Свеча Доброго

Охотники остановились у наспех сколоченного деревянного мостка.

Толпа зевак, жадно припадая к ограждению, ловила каждое их слово, каждый жест.

Главный королевский охотник, сэр Джон Блэксворд, выступил вперед. Его сухое лицо под кустистыми серебряными бровями, напоминающее слегка вытянутую морду старого лиса, не выражало ничего.

Разглядывая его, Анна в очередной раз подумала: каково это быть одновременно лекарем и палачом?

— Мы исцеляем не только ваши тела, — негромко начал Блэксворд, будто вторя ее мыслям. — Если плоть начинает гнить, мы ее отсекаем. Так же и ересь, и поклонение иным богам, кроме Владыки, подобно гниющей плоти...

— Нет иных богов, кроме Владыки, — эхом откликнулась толпа.

Но Анна знала — другие боги были. Даже если в Терравирис они под запретом, как и женщины, колдующие без разрешения.

На мгновение ей показалось, что Блэксворд взглянул прямо на нее... Что он знает... Знает, о чем она думает. И она заставила себя не отводить взгляд, так, будто ее это ничуть не касалось.

Подручные Блэксворда выволокли на мост женщину, уже одетую в погребальную, грубо сотканную рубаху. Бедняжка даже не сопротивлялась — руки ее висели, как тряпичные, перетянутые тонкой веревкой.

Во льду уже была вырублена полынья, ощерившаяся жадной пастью с ледяными зубами.

— Сознаешься ли ты в служении ложной богине?

Женщина что-то неразборчиво промычала разбитыми в кровь губами. Блэксворду не нужны были признания, уже полученные сполна. Он равнодушно оглядел щуплую, дрожащую фигурку и провозгласил:

— Светлое пламя Владыки да не очистит тебя.

— Захлебнешься ты в черных водах реки мертвых, — стройным хором подхватили его ученики.

— И имя тебе будет — забвение. И не спасут тебя огни вечности.

«Не отводи взгляд, — приказала себе Анна, внутренне содрогаясь, — смотри. Может быть, ты ее знала... Видела когда-то...»

Но опознать кого-то в этом подобии призрака было невозможно. Белое лицо, искаженное страхом близкой смерти, уже не принадлежало этому миру. Если она и знала несчастную, если и видела... то не такой.

Забили барабаны, отмеряя ритм последних шагов несчастной. Ноги совсем ее не держали, и к краю мостков ее пришлось почти нести.

«Смотри», — приказывала себе Анна.

Бам.

«Смотри, чем ты сама можешь кончить».

Бам. Бам. БАМ!

«Смотри!»

В последний момент она закрыла глаза.

Короткий крик и всплеск заставили горло сжаться от подкатившей дурноты.

***

Ей снились порывы зимнего ветра. Она замирала посреди ледяной пустыни — маленький осколок теплой плоти с быстро бьющимся сердцем. И ветер лениво, как большая собака, облизывал ее огромным, холодным языком.

Глаза отчаянно слезились, но она подняла голову вверх, к побелевшему зимнему небу. Там, в облаках, что-то виднелось... Птица? Нет, не птица.

Ветер все усиливался... Да и ветер ли это был? Мир закрыли огромные крылья, зеленые, как листва на деревьях, и каждое перо в них было размером с парус. Это от них воздух дрожал и сотрясался.

— Лети со мной, — раздался голос, звучный, как пение труб. Солнечные лучи проходили сквозь перья, и золото обращалось в зелень.

— Не могу! Мне надо дождаться... дождаться... — но вот чего или кого, Анна не помнила. Ветер закладывал уши, мешал думать.

— За мной придут и другие, — прозвучало печально. — Матерь придет, и Владыка близко, а с ним Мудрая, и Добрый, и Воин. Но Тьма... Тьма ближе всего.

— Я не понимаю... — шепнула Анна.

— Лети со мной!

