ГОЛОС ЕДЫ

БУТЕРБРОД С БАКЛАЖАННОЙ ИКРОЙ

Согласна, странный выбор, но из песни слова не выкинешь. Это были времена тотального дефицита, и когда на пустых магазинных полках появлялся какой-то продукт, его было необходимо купить немедленно. Желательно, в промышленных масштабах - и складировать на балконе. Так было и с баклажанной икрой, в прямом смысле заморской, производства Болгарии. В жестяной банке с фиолетовым баклажаном на белой этикетке. Тогда не было никаких модных клапанов, жестяные банки открывали специальными консервными ножами, а сделаны эти банки были на совесть. Мне в мои восемь-девять лет часто не хватало силёнок, чтобы пробить плотную крышку с первого раза. А уж сколько раз я резалась до крови, пытаясь отогнуть уже вскрытую крышку, пока не додумалась держать её полотенцем - даже не сосчитать. Мама каждый раз удивлялась, почему кухонные полотенца чем-то заляпаны. И без стеснения высказывалась, какое именно место мы, дебилы, вытирали этим полотенцем. Мы – это мы с младшим братом. Заморская икра и правда по цвету похожа на кое-что сильно несъедобное. Самая вкусная икра была из холодильника. Я её ела столовыми ложками, даже без хлеба. Не знаю, что меня в ней привлекало, но меня буквально трясло от удовольствия. Умять банку за один раз – как нечего делать. Даже сейчас, спустя сорок лет, я буквально мурчу от удовольствия при одном только воспоминании об этом вкусе. Если я не ленилась, то делала себе бутерброд. Кусок белого нарезного батона за тринадцать копеек, два ломтика сливочного масла - его нужно было хорошенько размазать по хлебу, иначе икра могла вместе с ним плюхнуться либо на пол, либо на тебя, что было намного хуже. Мама знала все наши вещи, поскольку каждое утро тщательно собирала нас в школу. И внезапное появление пятна не сулило ничего хорошего. Это значило, что вместо того, чтобы налить себе суп и пообедать «как все нормальные люди», я опять ела всухомятку и «зарабатывала себе язву желудка». Но этот бутерброд того стоил. Сейчас, покупая жестяную банку с баклажанной икрой, я очень расстраиваюсь. Потому что это уже совсем не тот вкус. Он какой-то приплюснутый, неживой, больше химозно-уксусный и совершенно не харизматичный. Та баклажанная икра была яркая, в меру сладкая, в меру перчёная, с насыщенным вкусом баклажана и специй. Это был подлинный, качественный вкус, а не жалкая подделка.

ПЕЧЕНЬЕ «ЮБИЛЕЙНОЕ» С МАСЛОМ

Это лакомство тоже из серии «ничего вкуснее не едала». Я уверена, что все, кто вырос в Советском Союзе, обязательно улыбнулись, прочитав название. «Юбилейное» - самое распространенное печенье к чаю, оно было в каждом доме, и его вкус помнят все. Я очень любила, когда мне попадалось сильно зажаренное печенье или даже слегка подгоревшее. Я с детства фанат обугливания и терпкой, горелой корочки, хоть на печёной картошке, хоть на сладком печенье. Моя бабушка умудрялась добавлять «Юбилейное» даже в мясные котлеты, натирала его на мелкой тёрке или прокручивала через мясорубку. Его мазали маслом, иногда мёдом или вареньем, из него делали торты: выкладывали печенюшки слоями и промазывали сливочным или заварным кремом. Или просто сгущенкой. И убирали на ночь в холодильник. Это было очень вкусно.

