тогда я первый и последний раз в жизни оказалась в детской комнате милиции, откуда меня вызволил бордовый от стыда папа. Это был предпоследний раз, когда он меня выпорол как сидорову козу, что никак не отразилось на моей бесконечной любви к хлебозаводу и к моему прекрасному детству на Красной Пресне. С этим районом у меня связано слишком много воспоминаний. В сквере у метро «1905 года» у памятника Ленину меня принимали в пионеры. В парке «Красная Пресня» я впервые поцеловалась. В магазин «Башмачок» на Трехгорном валу мы ездили покупать обувь. Он располагался за нынешним «Макдональдсом», которого в моем детстве не было и в помине. В кулинарии рядом с остановкой «Улица Анны Северьяновой» продавались умопомрачительные корзиночки из песочного теста с белковым кремом и грибочками. Белковый крем был чуть кисловатый, в меру сладкий и тянулся, как патока. На Прудах была ещё одна кулинария - в жёлтых двенадцатиэтажках, - где делали фантастическое пирожное «Картошка». Сейчас эти дома уже не жёлтые, их заделали плитами.

Ещё одно яркое воспоминание из детства…. Зима, вечер, на выходе из метро «1905 года» темно. Это середина 1980-х, когда фонари работали очень условно. В те времена в моём городе не было такой иллюминации, как сейчас. Мы с папой прошли метров пятьдесят и уперлись в толпу народу. Я испугалась. Мне показалось, что это очередь на троллейбус, и мы будем стоять в ней до утра. А зимы в Москве моего детства были совсем не европейские. И чтобы согреться в ожидании общественного транспорта, мы прыгали на месте, хлопая себя по бокам. Женя Лукашин, герой классики советского кинематографа «Ирония судьбы, или с лёгким паром», делал зарядку, оказавшись на улице в новогоднюю ночь, не только для того, чтобы выгнать хмель - там действительно был собачий холод. Оказалось, это очередь за фейхоа. Южные люди из братской республики выгрузили деревянные ящики прямо на асфальт и торговали с рук. Папа взял меня за шарф. По скользкому льду я семенила за ним, как Пятачок за Винни-Пухом. Мы подошли к началу очереди, и папа сказал пару слов продавцу на своём родном языке. «Оооо, земляк»! Нам тут же насыпали в пакет половину ящика неизвестной мне зелёной ягоды. Там же продавались айва и гранаты, но их никто не видел, потому что они были заставлены ящиками с фейхоа. Папа отодвинул эти ящики, с деловым видом понюхал и выбрал несколько штук айвы и гранатов, каждый, как мне тогда казалось, - размером почти с мою голову. Уже сидя в троллейбусе, папа дал мне попробовать фейхоа. Да, прямо так, грязным, немытым. Протёр платком и протянул мне. Я сидела у заледеневшего окна, оно всё было покрыто причудливыми, хрустальными снежными узорами. В моём детстве салоны троллейбусов, автобусов и трамваев не отапливались так, как сейчас, и окна промерзали изнутри. На них нужно было подышать и оттаять себе маленькое окошко в мир. А еще можно было сжать кулачок и приложить его к стеклу согнутым мизинцем. На стекле отпечатывалась маленькая ножка. Потом ты пять раз тыкаешь сверху указательным пальцем, и получается законченная «картинка – ножка младенца. В тот вечер, оттаяв себе кусочек стекла, я впервые в жизни ела фейхоа и до сих пор чувствую этот вкус у себя на губах. Вкус невиданной, экзотической, пряно-вяжущей, сладковатой ягоды, чем-то отдалённо напоминающей и клубнику, и ананас, и незнакомую мне тогда маракуйю. Я сидела в теплом салоне и смаковала чудесный вкус, за окном падал снег, и это были мгновения самого уютного, теплого, чистого детского счастья. Рядом сидел папа, мы ехали домой, где мама уже приготовила ужин. А после ужина мы будем пить чай и смотреть диафильмы. Те фейхоа папа прокрутил через мясорубку вместе с сахаром. И всю зиму мы пили чай с этим деликатесом. А с айвой папа несколько раз делал плов, это было ум отъесть как вкусно. Мы тогда жили на Шелепихе и в основном ели простую еду: макароны по-флотски, щи, сосиски с картофельным пюре, котлеты с гречкой. Долму, хашламу, лобио готовили по праздникам или в редкие папины выходные. Поэтому плов с айвой или варенье из фейхоа были в диковинку, мы уплетали их так, что за ушами трещало.