Рывок вверх, сквозь серебряный вихрь — и вот глаза уже ослепило яркое полуденное солнце.

Анна успела рассмотреть золотые знамена над раскинувшимся на четырех холмах городом — и все исчезло.

Пробуждение вышло резким, как от толчка. Ну надо же, холод ей не приснился. Ночью открылось окно, и ветер сдувал на пол холодные колкие снежинки. Ежась, она выбралась из постели и, приплясывая на ледяном полу, торопливо сдвинула створки.

Нужно позвать служанку. Огонь в камине почти погас.

Лязгая зубами, Анна хотела было вернуться под одеяло, как вдруг взгляд ее упал на розу. Сначала ей показалось, что цветок припорошило снегом, но, подойдя ближе, она убедилась: кончики лепестков побелели.

Травница не обманула. Ричард стал ее забывать.

Она, как будто омертвев, уже не чувствуя холода, медленно подошла к окну. Землю тихо укрывал снег. Крупные хлопья, похожие на белые птичьи перья, величаво покачивались в остекленевшем воздухе.

Как одиноко.

Чувствуя себя, как никогда, маленькой и слабой, Анна взяла в руки лютню. Струны отозвались тонко и тоскливо.

— Ваше Величество, как там, в чужой стороне?

Вас принимают как гостя, с вином или хлебом?

Там, под высоким лазурным ферлибертским небом,

Вы вспоминаете... хоть иногда обо мне?..

Голос ее взлетел к самому потолку и прервался. Ни строчки. Ни единого письма. Здоров ли он?

Когда он уезжал, в Ферлиберт пламенели клены. Солнце было прохладным, как полированное золото, а в Терравирис почти наступала зима. Сейчас же снега заметают оба королевства.

— Ваше Величество, замок без вас опустел,

Только хлопочут в углах обнаглевшие мыши;

Небо надвинулось низко, на самые крыши;

Мир, как покойник, под снегом уже побелел.

Каждое слово проворачивалось в горле, как клинок. Но, будто желая причинить себе еще больше боли, Анна продолжила.

— Ваше Величество, жду вас у самых дверей.

Знаю, на юге гораздо, гораздо теплее,

Музыка слаще, а песни поют веселее.

Ваше Величество, вы возвращайтесь скорей…

Голос ее был слаб, она задыхалась, горячие слезы текли и текли по щекам, падали на струны, на полированную деку инструмента, и он звенел, откликался не в лад.

Почему она плачет... Почему горе раздирает грудь изнутри, как будто уже случилось непоправимое?

— Жду этой радости — жду вас, опять и опять.

Может, вернётесь вы завтра, с лучами рассвета.

Боги добры, и вы вряд ли прочтете все это.

Письма сжигаю я, стыдно их вам отправлять...

— Где же ты, Ричард? — выдохнула она в холодное стекло.

***

Казалось, даже вчерашняя казнь не была настолько интересна, чтобы придворные дамы забыли о главном предмете своего интереса: принцессе Катрионе Фернеол. Это было невыносимо. Они ни на минуту не прекращали болтать.

— Если у нас будет ферлибертская королева, — понизив голос, сказала леди Аллин, — это значит, что ей разрешат поклоняться... ложным богам?

Луиза хмыкнула:

— Конечно. Королевские охотники начнут служить Доброму и поднесут лису чашку молока. Они ведь и лекари тоже, прямо как он. А потом настолько подобреют, что и ведьм топить перестанут.

Аллин казалась пристыженной.

— Я вовсе не это хотела сказать.

— Нет бога, кроме Владыки, — мягко прервала ее леди Браун, пресекая ссору. — Дети его и Матерь, почитаемая нами превыше всех прочих, всего лишь наместники единой власти, молящие о нас, смертных.

— Но в Ферлиберт...

— Если у нас и будет королева, — поморщилась леди Браун, — она точно не будет еретичкой. И хватит об этом, дамы, уделите внимание завтраку.