МАРИНОВАННЫЕ ПОМИДОРЫ

Мой папа, про которого я уже говорила - и про которого обязательно напишу подробнее, но позже, - делал просто умопомрачительные соленья и всевозможные закрутки. Единственное, что ему не давалось - это грибы. У тёти Аллы они были вкуснее. Но ему я об этом не говорила, потому что он сильно расстраивался, если вдруг выяснялось, что он не самый-пресамый. У папы были удивительно «вкусные руки». А еще гигантомания, пережиток детдомовского детства, иначе я не могу объяснить то количество компотов, варений, огурцов, помидоров, лечо и прочих маринованных перцев в трехлитровых банках, которые он ежегодно готовил даже не на роту, а на целый полк. Большую часть, конечно, раздаривал. Но для меня самым вкусным были его маринованные помидоры. Я не знаю, как он это делал. Не потому, что у меня нет рецепта - есть. Но я не могу повторить и добиться именно этого вкуса. Обычно где-то в середине августа папа брал на рынке три ящика помидор, дамские пальчики или сливки. Эти помидоры надо было перебрать, те, что помягче, оставить на «съесть сейчас», а те, которые плотные, хорошенько промыть и разложить по чистым, стерилизованным банкам вперемежку с зонтиками укропа, чесноком, перцем, гвоздикой и лавровым листом. Папин маринад был полноправным участником процесса, а не просто безмолвным статистом - в меру уксусный, ярко чесночный, сладкий, солоновато-пряный, с шикарным перечно-гвоздичным ароматом и вишнёво-дубовым послевкусием, его можно было с удовольствием пить просто так. Такой маринад, как мне кажется, получался путём жамканья листьев. Я раскладывала их по кучкам на столе: сначала большой лист хрена, потом на него - лист дуба, затем - листья смородины, малины и вишни, а сверху - укропный зонтик или даже два. Там же на столе стояли три эмалированные миски, одна большая - с начищенными зубчиками чеснока - и две поменьше. В одной лежал черный перец, в другой - перец душистый. Лавровый лист и гвоздику папа вытаскивал поштучно из бумажных пакетов. Он брал подготовленную мной кучку листьев, как следует жамкал её в кулаке - мне казалось, что в его сильной руке она начинала тихонько пищать - и клал на дно банки. Потом щедро сыпал чеснока и перца. Следом плотно укладывал первый слой помидоров и накрывал следующей жамканной кучкой листьев. И так - несколько раз, пока банка не наполнялась до верха. В самом конце папа клал последнюю жамканную кучку и накрывал ее одной нежамканной, укладывая листья шапочкой, так что они сползали по бокам внутрь банки. Лавровый лист и гвоздику он клал в самом конце и заливал всё кипящим маринадом. Вы не представляете, какой это был аромат. Он буквально ошпаривал своей душистостью все органы чувств, нос чесался от перца и чеснока, глаза слезились от уксусных паров, в горле першило от терпкой гвоздики и дубовых листьев. Это были не маринованные помидоры, а какое-то ведьмино варево, но спустя несколько месяцев в банке происходило настоящее волшебство. Всё это буйство маринадных красок смешивалось с мягкостью свежих, спелых, упругих плодов и пикантностью пряных, ароматных, хрустящих листьев, и получался тот самый невероятный сладко-перечный вкус моих любимых помидоров. Во время приготовления еды папа всегда ставил какую-нибудь лёгкую музыку, от любимых им итальянцев - Аль Бано и Ромина Пауэр, Рикардо Фольи - до Юрия Антонова. Поэтому для меня музыка и еда связаны неразрывно. Я по сей день готовлю и убираюсь только под музыку. Конечно, у меня есть свой собственный плейлист, но корни были заложены в детстве. К вечернему чаю с обязательной трубкой папа ставил или джаз, или что-то из бардов, по настроению. Вот почему тихие семейные посиделки за чашечкой чая у меня всегда ассоциируются с Окуджавой. «Надежды маленький оркестрик под управлением любви». «Кларнет пробит, труба помята. Фагот, как старый посох стёрт. На барабане швы разлезлись, но кларнетист красив как чёрт». Когда я прихожу на рынок и вижу ряды разноцветных, сочных солений, выложенных горками в пластиковых тазах - ароматных помидоров, хрустящих огурцов, моченых наливных яблок - и вдыхаю пьянящий запах пряного маринада, у меня в голове звучит «Феличита». И чтобы не заканчивалось это счастье, я никогда ничего не пробую. Потому что, стоит только попробовать, и прекрасная мелодия превращается в звук съехавшей с пластинки иголки. Прямой, как деревянная линейка, и такой же плоский уксусный вкус, напрочь забивающий и сам помидор, и все специи. В послевкусии – зонтичный укроп, чеснок и лавровый лист. Никакой пряности, никакой сладости. Одна зелёная тоска, и никакая не «Феличита» из моего детства. Все самые сложные и трудоёмкие процессы подготовки продуктов для заморозки - например, как вам перемыть и перебрать десять килограмм зеленой фасоли, обрезать ножницами кончики с хвостиками, расфасовать по пакетам и часть отправить в морозилку - сопровождались именно лёгкой, весёлой музыкой.

