Двое из Ельца. ( Не ) мой муж.

обрел.

Глава 8

Ужин в нашем доме всегда напоминал хорошо отрепетированную театральную

постановку, где декорации стоили дороже, чем сами актеры. Длинный стол

из полированного ореха, тяжелое серебро, которое Демьян заставлял чистить до

зеркального блеска, и звенящая пустота между нами, которую не мог заполнить

даже самый изысканный деликатес.

Обычно Демьян за столом не ел — он «принимал пищу». Придирчиво ковырял вилкой

сибаса в соляной корке, кривился, если соус был недостаточно пряным, и ни на

секунду не выпускал из рук смартфон. Он жил в цифровом потоке сделок, исков и

чужих грязных секретов, а мы с Макаром были лишь обязательным фоном его

величия.

Сегодня всё было иначе.

Галина Петровна, явно растерянная просьбой «хозяина», подала обычную рассыпчатую

гречку с грибами. Никаких трюфелей, никакого конфи. Простая еда, от которой по

кухне разливался уютный, почти забытый аромат домашнего тепла.

Я сидела напротив него, медленно помешивая чай, и не сводила глаз с его рук. Он

ел. По-настоящему. С аппетитом человека, который долго голодал или привык к

тяжелому физическому труду. Он не листал ленту новостей, его телефон лежал

экраном вниз на самом краю стола, забытый и ненужный.

— Пап, а ты знал, что у нового датчика движения задержка всего пять миллисекунд?

— Макар подался вперед, размахивая вилкой. — Я сегодня перепрошил контроллер, и

робот перестал врезаться в стены.

Я внутренне сжалась. Сейчас Демьян скажет: «Не говори с набитым ртом» или «Твои

игрушки — пустая трата времени, займись английским». Это был стандартный

сценарий.

Но человек напротив меня отложил вилку и посмотрел на сына. Серьезно, без тени

привычного раздражения.

— Пять миллисекунд — это хороший результат, Макар. А как ты решил проблему с

инерцией? Масса робота ведь всё равно толкает его вперед после остановки

двигателей.

В столовой воцарилась такая тишина, что я услышала, как на улице капля дождя

ударилась о подоконник. Макар замер, округлив глаза.

— Я… я добавил обратный импульс на моторы. На долю секунды. Чтобы погасить

накат.

— Умно, — кивнул «Демьян». — Инженерное решение. В мостостроении мы… то есть, в

больших конструкциях это называется динамическим гашением.

— Ты знаешь про динамическое гашение? — я не выдержала, и мой голос прозвучал

резче, чем я планировала.

Он медленно перевел взгляд на меня. В глубине его зрачков на мгновение мелькнуло

что-то похожее на панику, но он тут же взял себя в руки.

— Читал где-то. Юристу полезно знать основы механики, когда ведешь дела

строительных компаний. Разве нет?

— Раньше ты считал, что юристу полезно знать только номера счетов и слабые места

оппонентов, — я прищурилась, пытаясь поймать его на лжи. — С каких пор тебя

интересуют контроллеры и прошивки?

— Авария, Олеся. Когда твоя жизнь превращается в груду металлолома, невольно

начинаешь интересоваться, как всё устроено, — он ответил спокойно, почти

мягко, но в его интонации была такая глубина, от которой у меня по спине

пробежал холодок.

Макар, не чувствуя подвоха, с восторгом продолжил рассказывать о своих схемах.

Сын расцветал на глазах. Он впервые за десять лет встретил не критика, а

слушателя. И это пугало меня больше, чем измена мужа. Демьян, которого я

знала, был мастером манипуляции, но он никогда не опускался до того, чтобы

притворяться заинтересованным отцом. Это было выше его достоинства.

Когда ужин подошел к концу, и Галина Петровна начала убирать тарелки, я решила

нанести удар. Проверить его на прочность.

— Кстати, — я нарочито небрежно коснулась салфеткой губ. — Лера звонила сегодня

в твой офис. Секретарь передала, что она очень беспокоится по поводу того

контракта… ну, того самого, который вы обсуждали в день аварии. Она

просила тебя перезвонить.