Анна с благодарностью посмотрела на нее. Может быть, леди Браун права? Ричарду и в голову не придет взять себе такую жену... Он ненавидел колдовство. С самого детства.

Будь жива королева Элеонора, всё было бы так, как она хотела — и Анна давно была бы королевой.

Когда не стало Элиаса и Мариллы Эстеров, Анну на воспитание взяла королева Элеонора. В детстве Анна думала, что из доброты, но позже поняла, что из мудрого расчёта. Лорды-вассалы Эстеров, называвшие себя Синклитом Утонувшей звезды, в борьбе за влияние разорвали бы Анну на части.

Итак, она стала воспитанницей королевы, и как герцогиня, была выше всех по статусу при дворе — вслед за королевской семьей.

Утонувшая звезда, собирающая дорожное золото с путников по обе стороны границы, по закону могла присягать кому угодно. Последние двести зим, впрочем, приграничное герцогство было верно Терравирис. Что не мешало половине Синклита посматривать в сторону южных земель.

А вот если бы Анна вышла замуж, и её потомки сели на трон Терравирис…

Это навсегда привязало бы Звезду к северу. Так же, похоже, думала и королева Элеонора — не прошло и пары декад, как Ричард и Анна были обещаны друг другу при свете священного огня.

Анна была счастлива — она полюбила своего принца с первого дня в Белом мече.

А вот Ричард…

Когда несколько зим назад не стало королевы Элеоноры, стихли и разговоры о скорой свадьбе. Анна не настаивала — Ричард должен был носить траур по матери. Но миновала одна декада, потом другая — и ничего не изменилось.

Только одно заставляло надежду теплиться — Ричард все-таки публично не разорвал помолвку.

Поэтому никто при дворе не смел просить её руки. Всё знали, что она принадлежит Ричарду.

Вот только он вёл себя так, будто ему всё равно.

Конечно, их обещания не были помолвкой в прямом смысле… Никто ведь не подписывал документы, но свидетелем их обещаний была сама королева.

Мёртвая королева.

Анну замутило, и она поспешно отодвинула кубок. Разговоры женщин, по счастью, уже крутились вокруг иных тем — но все же в этом щебечущем птичнике она чувствовала себя чужой. Как волчица в стае холеных домашних псов.

Быть может, ей следовало пойти в другое место? Не дав себе времени на раздумья, она поспешно сказала:

— Мне нездоровится, леди Браун. Позвольте мне прилечь.

— Могла бы и не спрашивать, всё равно никто и не заметит твоего отсутствия, — ядовито прошипела длинноносая Луиза.

Анна сделала вид, что не расслышала. Разумеется, оставаться в своих покоях она не собиралась. Если и было в столице место, где любая ведьма могла чувствовать себя в безопасности, то не в Белом Мече.

Она боялась признаться в этом самой себе, но уже больше не доверяла пустым словам старой королевы. Пять зим назад Вильгельмина обещала, что Ричард никогда ее не покинет — и что же? В чем еще она солгала?

***

Конь, всхрапнув, остановился у коновязи. Старая вывеска в виде когтистой лапы, сжимавшей большой кубок, тихонько поскрипывала на ветру. Всадник в глубоко надвинутом капюшоне молча бросил поводья подбежавшему слуге и легко спрыгнул на землю.

У порога таверны «Чаша и Коготь» неизвестного уже ожидали.

— Погода нынче теплая? — полувопросительно сказала Клара, хозяйка таверны. — Я была больна и давно не выходила из своих комнат наверху.

Любой лекарь-охотник со смеху бы помер, глядя на такую дебелую да румяную больную, как Клара, но фигура в капюшоне откликнулась:

— Светит солнце, даже ужи выползли погреться из своих нор.

— Проходи, — понизив голос, шепнула Клара.

Гостья откинула капюшон.