Ручки ножниц были покрыты гладкой зеленой эмалью, которая вечно откалывалась и врезалась в кожу. То еще удовольствие, но под «Летящей походкой ты вышла из мая» жалеть свои пальцы было намного приятнее. А вот консервация и мои обожаемые помидоры – это почти всегда или «Storie di tutti i giorni» Рикардо Фольи, или «Felicità» Аль Бано и Ромины Пауэр. Чаще последнее. Я до сих пор помню их пластинку, выпущенную фирмой «Мелодия». На голубом фоне их совместная фотография, он глядит в объектив, а она смотрит куда-то вдаль, придерживая рукой какую-то умопомрачительную шляпу. Они буквально излучали счастье. Поэтому для меня процесс консервации - это всегда счастье, с детства вплетённое в подкорку. И теперь, спустя годы и десятилетия, если я сама что-нибудь консервирую, то обязательно включаю музыку великих итальянцев.

Праздник случался в начале декабря. Когда все мозоли на пальцах уже зажили, и время постоянной резки-варки-закатки чего-то съедобного стиралось из памяти, мы собирали заслуженный за труды урожай и наслаждались его плодами. Папа всегда дегустировал заготовки. С середины месяца открывался сезон гостей, и ему нужно было попробовать, что получилось, чтобы не ударить в грязь лицом. Я даже подарков под ёлкой не ждала с таким нетерпением, как ждала того момента, когда папа откроет первую заветную банку маринованных помидоров. Вы просто не понимаете. Папины помидоры – это произведение искусства. Я знаю, что говорю. За свою жизнь я перепробовала тонну маринованных помидоров. Я помидорный маньяк. Ни одни, даже самые домашние, самые разрекламированные, и близко - нет. Папины помидоры — это музыка. Это именно «Феличита». Они все были как на подбор, словно оловянные солдатики из коробки. Если попадался один покрупнее — это был командир. Если ещё крупнее – генерал. Я могу посчитать на пальцах одной руки, сколько раз у его маринованного помидора лопнула кожица. Как правило, это были невероятно красивые, ярко-красные помидоры. Чтобы вы хоть примерно себе представляли, что это такое, задам вам вопрос: Вы можете вообразить, что едите консервированный помидор, как хинкали? Откусываете маленький кусочек, с наслаждением вытягиваете губами сок, а затем, уже после первого гастрономического оргазма, с тем же наслаждением смакуете нежную, мясистую, пряную помидорную мякоть, как начинку из хинкали. И даже недомаринованную жёсткую попку хотелось доесть, как хвостик от хинкали, хотя хвостики не едят. Папины помидоры были волшебные. Его магии подчинялся даже душистый перец, и, если у меня самой и у всех остальных он в консервации оставался обычным перцем, душистым, но не особо вкусным, то в банке папиных помидоров он превращался в нечто настолько божественное, что я всегда оставляла его на сладкое. И уже в самом конце, когда съедалась максимально допустимая норма, то есть примерно половина трехлитровой банки, я покорно доедала чеснок и черный перец. Папины маринованные помидоры просто взрывались во рту всеми возможными вариантами красок и вкусов. Самая красочная реклама «Скитлс», со всей продвинутой компьютерной графикой, даже близко не стоит рядом с тем восторгом. Это была та самая, невозможная, запредельная «Феличита».