Я внимательно следила за его лицом. Ни один мускул не дрогнул. Никакого

виноватого взгляда, никакой попытки оправдаться или скрыть раздражение.

— Скажи секретарю, чтобы больше не соединяла её со мной, — произнес он, глядя

мне прямо в глаза.

— Вот как? — я приподняла бровь. — А как же ваши «совместные дела»? Вы ведь так

тщательно их планировали. Прямо в нашей спальне.

Макар в этот момент отвлекся на собаку, слава богу, он не вслушивался в наш

разговор.

— С этим покончено, Олеся, — голос его стал жестким, как стальной трос. — Все

дела, контракты и прочее, что связывало меня с этим человеком, больше не

имеют значения. Я совершил ошибку. Огромную, грязную ошибку. И я не

собираюсь к ней возвращаться. Даже ради бизнеса.

Он встал, слегка пошатнувшись. Травма всё еще давала о себе знать, но он

отказался от предложенной помощи.

— Я пойду к себе. Мне нужно отдохнуть. Спасибо за ужин, Галина Петровна. Было

очень вкусно.

Экономка, стоявшая у раковины, едва не выронила тарелку. «Спасибо» от Самойлова

было событием исторического масштаба.

Вечер тянулся бесконечно. Я бродила по дому, не в силах найти себе место. В

мастерскую идти не хотелось — руки не слушались, а мысли постоянно

возвращались к человеку в гостевой комнате. Кто он? Почему он так ест?

Почему так смотрит на Макара?

В одиннадцать вечера я поднялась на второй этаж, но сон не шел. Дом казался мне

чужим. Словно привычные декорации заменили на очень похожие, но с другим

запахом и энергетикой.

Я спустилась вниз за стаканом воды. Проходя мимо гостевой комнаты, я увидела,

что дверь приоткрыта. Тонкая полоска света падала на ковер в коридоре.

Я замерла. Любопытство и подозрение — гремучая смесь, которая заставляет

совершать глупости. Я осторожно толкнула дверь, надеясь, что петли не

заскрипят.

В комнате горел только ночник. Огромная кровать с ортопедическим матрасом,

который я выбирала специально для его спины, была застелена. Покрывало не

смято, подушки взбиты. Пусто.

Моё сердце ухнуло куда-то в желудок. Сбежал? Ушел к ней?

Но тут я опустила взгляд.

Он лежал на полу. Прямо на жестком паркете, подстелив лишь тонкое шерстяное

одеяло. Спал на спине, закинув одну руку за голову. Его лицо в полумраке

казалось высеченным из камня — спокойное, суровое, без единой морщинки

капризного недовольства, которое всегда преследовало Демьяна во сне.

Я стояла и смотрела на него, не в силах пошевелиться. Демьян страдал от болей в

пояснице последние семь лет. Он не мог спать на чем-то жестче премиального

латекса. А этот человек спал на полу так, словно это было самым

естественным местом на земле. Словно он годами привыкал к твердой

поверхности, к холоду, к отсутствию комфорта.

В углу кресла лежало пальто. То самое, кашемировое, из аварии. Оно было

вычищено, но на подкладке всё еще виднелись следы его пребывания в кювете.

Я на цыпочках подошла к креслу. Сама не знаю, что я искала. Улику?

Доказательство измены?

Я запустила руку во внутренний карман. Пальцы наткнулись на что-то плотное и

гладкое. Я вытащила это на свет ночника.

Это была старая, пожелтевшая фотография. Без рамок, с заломанными углами. На ней

были двое мальчишек. Лет по десять-двенадцать. Они стояли на фоне какого-то

старого кирпичного здания, обняв друг друга за плечи. Одинаковые лица.

Одинаковые стрижки под машинку. Но один улыбался широко и открыто, а второй

смотрел в камеру исподлобья, с уже тогда зародившейся в глазах жаждой обладания.