— Благодарю.

Клара без улыбки кивнула и настороженным взглядом проводила гостью, пока та не скрылась за маленькой дверцей, не предназначенной для обычных посетителей.

Принесли шиггены подарочек. Две зимы она сюда носа не показывала, и вот, явилась.

Подождав еще минуту и быстрым взглядом осмотрев улицу — не мелькнут ли где красно-черные плащи охотников? — она вздохнула и, придав лицу веселое выражение, с которым обычно обращалась к посетителям, сказала нарочито громко, перекинув толстую каштановую косу с одного плеча на другое:

— Кэсси, душенька, проследи, чтобы всем гостям хватило эля. Я отлучусь на полчаса, не больше!

— Да, госпожа Клара.

— И не забудь почистить передник, снова весь заляпала клюквенным соусом!

— Да, госпожа!

И не подумает ведь, с досадой вздохнула Клара. Снова будет позорить ее перед гостями...

Клара развернула ладонь, делая вид, что сдувает с кожи пылинку. Никто не мог и подумать, что она колдует — ей не нужны были все эти глупые взмахи руками и припадочные танцы у костра, — однако передник Кэсси был чист... Во всяком случае, пока она не опрокинет на него что-то нибудь еще. Ох и бестолковая же у нее ученица! Ни за что бы ее не взяла, если бы время не пришло.

Впрочем, лучше уж Кэсси, чем какая-нибудь высокомерная Анна Эстер. Слегка нахмурившись, Клара поправила выбившуюся из прически прядь и двинулась следом за гостьей, скрывшейся за дверью.

В единственном месте, где ведьмы Терравирис могли дышать спокойно... Хотя именно сейчас здесь было не продохнуть. В воздухе плавали разноцветные облака дыма — это старая Илмари снова раскурила свою трубку.

Закашлявшись, Клара замахала руками:

— Илмари-и! — завопила она. — Что я тебе говорила в прошлый раз?

— Что сломаете эту погань о колено, тетушка, — подсказала ей девчонка, настоящего имени которой никто не знал. Сестры звали её Маргариткой.

Со всех сторон раздались смешки. Илмари выглядела пристыженной, но трубку не погасила. Ладно, она разберется с этим позже.

Маргаритка... Даже здесь ни одна ведьма не могла чувствовать себя в полной безопасности, хотя, видит Мудрая, Клара делала для этого все, что могла. Особенно когда сюда приходила та, которая спокойно жила под носом главного королевского охотника.

Хотя почти все выскобленные столы, освещенные толстыми сальными свечами, были заняты, к Анне никто не подходил, как будто она усадила рядом с собой на скамью с полдюжины невидимок. Здесь ее не любили. И дело было не только в том, что в любой момент она могла привести за собой королевских гончих.

Магией в Терравирис занимались не от хорошей жизни. Кого из сестёр ни спроси — любая поделится душераздирающей историей. «Мудрая кинжал к горлу приставила», — с невеселым смехом можно было сказать о каждой из них.

А эта? Дочка речных лордов решила поиграть с силами, опасности которых она и не представляла. Для нее это как примерить новое колечко — ах, я теперь всемогущая колдунья.

Как бы не так. Потонешь ты, дура, в Лате, как твоя Утонувшая Звезда в Королевской. И деньги пополам с благородством не спасут.

А как она смотрела на них всех! Особенно поначалу. Клара даже удивлялась, сколько презрения умещалось на заостренном мышином личике девочки-подростка. Она казалось ещё меньше и ещё нелепее, завернутая, как в пелёнки, в дорогие бархат и меха. Сейчас, правда, спеси у нее за пять зим поубавилось, но все равно... Нет-нет, да мелькнет в глазах что-то этакое. Как будто все они — песок на её туфлях. Благородная, чтоб её.

Поэтому сестры её и сторонились. Но Анну это как будто и не волновало. И правда, что ей до грязи на собственных башмаках?