ГЛАВА 3.

БАБУШКА СИРАНУШ

Моя бабушка всегда говорила: «Когда готовишь кушать, ты делишься с людьми своей любовью». Если бы вы знали мою бабушку лично, вы бы наверняка удивились таким словам. Характер у нее был не подарок. Едкий, язвительный, жесткий. Жизнь заставила, да. Но еда, это святое. Когда к бабушке Сирануш приходили гости, даже просто выпить кофе, она всегда накрывала стол, как на свадьбу. Вернее, мне так казалось. Сейчас, уже будучи взрослой, я понимаю, что это были мои детские иллюзии. Которые я потом очень долго развенчивала. На самом деле бабушка накрывала весьма скромный стол к чаю или кофе, просто он был очень красивым. Со свечами, цветами, хорошей посудой, которая, в отличие от наших московских парадных сервизов, не стояла в серванте за стеклом в ожидании праздника. У бабушки вся посуда «для праздников» была для жизни. Она каждый день ставила на стол знаменитые фарфоровые тарелки с кобальтовой сеткой ЛФЗ, потому что искренне не понимала, как можно хранить вещи «для лучшего случая». Если лучший случай не сегодня, то когда? Вот поэтому мне и казалось, что бабушкин стол накрывался как на свадьбу. Для моего детского воображения свадьба была главным праздником в жизни. А по факту бабушка подавала к кофе только сухофрукты, орехи и шоколад, просто сервировала все это по высшему классу. Иногда по настроению пекла пахлаву. Печь она не очень любила, и свою нелюбовь к выпечке я унаследовала от нее. Её хапама, традиционный армянский плов в тыкве - отдельный мир, полный волшебства и тайных знаков, понятных только ей самой. Эти знаки я расшифровываю до сих пор, вспоминая, как бабушка Сирануш выбирала тыкву, и потом эта тыква три дня стояла на подоконнике, накрытая белым льняным полотенцем. Я хорошо помню, как бабушка вымачивала сухофрукты - изюм, алычу, курагу, айву. Как заваривала сироп, добавляя в него масло, мед и мяту, и заливала его в тыкву. Гораздо позже, уже будучи сильно взрослой, я видела, как готовят хапаму в разных армянских домах. Бабушка делала всё по-своему, армяне точно так не готовят.

- Бабуль, что это?

- Особая еда. Судьбу меняет. От нее душа радуется. А когда душа радуется, она светится, она к Богу ближе. Бог её видит, и посылает Свою любовь и благословение.

- Зачем?

- Балэс, дебильные вопросы не задавай, да! Эта девочка свет потеряла, радость потеряла. Надо вернуть! Аскацар?

- Ба, масло зачем?

- С тобой ослиный навоз хорошо кушать, всегда вперёд лезешь. - И с усмешкой глядя в мои выпученные от ужаса глаза, снисходительно поясняла: - Масло, чтобы в жизни все было гладко, как по маслу, мед, чтобы его сладость забрала горечь из сердца. В серванте коньяк, неси сюда.

- Ба, а коньяк... Дэбильные вопросы не задавать, да?..

- Ахчи, шушут ари, тебя только за смертью посылать!