На обороте мелким, убористым почерком было выведено: «Елец, 1994. Братья. Чтобы

не забыть, с чего начинали».

Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Демьян всегда ненавидел свое

прошлое. Он сжигал мосты, уничтожал любые напоминания о нищем детстве в

Ельце. Он не хранил фото. Он не хранил воспоминаний.

Тогда почему эта фотография была в кармане его пальто в момент аварии? Почему он

вез её с собой? Или… это была не его фотография?

Я посмотрела на спящего на полу мужчину. В этот момент он вздохнул во сне и едва

заметно шевельнул левой рукой. На его ладони я снова увидела тот самый шрам,

который заметила в день выписки. Старый, глубокий след от какого-то троса

или ножа.

Я вспомнила руки мужа. Идеальные. С маникюром. Без единого изъяна.

— Кто ты? — прошептала я одними губами, чувствуя, как стены комнаты начинают

вращаться.

Фотография в моей руке казалась раскаленной. Я быстро вернула её в карман куртки

и так же тихо, на носочках, вышла из комнаты.

В коридоре я привалилась к стене, хватая ртом холодный воздух.

Тишина в ответ на все мои вопросы была оглушительной. В гостевой комнате спал

человек, который пах лесом и честностью, который любил моего сына и спал на

полу. У него было лицо моего мужа, его документы и его жизнь.

Но он не был Демьяном Самойловым.

И осознание этого факта пугало меня гораздо больше, чем мысль о том, что я живу

под одной крышей с убийцей или сумасшедшим. Потому что этот незнакомец

пробуждал во мне чувства, которые я считала давно похороненными под

слоем фарфоровой пыли моего неудавшегося брака.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали.

— Двое из Ельца, — прошептала я, вспоминая надпись на фото.

Один из них лежал в морге. А второй… второй только что съел на ужин гречку в

моем доме и пообещал Макару построить мост.

И я не знала, хватит ли мне сил, чтобы изгнать этого захватчика, или я

окончательно пропаду в этой его тишине, которая была мне дороже всех

слов Демьяна.

Глава 9

Я сидел в гостиной, пытаясь разобраться в хитросплетениях рабочего графика

Демьяна. Планшет в моих руках казался чужеродным устройством, а

бесконечные уведомления о судебных заседаниях и встречах с

акционерами — шифровкой с другой планеты. Моё тело, привыкшее к

физическому напряжению, ныло от вынужденного безделья. Каждый раз, когда я

слышал шаги Олеси в коридоре, моё сердце замирало, а потом начинало стучать в

удвоенном ритме.

Я боялся её. Боялся её проницательного взгляда, её тишины, того странного

притяжения, которое возникало между нами в моменты случайных встреч. Но

больше всего я боялся тех, кто принадлежал к миру Демьяна. Тех, кто знал его

слишком хорошо.

Звук открывающейся входной двери разрезал утреннюю тишину дома. Без звонка. Без

предупреждения. Кто-то вошел в этот дом так, словно владел им по праву.

Я поднялся с дивана, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. В холле

стояла женщина. Высокая, в безупречном бежевом пальто, которое она небрежно

сбросила на руки подоспевшей Галине Петровне. Яркая помада, острые скулы и

облако резкого, агрессивного парфюма — того самого «Molecule», о котором я

читал в переписке брата.

Лера Исаева. Хищница, которая только что пировала на развалинах семьи моего

брата.

— Демьян! — Она не спросила, она провозгласила моё имя, едва увидев меня. — Ты

что, решил превратиться в отшельника? Ты хоть понимаешь, что устроил?

Она прошла в гостиную, не дожидаясь приглашения. Её каблуки выстукивали по

паркету ритм победного марша. Она подошла вплотную, и я почувствовал, как

меня обдает волной её самоуверенности. В её глазах не было сочувствия к

«пострадавшему» любовнику — только ярость и неудовлетворенное эго.

— Почему ты не отвечаешь на звонки? Моя карта заблокирована, счета фирмы

«заморожены» на время твоего больничного… Дёма, это не смешно! У меня

запись в спа-салон и неоплаченный счет за ювелирку, которую ты сам же и

выбрал!