Вот и сейчас. Сидит одна, а до смеха вокруг ей и дела нет: голову опустила, чертит пустым кубком круги по столешнице. Тёмные пряди выбились из-под сетки.

— Стол мне испортишь, — холодно сказала Клара.

Анна, не глядя, вытащила из кошеля золотой и бросила рядом с миской.

Клара ощутила, как с десяток взглядов скрестились на монете. Еще немного, и золото вспыхнет. Ей даже на секунду стало не по себе. Ну как же так можно? Люди удавить готовы за такие деньги, а эта...

— Убери, — брезгливо сказала Клара, хотя на этот золотой можно было купить три стола, а на сдачу еще и половину скамейки. — Не видишь, что ли, смотрят?

Та послушно сгребла монету назад, но толку-то? Взгляды и правда прижигали спину каленым железом. Ограбить, наверное, не постеснялись бы, да боялись, что Охотников приведёт.

— Зачем пришла?

Анна подняла на нее бледное лицо, на котором жили одни глаза.

— У меня беда.

Клара охнула:

— Тебя выследили? Подозревают? Так почему же, ради светлых богов, ты пришла сюда?

Она старалась говорить тихо, вокруг все равно прислушивались.

Анна казалась озадаченной.

— Что? Нет! Я не попалась, — она осеклась и замолчала. Потом взглянула прямо в глаза Клары, и тон ее стал едва ли не умоляющим. — Мне только нужно узнать…

Ее меловые щеки тронул румянец, но она не опустила горящий взгляд.

— Есть ли способ, хоть какой-то... чтобы человек тебя полюбил?

Будто натянутая струна ослабела где-то внутри. «Попробуй для начала не смотреть на людей, как на конское дерьмо», — так и хотелось сказать Кларе, но она сдержалась.

— Ты же знаешь, что нет. Наставница тебе не говорила? — осведомилась она ядовито. Ишь ты, любви захотела. Да, тяжко, наверное, живется, с таким-то характером... Хоть бы кто да полюбил. Немудрено, двадцать зим минуло, иные при дворе в таком возрасте третьего в зыбке качают...

У неё сделалось такое лицо, как будто ее ударили.

— А если он раньше... а теперь нет... Можно ли как-то вернуть?

Лепечет, как дитя. Смотреть жалко.

Клара покачала головой:

— Мудрая, дарующая магию, завоевывала любовь сама. Настоящее чувство невозможно ни призвать наговорами, ни сварить в котле. За Мудрой шли и без этого.

«В отличие от тебя», — добавила Клара мысленно.

— Но...

— Можно заставить столетнего старца сделать ребенка и благополучно оставить тебя вдовой в эту же ночь, ибо сердце его вряд ли выдержит такое насилие, — усмехнулась Клара. — Это все, на что способна магия. Но ты ведь не этого хочешь?

Анна казалась уязвленной.

— Моя наставница говорила иначе...

— Значит, твоя наставница лгала, — отрезала Клара, вставая. — Ну, это все? Мне пора вернуться к обычным гостям. У них хотя бы есть чем заплатить за эль, ведь у вас, сестрички, карманы вечно пусты,— нарочито громко сказала она. А то уж больно тяжелая тишина повисла.

— Не жадничай, Клара, — весело откликнулась Маргаритка, — мы тебе накидаем по паре медяков сегодня. Отобьем, поди, целую кружку эля.

— Зато честно купленную, — поддержала ее еще одна ведьма.

— Я могу... — начала Анна надменно.

— Я знаю, что ты можешь купить «Чашу и Коготь» со всеми потрохами, — фыркнула Клара, — но упаси тебя Мудрая стать хозяйкой этого хорошего места. Идите с миром... миледи Анна.

И она насмешливо поклонилась.