У бабушки была одна знакомая армянка, тётя Варсеник. Красивая, очень печальная, лет около тридцати. По кавказским понятиям, даже в продвинутых 80-х годах, закостенелая старая дева. Вся её семья подшучивала над ней, используя её горе как инструмент манипуляций. Члены семьи её несостоявшегося жениха, завидев издали брошенную «невесту», переходили на другую сторону улицы. Вчерашние подруги, его сёстры, перестали общаться - да и что общаться, всё и так ясно. Варсеник не проявила характер, не взяла билет в один конец, не поехала за ним в Сибирь, а там будь что будет. Родители Варсеник предпочли обвинить в произошедшем собственную дочь - плохо старалась, вот жених и ушёл к другой; от хорошей девушки не уходят, - нежели пойти против всесильного отца горе-жениха. Он был какой-то важной шишкой. Ох, как бабушка негодовала. Я в жизни не видела её такой злой, она редко теряла лицо. Возможно, история Варсеник напомнила ей её собственную, когда она, будучи совсем юной девочкой, оказалась один на один с враждебным и лицемерным миром. Может быть - и скорее всего – она ненавидела подлость и лизоблюдство. И всегда называла вещи своими именами. «Ослиный зад есть ослиный зад, и не делай вид, что это крэм брюле». Я думаю, дело было не в том, что «этот прохвост» встретил другую. Жизнь есть жизнь. Все дело том, что его семья знала - и давно знала, - что он не вернётся. И никто не нашёл в себе смелости и силы духа, чтобы прийти к Вареник и честно всё рассказать, повиниться за сына. Именно это, мне кажется, злило бабушку больше всего. Она часто повторяла: «Мужчина должен оставаться мужчиной не только тогда, когда ему удобно, а именно тогда, когда ему неудобно». Когда мужчина теряет лицо, вот тогда и происходит проверка, мужчина он или нет. Он так навсегда и останется с потерянным лицом, или все-таки попытается обрести его вновь? Семья «прохвоста» была немедленно отлучена от дома, несмотря на все возможные последующие «санкции». По двору быстро расползлась новость, что Сируша чудит, выжила из ума и принимает в доме неудачницу. Хотя, понятно почему - сама старая дева, с неудавшейся жизнью, поэтому и привечает убогих. «Добрые» языки соседок в кавказских дворах - это отдельная страница в ежедневнике жизни. Если о вас не судачат, если вам не перемывают кости хотя бы пару раз на дню - куда пошла, с кем пошла, во что одета, не так кивнула, - значит вас попросту не существует, вы не представляете никакого интереса. Вы существуете только тогда, когда даёте повод почесать язык о свою персону. Этот «талант» я тоже унаследовала от бабушки.

По этой части бабушка дала бы фору любой современной звезде. Ей даже не нужно было ничего делать. Однажды она прочитала в каком-то журнале совет, что волосы нужно накручивать на бигуди, предварительно смазав их пивом. Она купила бутылку, что само по себе стало событием. Бабушка и пиво - вещи несовместимые. Продавщица в магазине по секрету сказала об этом соседке, та поделилась со своей подругой, та, в свою очередь - тоже по большому секрету, - сказала своей сестре, которая дружила с женой папиного одноклассника. Когда тот позвонил папе в ночи и без всяких прелюдий заявил, чтобы он забирал мать в Москву, она в одиночестве грустит и спивается, и средь бела дня хлещет пиво из горлышка прямо на улице у дома Правительства, не иначе. Сразу нашлись свидетели, которые слышали, как она, сидя на лавочке на центральной площади и будучи в сильном подпитии, ругала коммунистический строй и генерального секретаря КПСС, что уже само по себе невозможно представить: бабушка была убеждённой, идейной коммунисткой. Она просто купила бутылку пива, чтобы опробовать совет из журнала. Но это обросло такими подробностями, что папа посреди ночи позвонил в Баку. Разбудил бабушку, и она, перепуганная, долго пыталась вникнуть в смысл претензии: «Джан, ничего страшного не случилось? Как Тома, как моя Анушик? Ованес не болеет? На работе всё хорошо?» А когда вникла, то, абсолютно не стесняясь в выражениях, высказала всё, что думает и про умственные способности собственного сына, и про всех остальных.