Кстати, это ответ на злободневный вопрос, как заставить детей хоть что-то есть. Недавно смотрела интервью какой-то экспертки из поколения зумеров, которая с умным видом рассуждала о том, что в советское время был культ еды, потому что не было других развлечений, и был дефицит всего. Дом, работа, проверить у детей уроки, приготовить ужин, посмотреть программу «Время» - вот и вся жизнь. Совершенно нелепое утверждение. Теперь нет дефицита, полки магазинов ломятся от продуктов питания и готовой еды, и я утверждаю, что еда превратилась в культ именно сейчас. Сейчас, когда есть гигантский выбор, а не тогда, когда он был очень скромным. В моём детстве почти не было толстых детей, мы очень много двигались. Мы ели всё: и макароны, и суп, и компот, заедали их пряниками и бежали гулять. Сейчас у каждого третьего ребёнка есть проблемы ЖКТ. Потому что все доступность рождает другой дефицит - ума и совести. В моём детстве стандарты качества регулировались государством, а сейчас государство самоустранилось, отдав бразды правления в руки частных предпринимателей. Результат налицо, в прямом смысле слова. Прошу прощения за это лирическое отступление, но всякий раз, когда кто-то пытается очернить моё чудесное, честное и очень счастливое детство, во мне просыпается даже не Баба Яга, а Тони Старк, готовый без устали разить злодеев лазерным лучом. Нам долго внушали, что мы жили бедно и отстало, но это неправда. И я имею право это утверждать.

На Красной Пресне было еще много вкусняшных мест. Чего стоит один гастроном на площади Восстания, в той самой высотке, возле метро. Помните фильм «Москва слезам не верит»? Часть эпизодов снимали именно там. Я до сих пор помню тяжелые, массивные двери, которые открывались так неторопливо и вальяжно, словно позёвывали от многолетней усталости. Там была роскошная кулинария, где продавались волшебные жареные пирожки с мясом, узенькие, как пальчики, почти цилиндрической формы. Они назывались «Московские». Их продавали и в кулинариях, и на улицах - привозили в больших металлических бидонах и клали на квадратную бумажку. Один пирожок стоил десять копеек. Господи, это было так вкусно, особенно когда они были горячими. Отдельный кайф - есть их на морозе, я их заглатывала, как голодный удав. И ещё: краковская колбаса, которую мы покупали в этом роскошном мраморном дворце, почему-то была вкуснее, чем точно такая же, но купленная в «Стекляшке» у дома на Шелепихе. В том гастрономе даже обычный сахар-рафинад был вкуснее и слаще, а простой черный чай в гранёных стаканах с металлическими подстаканниками - в сто раз ароматнее, хотя я своими глазами видела, как тётенька-продавец насыпала в чайник такую же заварку из пакета с грузинским чаем, какая стояла у нас дома. Там я впервые поняла, какое значение имеет красивая подача, и как сильно она влияет на вкус.

Если я оказываюсь на «Соколе» – это сразу множество вкусов и воспоминаний. Во-первых, на «Соколе», в храме Всех Святых меня крестили в 1980-м году, когда это было совсем не модно и даже порицаемо. Мне было два года. Во-вторых, при крещении мне дали имя Анна. Боковой придел храма освящен в честь Анны Пророчицы. А стиль храма историки относят к Анненскому барокко. И когда я случайно - или не случайно - оказываюсь на «Соколе», всегда стараюсь зайти в свой храм. Но, с «Соколом» меня связывает не только это. Вкус «Сокола» - инжир, крыжовник, солёные бочковые огурцы, тульский пряник. Странное сочетание, но из песни слова не выкинешь. Когда я оказываюсь в том районе, особенно со стороны западного вестибюля метро, то сразу же мысленно возвращаюсь почти на сорок лет назад и вижу себя - в летнем голубом сарафане, белых гольфах и голубых босоножках, - стоящую у киоска с надписью «МОРОЖЕНОЕ». Во времена моего детства в конце Ленинградского проспекта был магазин «Смена», аналог нынешнего «Детского мира». Начиная с третьего класса, я ездила туда самостоятельно, без родителей. Там покупались все школьные принадлежности: географические атласы, фломастеры, форма и обувь. У выхода из метро стоял киоск с мороженым, где я покупала свой любимый вафельный стаканчик. И там же, возле метро, почти всегда стояли бабушки с редиской, укропом, разноцветными астрами - с тоненькими, как иголочки, листьями, - длинными гладиолусами и роскошными, вальяжными, бело-бордовыми георгинами, смородиной и крыжовником в эмалированных ведерках. Ягоды не взвешивали, а отмеряли граненым стаканом. Тогда еще не было одноразовых контейнеров, пакетиков и прочей пластиковой ерунды. Оттягиваешь двумя пальцами карман, и бабулечки сыпали туда крыжовник, и мне даже в голову не приходило спросить, мытый он или нет. Рядом располагался продуктовый магазин, где продавались самые невероятные, самые вкусные, самые ароматные и хрустящие в мире бочковые огурцы. Разумеется, солёные. Я покупала сразу килограмм, он стоил то ли десять, то ли пятнадцать копеек. Трехлитровая банка стоила сорок. И там же, в хлебном отделе, продавались самые вкусные в Москве тульские пряники, по одиннадцать копеек килограмм. Да, в моём детстве эти пряники продавали на вес и укладывали их стопкой в серый бумажный пакет. Самый кайф, это на подходе к дому развязать пакет с огурцами, выбрать самый маленький и слопать его вместе с пряником по дороге от остановки до подъезда. Я уже с детства разбиралась, что и где вкуснее покупать, и с удовольствием вносила свой скромный вклад в семейное меню.