Под десятками скрещенных взглядов Анна встала и с очень прямой спиной направилась к выходу. Так ходят бродячие циркачи по веревке, натянутой на колышки. Только визгливого свиста дудочки не хватает.

Почти у самого выхода она внезапно остановилась и спросила:

— А где Агата?

Смех, только-только зазвучавший, вновь улетучился. «Да когда она уже сядет на своего коня и скроется за воротами», — поморщилась Клара.

— Ну, та, которая у меня вечно серебро клянчила. Замарашка такая.

«И, похоже, единственная, кто с тобой заговаривал», — почти с жалостью подумала Клара. Потому, наверное, и запомнила.

Клара вздохнула.

— Больше не будет выпрашивать.

Глаза Анны расширились. Ишь ты. Может, она и не безнадежна.

— Утопили? Но мы бы видели.

— Знаю я ваши благородные развлечения, — скривилась Клара. — Все не так, в Лате ее не утопили. На Агате лежало проклятье, ей еще лет десять нельзя было касаться чистой воды. Поэтому она добросовестно выхлестала у меня за последние годы почти дюжину бочек доброго эля.

Анна приподняла брови.

— Что же случилось?

— Ты бы еще лет пять здесь не появлялась, — хмыкнула Клара. — Три зимы уж минуло. Забрела к нам молоденькая ведьмочка, откуда-то с окраин, не из наших, работу искала. Я не успела подойти, а Агата уже к ней. Ну, тебе известно, какой невыносимой могла быть эта старушонка.

Анна усмехнулась:

— Это верно. И что?

— Ну, слово за слово, уж не знаю, что Агата ей сказала, но девчонка не выдержала, схватила кадку с водой... Растяпа Кэсси оставила, — все более словоохотливо продолжала Клара, отводя взгляд. — Ну, Агату-то и окатила. Та, конечно же, растаяла в лужу... а девчонка... Батюшки! — Клара начала посмеиваться, тоже не вполне естественно. — За голову схватилась, криком кричит, мол, я старушку невинную жизни лишила... и... В общем, убежала девчонка. Никто ей сказать не успел, что Агата, пока под проклятием, помереть не может. Из лужи как трава сорная, опять вырастет, дай только срок. Мы ее с Кэсси в котелок собрали...

Клара замолчала. И что ее так понесло?

— И что, до сих пор не выросла?

— Так ведь стара Агата. Да и, сдаётся мне, в котелке ей хорошо. Тепло, сытно и кости не болят. Вот и не торопится она.

— А что же с девушкой?

Клара вздохнула.

— Не знаю, вот только… — она осеклась и прямо взглянула на Анну. — Чувствую я, что она где-то близко, да худо ей. Всех сестер об этом прошу, видимо, и тебя следует. Если встретишь ее, помоги.

Анна казалась опешившей.

— Зачем вам это? Это ведь не просто девочка?

— Не просто, — вздохнула Клара. — В долгу я перед... Впрочем, неважно. Ну что, поможешь, если Мудрая сведет?

Анна заколебалась.

— А как я ее узнаю?

Клара наморщила лоб.

— У нее на пальце кольцо травницы, с зеленым камнем, знаешь? В городе таких редко встретишь, они в основном по лесам селятся, молодые тем более.

— Так ведь Матери служить можно?

Клара скривила губы:

— Больно умная? Ты это охотникам расскажи. Те ещё два десятка лет назад всех без разбору хватали. Но речь не об охотниках, речь о девочке. Светленькая такая, с кольцом… Поняла? Запомнила?

Анна на прощание кивнула и, уже не оборачиваясь, направилась к своему коню, нетерпеливо перебиравшему ногами.

Нашла кого о помощи просить, с досадой подумала Клара. Эта пустышка наверняка ни о ком, кроме себя, подумать не в состоянии. Да и она, Клара, тоже хороша. Всей правды так и не сказала... Может быть, оно и к лучшему.

Что-то странное было в Анне Эстер. Ни одна из сестёр не признавала, не чувствовала в ней свою.