На все бамбасы - сплетни по-армянски - бабушка реагировала лишь одним способом. Поджимала губы, задирала подбородок повыше и шла на рынок, крепко держа меня за руку. Хотя «шла» - не то слово. Она плыла, как ледокол, неторопливо прорезая толпу, вежливо кивала на приветствия и делала то, за чем, собственно, пришла. Покупала овощи, фрукты, благодарила за подарки внучке, договаривалась с мясником, когда зайти за разделанной бараниной. И тихим, ровным голосом сообщала продавцам, что завтра у неё дома гости, но приглашённых меньше, чем ожидалось, ведь некоторых пришлось не позвать. Поэтому и покупок сегодня меньше. Полюбуйтесь, какая формулировка: «НЕКОТОРЫХ ЕЙ ПРИШЛОСЬ НЕ ПОЗВАТЬ». «Порядочных людей почти не осталось, а кормить в своём доме прохвостов - себя не уважать. Мне деньги с неба не сыпятся, и алмазный рудник мне дедушка не завещал». Она как бы извинялась перед торговцами, что мало покупает. В хорошие времена она оставила бы на рынке рублей двадцать пять, купила бы икры. Вы помните, что такое в те времена двадцать пять рублей? Фиолетовая бумажка с портретом Ленина – треть месячной зарплаты советского инженера. А сейчас она оставляет только десять, да и то с большой натяжкой. Нет гостей, ради которых она пошла бы на большие траты. К сожалению. Бабушка в красках рассказывала, как экономила, буквально недоедала, не ходила с внучкой в кино и на аттракционы, и торговцы на рынке жалостливо качали головой, глядя на недоедающую и лишённую прелестей жизни внучку - то есть, меня - и накладывали «с походом» в её пакеты персики, помидоры, виноград. И теперь во дворе обсуждали уже не несчастную дочку врача, а недостойных людей, которых уважаемая текин не позвала в гости. Как они только посмели вызвать её недовольство и тем самым нанести урон их кошельку?! Это продолжалось ровно до того момента, пока на рынок не приходил кто-то из «враждующего» клана и не рассказывал свою версию отлучения. Это была шахматная партия. Когда мы выходили с рынка, я совестила бабушку, дёргая её за рукав, и напоминала, что, когда меня отправили к ней, папа дал мне с собой денег, которые мама зашила в карман моей футболки. На что бабушка отвечала, не моргнув глазом: «Ой, эта ерунда тебе на орешки. И что это ты меня отчитываешь? Яйца курицу не учат, веди себя прилично». Теперь про орешки. В детстве я обожала неочищенный арахис, он стоил пятьдесят копеек за килограмм. На те деньги, которые я привезла зашитыми в кармане, эти орешки я могла есть по полкило в день месяца два. Но я благоразумно прикусила язык и не стала спорить с бабушкой. По дороге домой, бабушка продолжала воспитательную беседу, выговаривая мне, что Бог не случайно дал человеку два глаза, два уха и только один рот: чтобы видеть и слышать в два раза больше, и в два раза меньше болтать. Перед последним словом она выдерживала поистине мхатовскую паузу, приподнимала мою руку, зажатую в её ладони, наклонялась к моему лицу и делала круглые глаза. Мои попытки оправдаться, что я же не при всех это сказала, терпели оглушительное фиаско. Бабушка застывала на месте, иронично поднимала бровь и говорила: «Еще не хватало, чтобы ты меня отчитала при всех! Спасибо, добрая девочка! Ты совсем, что ли, ку-ку»? Что такое связи с общественностью и как ими управлять, моя бабушка знала еще в безмятежные восьмидесятые годы прошлого века. И спокойно могла бы провести не один обучающий курс по этой дисциплине. И поверьте, многие современные гуру пиара были бы положены на лопатки. Одним своим походом на рынок она на корню пресекала все сплетни и восстанавливала справедливость. Она виртуозно умела объединять абсолютно разных людей и вовлекать их в свои интересы, но только во имя чего-то хорошего и только ради других. Никогда - ради себя. Она живо интересовалась судьбой внука завхоза, бесплатно занималась английским с дочкой слесаря, передавала маме вдовца из соседнего подъезда рыбный суп из осетрины, в стеклянных банках. А чтобы сын соседки точно поступил в иняз, она передала с ним подарок, а в сопроводительном письме написала, что отправляет самое главное сокровище в своей жизни, пластинку «Евгения Онегина» с изумительным Козловским, исполняющим партию Ленского. Я не буду здесь повторять, что именно бабушка говорила про исполнение того Козловского. Она была отъявленной лемешисткой. Поясню. В середине прошлого века в Союзе было два выдающихся тенора, Лемешев и Козловский. И вся огромная страна, со всеми пятнадцатью республиками, делилась на два лагеря. Поклонники Лемешева – лемешисты и лемешистки, а как звали поклонников и поклонниц Козловского, догадайтесь сами. Впрочем, пластинки с записями и того, и другого хранили как самое дорогое сокровище, невзирая на личные пристрастия. Главное – результат. Сын соседки поступил в институт и сделал хорошую карьеру в МИД. Мне очень не хватает этого её умения. Бабушка всегда откуда-то знала, как будет правильно, и никогда не ошибалась. Я её бледная копия, хотя очень стараюсь соответствовать.