По дороге из «Смены» я заглядывала в переулки, выходившие к метро. Иногда там стояли легковые машины с открытым багажником, где лежали на продажу ящики с помидорами, персиками, иногда с черешней. Это всё меня не особо прельщало, такого добра у нас дома было завались. Но если мне попадался инжир, вот это была грандиозная удача. Да-да, самый обыкновенный по нынешним временам инжир, в те годы был для меня сродни волшебству. Я до сих пор готова есть его на завтрак, обед и ужин. А тогда я просто покрывалась мурашками от одного его вида. И если мне улыбалась удача и по дороге к метро удавалось попасть на инжир, я была самым счастливым человеком во всей вселенной. Я доходила до метро, покупала мороженое, просила деревянную палочку - их выдавали только к бумажным стаканчикам, а я шиковала и брала вафельный. Потом садилась на трамвай, в самый конец вагона, к окну, расковыривала палочкой содержимое стаканчика, выбирала самую маленькую ягоду, разламывала её, перекладывала большие куски сливочного пломбира прямо в сочную мякоть, отправляла в рот и закрывала глаза. Если мне не везло на инжир - а мне повезло на него только дважды, - я довольствовалась крыжовником или на худой конец черной смородиной. Один раз мне повезло на инжир, но не повезло с компанией, я была с мамой. Она не позволила мне расковырять немытый инжир немытыми руками и повторить тот божественный гастрономический ритуал.

Кстати, по поводу мытого и немытого. Это тоже маркер времени. Я из того счастливого поколения детей, кто жевал гудрон, ел незрелые ранетки, совершенно спокойно брал общественный стакан в автоматах с газированной водой и даже не думал его сполоснуть. Если мы разбивали об асфальт колени, свалившись с велосипеда, то направлялись к ближайшим кустам за подорожником. Именно направлялись, неторопливо и вальяжно. Не дай бог показать слабину или заплакать. Летом нас было не загнать домой, утром мы уходили во двор и возвращались только вечером, а обедали складчину: выгребали из карманов всю мелочь и покупали один на всех пакет кефира и буханку хлеба, которую раздербанивали, еще даже не выйдя из магазина. Мы носились по улицам, играли в вышибалы, казаки-разбойники и Тимура и его команду. Это произведение мы прошли в третьем классе и буквально заболели тимуровским движением. Только, в отличие от Тимура и его команды, мы помогали не семьям красноармейцев, а знакомым бабушкам и дедушкам. Ходили для них за продуктами, помогали делать уборку в квартире, собирали букеты полевых цветов и приносили под двери. В моём детстве мы сами придумывали себе игры, и никто не скучал. Напротив моего дома стоял заброшенный санаторий в несколько корпусов. Мы пропадали там целыми днями, лазили по подвалам, открывали закрытые кабинеты, где хранились старые, ненужные карты пациентов, истории болезни, неиспользованные шприцы и лекарства. Всё это было жутко привлекательно для детского воображения. Мы представляли себя шпионами на потерпевшем крушение корабле, и нам надо было срочно доставить в штаб секретное донесение - обычно им служил какой-нибудь потёртый медицинский журнал с загадочными треугольными или круглыми печатями. Самый кайф наступал ближе к вечеру: освещения в заброшенном здании не было никакого, кроме дневного света из открытых окон, и весь санаторий погружался в таинственный и зловещий полумрак. Срочное донесение нужно было доставить на третий этаж, в кабинет главврача. Это была самая настоящая жуть на лапах. И тот факт, что при дневном свете мы облазили все эти кабинеты по пятьсот раз, ничего не менял. С наступлением вечера в санатории воцарялась пугающая темнота, за каждым поворотом нам мерещились если не призраки, то шпионы, а у нас - важное донесение, и мы на цыпочках крадемся по лестнице, стараясь даже не дышать. Один раз мы случайно встретили старшеклассников, которые там курили. Это я сейчас понимаю, что ничего страшного не случилось, а тогда, столкнувшись с посторонними на тёмной лестнице мы с диким визгом кубарем скатились вниз. В пустом санатории было так тихо, что даже шуршание фантика в кармане разносилось по коридору гулким эхом, а тут все пространство наполнилось такими децибелами, что могло сложится стойкое ощущение, - нас точно режут живьем. У ворот стояли перепуганные родители, которые пошли нас искать, потому что на часах было уже девять вечера. Ох, и влетело же мне тогда. В моём детстве мы не страдали непереносимостью лактозы, у нас не было аллергий и несварения, наши желудки могли бы переварить даже гвозди. Никто особо не заморачивался раздельным питанием, все спокойно ели макароны по-флотски, запивали стаканом молока, а потом - сладким чаем с баранками, которые дожевывали, уже сбегая по лестнице во двор, играть в казаки-разбойники.