Я смотрел на неё сверху вниз. Вблизи она казалась мне пластмассовой куклой.

Красивой, дорогой, но совершенно пустой. В её взгляде я искал хоть каплю

искреннего беспокойства за человека, который едва не погиб две недели назад,

но видел только цифры и капризы.

— Здравствуй, Лера, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально сухо.

— «Здравствуй»? И это всё? — Она всплеснула руками, сверкнув камнями на кольцах.

— Две недели игнора, а потом просто «здравствуй»? Ты хоть представляешь, через

что мне пришлось пройти? Олеся на меня смотрит как на прокаженную, в офисе

шепчутся… Я принесла документы. Якобы по делу «Восток-Инвест». Нам нужно

поговорить. Наедине.

Она сделала шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию, и протянула руку, чтобы

коснуться моей щеки. Её пальцы пахли табаком и чем-то приторным. Я

инстинктивно отпрянул.

— Не здесь, Лера. И не сейчас.

— Что с тобой? — Её глаза сузились, превратившись в две щелочки. — Амнезия

ударила не только по памяти, но и по мужским инстинктам? Ты две недели

назад клялся, что не можешь дождаться, когда этот «фарфоровый цирк»

закончится. А теперь стоишь тут, в этом склепе, и смотришь на меня как

на незнакомку.

— Возможно, потому что я и есть незнакомец для той жизни, которую вёл Демьян до

аварии, — ответил я, и это была чистая правда. — Я не помню наших «клятв». И,

честно говоря, не горю желанием их вспоминать.

Лера замерла. Её лицо на секунду исказилось, маска светской львицы треснула,

обнажив хищный оскал.

— Ах, вот оно что… Решил поиграть в добропорядочного семьянина? Потянуло на

домашние блинчики Олеси? Дёма, не смеши меня. Ты ненавидишь этот дом. Ты

презираешь эту женщину. Она для тебя — балласт. Ты сам говорил, что Макар —

это единственная причина, по которой ты еще не подал заявление.

При упоминании Макара у меня внутри всё заледенело. Я вспомнил теплую ладонь

мальчика в своей руке и ту искреннюю радость в его глазах. Эта женщина не

имела права даже произносить его имя своими накрашенными губами.

— Уходи, Лера, — сказал я тихо, но так, что она невольно сделала шаг назад.

— Что ты сказал? — Она не верила своим ушам.

— Уходи. Прямо сейчас. Я не буду обсуждать с тобой ни счета, ни ювелирку, ни мои

отношения с женой. Всё, что было между нами — если оно вообще было — осталось

там, на трассе М-11.

— Ты… ты пожалеешь об этом, Самойлов! — Её голос сорвался на визг. — Я знаю

слишком много! Ты не можешь просто так вышвырнуть меня! Я — часть твоей

империи!

В этот момент в дверях гостиной появилась Олеся. Она была в простом рабочем

халате, испачканном в краске, волосы убраны в небрежный узел. Она выглядела

настоящей. Живой. И на контрасте с Лерой — бесконечно достойной.

— Что здесь происходит? — Олеся посмотрела на нас, и в её взгляде не было

страха. Только усталость и брезгливость.

— Твой муж решил, что у него святая амнезия, Олеська! — выплюнула Лера,

разворачиваясь к ней. — Думает, что может просто забыть всё, что

обещал!

— Демьян? — Олеся перевела взгляд на меня.

Я подошел к жене и встал рядом. Не коснулся её, но обозначил границы.

— Лера уже уходит, — сказал я, глядя в упор на любовницу брата. — Она принесла

документы, которые мне сейчас не интересны. Галина Петровна! Проводите гостью.

Лера стояла, тяжело дыша. Её грудь вздымалась под шелковой блузкой. Она

переводила взгляд с меня на Олесю, и в этом треугольнике она вдруг

оказалась лишней. Абсолютно чужой.