*

Но вернемся к рассказу о Варсеник. Бабушка принципиально звала её Никой, богиней победы. Чем приводила в дикое бешенство всю ее родню. Да, я помню, как бабушка обожала идти против ветра. И помню, как меня поразило, что в свои неполные тридцать лет Ника - ещё далеко не старуха - была уже почти седая. И серая, словно, присыпанная пеплом. Она работала в школе учительницей начальных классов.

Бабушка рассказала мне её грустную историю. Ее жених, армянин, уехал служить куда-то в Сибирь. Обещал вернуться и сыграть свадьбу. Она ждала два года. А он после армии решил остаться там, где служил. Обещал, что как только обустроится, заработает денег, вызовет Нику к себе. Она бережно хранила все его письма - как самое дорогое доказательство его любви, - и часто приносила их к моей бабушке. Я видела, как бабушка неодобрительно поджимала губы, но ничего не говорила. Просто молча слушала, как Ника зачитывала его планы на будущее. Совместное с ней. Так прошло еще три года. К Нике многие сватались, но она ждала своего любимого. А потом получила письмо, что в Сибири он женился на русской девушке. И его жена ждет второго ребенка. Помню, как бабушка возмущалась: «Аствац, ты видишь или тебе показать?.. Прохвосты! Вай ме, вай ме, что за люди. Совесть чка, макардак чка. Бакинский армянин и Маша с Уралмаша. Вай ме, чтоб ты там себе все причиндалы отморозил. Дэбил! Не переживай, балес, все перемелется, мука будет...».

*

Несколько слов про макардак, который совсем чка. Макардак в переводе с армянского – уровень. Чка - это нет. Если вам сказали, что ваш макардак чка – поздравляю. Только что, мягким ластиком, вымоченным в керосине, вас стёрли с системы координат приличной армянской интеллигентной семьи. Вас больше не существует. Свою жизнь вы прожили зря. Макардак - мера твоей целостности и нужности этому миру. Что бы ни случилось, сохраняй уровень. В жизни может быть множество соблазнов, мир может рушится прямо у тебя под ногами, но ты все равно сохраняй уровень, держи лицо, помни, кто твои родители. Держать макардак – это значит принадлежать к определённой касте, быть в хорошем смысле неприкасаемым. Уважать своё слово, помнить про честь и про совесть, быть избранным не только по праву рождения в семье с правильными ценностями, но принять эти ценности всей душой, выбрать их главным постулатом собственной жизни, нести их дальше, передавать детям и внукам. Макардак чка – это пропащий человек, потерявший ориентиры. «Макардак чка» и «Аствац, ты видишь или тебе показать?» – самые страшные ругательства моего детства. Это что-то сродни довлатовскому «абанамат», которым грозный дед, мамин папа, одаривал всех направо и налево.