В самом сердце королевства, где было запретно любое колдовство, лишь одна избежала смерти. Старую королеву Вильгельмину, бабку нынешнего короля, не утопили, как других, а заточили в башне. И если слухи о ней были правдивы… и если именно она учила Анну Эстер… Зло следовало держать поближе, за пазухой, чтобы не натворило чего.

Хотя будь её воля, Клара бы сама утопила обеих в Лате.

Миру от этого было бы только лучше.

***

Вопреки обыкновению, Анна ворвалась в башню Вильгельмины без стука. Кровь бешено била в висках, как боевые барабаны, грудь тяжело вздымалась.

Старая королева стояла вполоборота у полок со склянками, в обычное время скрытых от взглядов слуг тонкой магией. Вздохнув, Вильгельмина спросила:

— Какой шигген за тобой гнался?

Анна молча смотрела на нее во все глаза.

— Вы меня обманули, — наконец выдавила она, тяжело дыша. Роза... Ее роза этим утром стала почти белой, точно первый утренний снег, только внизу лепестки еще ало рдели, как будто цветок слегка обмакнули в кровь.

Вильгельмина обещала, что этого никогда не будет, но вот Ричард почти позабыл ее. Как легко... И больно, пусто внутри.

Словно не видя, куда шагает, она прошла на свое привычное место подле Вильгельмины. Отодвинула тяжелый стул с жесткой резной спинкой. Села. С ожесточением рванула из волос крепко засевший гребень, закусила губу, да так и осталась сидеть с разворошенным вороньим гнездом на голове. Злые слезы обожгли щеки.

Она оставила Утонувшую звезду, не вернулась домой, даже когда не стало королевы Элеоноры — и ради чего? Ради призрачной надежды стать королевой? Ради лживых обещаний старой ведьмы?

Бесконечная вереница Ричардовых любовниц, насмехающихся над нею, проплывала перед глазами. И среди десятков хорошеньких одинаковых лиц внезапно возникло другое. Осуждающее лицо отца.

— Ты позабыла о своём долге — защищать людей.

Писать письма Джеймсу Лонгриверсу, сенешалю Утонувшей звезды, раз в две декады — не защита. Пора бы это признать.

Вильгельмина бесстрастно наблюдала за ней. Затем взяла с полки зеленоватый флакон и протянула Анне.

— Пей.

Она вскинулась, точно ужаленная:

— Отравить хотите?

Вильгельмина беззлобно усмехнулась.

— Пожалуй, только ты и способна отравиться обыкновеннейшей мятой. А теперь пей и будь добра... объясниться.

Когда зелье ледяным когтем впилось ей в горло, Анна только тихо охнула. Морозный холод спустился в желудок, поднялся вверх, в голову, обвил лоб зимним венцом — и растаял, оставив в голове только кристальную ясность.

Стало и правда легче. Анна моргнула и произнесла уже значительно спокойнее:

— Когда я пришла к вам, вы пообещали, что Ричард будет моим. Вы обманули меня. Сегодня я узнала точно... никакого зелья, что вы мне обещали, не существует.

Если бы она стала королевой, она смогла бы защитить Утонувшую звезду куда лучше… Теперь же всё потеряно.

Ричард для неё потерян. С этой мыслью не помогло справиться никакое зелье — она уронила голову на ладони и зарыдала.

— Только мяту зря извела, — с досадой бросила Вильгельмина. — Что, ходила в «Чашу и Коготь»? И у всех подряд спрашивала, нет ли у кого-нибудь зелья чистой и настоящей любви?

Анна всхлипнула.

— Ходила, — хмыкнула Вильгельмина. — А тебе сказали, что проще напоить бедолагу крепким вином, потому что Мудрая-де не одобряла баловства с магией и любовью?

Анна отняла руки от лица и, замерев, посмотрела на наставницу.