— Это еще не конец, — прошипела она. — Ты еще приползешь, Дёма. Когда поймешь,

что твоя «правильная жизнь» — это клетка.

Она резко развернулась и зашагала к выходу. Я видел, как она на ходу выхватила

свое пальто из рук экономки. Весь её пафос рассыпался, как дешевая бижутерия.

Я почувствовал, как в горле пересохло. Мне нужно было закрепить победу,

показать, что я контролирую ситуацию. На журнальном столике стояла чашка

чая, которую мне принесла Галина Петровна пару минут назад.

Я протянул руку и взял чашку. Я сделал это на автомате, не задумываясь. Сжал

тонкую ручку пальцами, поднес к губам и сделал глоток, глядя вслед уходящей

Лере.

Лера уже была у самой двери, когда внезапно обернулась. Она хотела бросить

какое-то последнее колкое слово, но её взгляд зацепился за мою руку.

Она замерла. Её зрачки расширились. Она смотрела на то, как я держу чашку.

Я — левша. Всю жизнь. И сейчас я держал чашку левой рукой, совершенно забыв, что

Демьян был правшой до мозга костей. Он даже ручку в суде держал с каким-то

особым изяществом правой ладони.

Пауза затянулась. Воздух в холле стал густым, как сироп.

Лера медленно перевела взгляд на моё лицо. В её глазах промелькнуло не просто

подозрение — там вспыхнуло озарение. Хищник почуял след. Она не сказала ни

слова. Просто медленно, очень медленно кивнула самой себе, развернулась и

вышла из дома, захлопнув за собой дверь так, что в гостиной звякнули

подвески на люстре.

Я поставил чашку на стол. Моя рука дрогнула.

— Демьян? — голос Олеси прозвучал совсем рядом. — Ты в порядке? Ты весь

побледнел.

— Голова… — соврал я, прижимая ладонь к виску. — Шрам тянет. Наверное, к дождю.

Олеся подошла ближе. Она смотрела на меня странным, изучающим взглядом. Она тоже

видела эту чашку? Или она видела нечто большее?

— Ты выставил её, — тихо сказала она. — Ты действительно её выставил.

— Она здесь лишняя, — ответил я, глядя в её светлые глаза. — В этом доме. В моей

жизни.

— Твоя жизнь… — она горько усмехнулась. — Ты сам её такой сделал, Демьян. И я не

знаю, хватит ли у тебя сил её переделать.

Она развернулась и ушла к себе в мастерскую, оставив меня один на один с

тиканьем напольных часов.

Я сел обратно на диван и посмотрел на свою левую руку. Кожа на ладони горела.

Ловушка захлопнулась. Лера — не Олеся. Она не будет искать оправданий моей

«новой личности». Она начнет копать. Она будет искать доказательства.

За окном небо внезапно потемнело, и по стеклу ударили первые тяжелые капли

дождя. Апрель продолжал свою игру.

Я закрыл глаза. Данила Самойлов, ты только что совершил ошибку, которая может

стоить тебе всего. Но, глядя на закрытую дверь мастерской Олеси, я понимал: я

бы сделал это снова. Потому что тот взгляд, которым она посмотрела на меня,

когда я выставил Леру… этот взгляд стоил того, чтобы сгореть дотла.

А Лера… Хищница ушла, но она не сдалась. Она просто пошла за подкреплением. И я

должен был быть готов к тому моменту, когда она вернется, чтобы сорвать с меня

эту маску раз и навсегда.

Тишина дома снова стала тяжелой, но теперь в ней слышалось не дыхание смерти, а

приближение настоящей грозы. Грозы, которая смоет всё — и ложь, и правду,

оставляя только голые чувства на руинах нашего общего прошлого.

Глава 10

Глава 10. Олеся. «Утренний кофе без горечи»

Дом Самойловых всегда жил по невидимому, но жесткому расписанию швейцарских

часов, заведенных твердой, безжалостной рукой. Утро в нашем особняке

никогда не начиналось с мягкого шороха листвы за окном или далекого пения

птиц. Оно начиналось с резкого, требовательного гула кофемашины на кухне, сухих,

отрывистых приказов Демьяна экономке и того особенного, давящего напряжения,

которое сгущалось в воздухе еще до того, как муж спускался со второго этажа.