И сколько бы мама, сделав круглые глаза и строгий голос, ни стращала меня дизентерией со всеми вытекающими последствиями, мой желудок меня подвёл может один или два раза, и то, там был просто роял-флеш - свежие огурцы и клубника с грядки, незрелые абрикосы, парное молоко и смородина с куста. В нашем детстве, и я на этом настаиваю, не было культа еды. Он появился сейчас. Просто посмотрите на количество фуд-кортов и ресторанов в любом торговом центре. А на выходе из любого метро? Через каждые пять метров - шаурма, пицца, автомат с кофе или бутербродами, вьетнамская лапша, пончики, бургеры, хинкали, блины, и это только одна десятая из общего списка. В каждом доме - минимум три магазина, а в каждом из магазинов - автомат с жутким по качеству кофе, готовая выпечка, кулинария. Мы дожили до того, что не только сетевой ритейл и маркетплейсы, а уже и крупные банки занимаются делёжкой большого пирога под названием «Потребительская корзина», запуская свои собственные приложения для доставки готовой еды и продуктов. Недавно в одном из таких сервисов я увидела забавную картинку, которая лишний раз показала, как низко пала наша культура потребления именно сейчас, когда полки всех магазинов ломятся от переизбытка еды. Картинка выглядела так: прозрачный пластиковый короб, а в нем лежит бутерброд с маслом. Мы уже не в состоянии самостоятельно намазать масло на хлеб. Следующим шагом будет услуга по пережевыванию еды? Сейчас мы только и делаем, что едим, или думаем о том, чего бы такого съесть. В советское время такого пищевого разврата не было. У метро стояли ларёк с мороженым, ларёк с квасом, автомат с газированной водой, иногда - та самая тётенька с бидоном московских пирожков или варёной кукурузы. Пельменная, чебуречная, блинная или столовая, кафе-мороженое, кулинария - по одной на район, а не все скопом возле метро. В советское время было принято есть дома. В моём детстве умение готовить не считалось чем-то выдающимся, это была абсолютно базовая настройка. А вот неумение готовить и отсутствие в доме кастрюли с супом считалось как раз-таки признаком неблагополучной семьи. Вся эта истерия по поводу еды пришла значительно позже, в эпоху победившей демократии и всеобщих свобод. Как показывает время и мой собственный опыт, всеобщих свобод и от ума тоже. Но об этом мы поговорим позже. А пока мне восемь лет, и я, пользуясь тем, что мама в ванной, стащила с кухни свежеиспеченные орешки со сгущенкой, распихала их по карманам и уже несусь вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Скорее во двор, угощать друзей и играть в вышибалы!

ЖАРЕНЫЕ БЛИНЧИКИ

Наверное, из всего разнообразия еды рейтинг пяти моих самых любимых блюд возглавляют мамины блинчики с мясом. Господи Боже, это было нереально вкусно. Блинчики делались в три этапа. Сначала - обычно с вечера накануне - отваривалось мясо, в кастрюлю добавлялось много лаврового листа, разного перца, чеснока и моркови. На этом мясном бульоне мама потом варила суп. На следующее утро мама чистила и резала много лука. Дверь на кухню плотно закрывалась, открывалось окно, воздух наполнялся жгучими слезоточивыми парами лука, и, если я оставалась на кухне, нужно было закрыть лицо полотенцем и часто-часто дышать, периодически подходя к окну и вдыхая свежий воздух. Уже нарезанный лук мама обжаривала до карамельной румяности, в подсолнечном масле, на старой, видавшей виды, обугленной чугунной сковороде. Затем доставала тяжелую металлическую мясорубку, привинчивала ее к столу и ставила рядом эмалированную миску. Туда прокручивалось вареное мясо, которое падало в миску толстыми, жирными червячками. Следом шел лук. Затем вареная морковь. Потом мама добавляла половниками бульон, перемешивала всё большой ложкой. Фарш становился рыхлым, сочным, ароматным, в нем как будто появлялась глубина. Эту миску нужно было сразу убрать от меня подальше. Сложив три пальца в щепоть, я без зазрения совести хватала готовый фарш и засовывала себе в рот. Затем мама жарила блины. Первые три я съедала сразу, потом получала поджопник, придававший мне ускорение в сторону комнаты - читать или делать уроки, - иначе я замахнулась бы и на четвертый. А чуть позже, когда тёплая, исходящая паром блинная стопка уже стояла на тарелке, меня звали из комнаты, и мы вместе с мамой заворачивали блины в рулетики. А потом обжаривали. Именно обжаренные с двух сторон, с плотной, хрустящей корочкой блины, которые мама накрывала крышкой, чтобы они потомились на медленном огне - самое вкусное, самое трепетное воспоминание из детства. Такое уютное и взаправдашнее. Прийти домой со школы, быстро вымыть руки земляничным мылом, вытащить из холодильника жареный блинчик - из белого эмалированного лотка, в который мама заботливо уложила готовые блинчики в несколько рядов - и запихнуть себе в рот… Лучшая быстрая еда из детства. Пишу эти строки, и в памяти снова всплывает запах земляничного мыла и вкус маминых блинчиков. До сих пор обожаю жареные блинчики с мясом. Уютная, безмятежная еда.

ДОМАШНИЕ ТРЮФЕЛИ

Папа называл это лакомство «одно баловство». Про папу я напишу отдельно. Но чтобы представить его сейчас, вспомните Гошу из фильма «Москва слезам не верит». Абсолютная копия моего папы, не случайно и родились они в один день, 23 декабря. Козероги - это вообще особая часть моей жизни. Моя карма. Все решения будет принимать он, на том простом основании, что он мужчина. И женщина-руководитель - плохая жена, и спорить с ним бесполезно, как он сказал, так и будет. Самая вкусная еда - только из-под его руки, лучшие рецепты - тоже только у него. А этим рецептом поделилась мамина подружка, тётя Валя, женщина-руководитель. Ну, разве из этого выйдет что-нибудь дельное? Одно баловство. Трюфели – еще одно теплое воспоминание из детства. Сколько я ни пыталась, повторить тот самый вкус не смогла. Их делали из детского питания «Малютка», мороженого «Пломбир» за 48 копеек и сливочного масла. Это была магия, которая творилась буквально у тебя на глазах. Магия заключалась в том, что из двух вспомогательных и не особенно вкусных по отдельности продуктов при добавлении мороженого получался шедевр советской гастрономии. Бралась большая эмалированная миска, туда высыпалась детская смесь. Вкуснее всего получалось с гречневой, но и с рисовой или овсяной тоже было очень вкусно. В смесь выкладывалось сливочное масло комнатной температуры и брикет мороженого. Все это перемешивалось руками, до однородности. Затем лепились небольшие шарики, которые обваливались в какао. Их укладывали в эмалированный лоток и ставили в морозилку. Если мы делали трюфели зимой, их можно было убрать на балкон. А вот летом - сложнее, в морозилке лежал стратегический запас заготовок, и чтобы поставить туда лоток, нужно было что-то выложить. Папа страшно ворчал, что из-за нашего баловства пришлось разморозить фасоль или курицу, которую он приберёг на какой-то праздник.