Я привыкла просыпаться с холодным комом в горле, заранее просчитывая, в каком

настроении сегодня выйдет из спальни мой личный цензор.

Но это утро в конце апреля было другим.

Я открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя на полосы теплого

весеннего солнца, пробивающиеся сквозь шелковые шторы. В комнате было

тихо. Но эта тишина больше не казалась мне звенящим безвоздушным

пространством перед взрывом. Она была мягкой, обволакивающей,

пахнущей свежестью умытого ночным дождем сада и… едой.

Обычно в нашем доме пахло только дорогим парфюмом, полиролем для итальянской

мебели и стерильной чистотой. Но сейчас со стороны кухни доносился густой,

ошеломляюще уютный аромат жареного бекона, тостов и сливочного масла. Так

пахло в моем далеком детстве, когда отец по воскресеньям вставал раньше

всех, чтобы приготовить для нас завтрак.

Я накинула шелковый халат, перевязала пояс и медленно спустилась по винтовой

лестнице. На последней ступеньке я невольно замерла.

Демьян — я всё еще заставляла себя мысленно называть его этим именем, хотя

каждая клеточка моего существа уже кричала об обратном — стоял у кухонного

острова. На нем были простые серые спортивные брюки и футболка, которая сидела

на нем иначе, чем раньше. Лопатки казались шире, плечи — массивнее, а сама

фигура утратила ту холеную, слегка изнеженную осанку, которой так гордился

мой муж. Он выглядел непривычно большим и каким-то домашним.

Он не заметил моего появления. Я завороженно наблюдала, как он аккуратно, почти

робко переворачивает гренки на широкой сковороде. Его движения были лишены

привычной Демьяну резкости. Он действовал сосредоточенно, медленно, словно

решал сложную геометрическую задачу.

— Мам! Смотри! — Макар подпрыгнул на своем стуле, его глаза сияли так ярко, как

я не видела уже очень давно. — Папа сам приготовил завтрак! Настоящий! С

корочкой!

Я прошла к столу, чувствуя себя гостьей в собственном доме. Изменник, которого я

застукала в нашей спальне с лучшей подругой две недели назад, сейчас стоял у

плиты и жарил гренки для нашего сына. Это казалось безумием. Абсурдом. Но

когда этот мужчина повернулся ко мне, на его лице промелькнула такая робкая,

виноватая улыбка, что весь мой накопленный гнев на секунду просто растворился в

теплом воздухе кухни.

— Доброе утро, Олеся, — негромко произнес он. Его голос всё еще оставался

хриплым, глубоким после травмы гортани, но в нем появилось новое

звучание. Спокойное. Без той вечной, вибрирующей иронии, которая раньше

резала мне слух. — Я… решил, что Галина Петровна может сегодня отдохнуть. Врач

сказал, мне нужно больше двигаться, разрабатывать руки. Вот, практикуюсь.

Он поставил передо мной тарелку. Яичница с беконом и золотистыми тостами

выглядела просто и невероятно аппетитно. Я взяла вилку, чувствуя, как

мелко дрожат мои пальцы.

Демьян презирал «простую пищу». Он требовал от Галины Петровны ресторанной

подачи, кривился, если соус был недостаточно изысканным, и за завтраком

никогда не смотрел на нас — только в экран своего смартфона, проверяя

котировки и судебные архивы. Этот человек положил телефон на край стола

экраном вниз. Он сел напротив, подождал, пока я сделаю первый глоток чая, и

только после этого принялся за еду.

— Пап, а ты знал, что если в коде контроллера изменить шаг цикла, то робот будет

поворачивать плавнее? — Макар подался вперед, размахивая вилкой. — Я вчера

попробовал, и он больше не бьется об углы в коридоре!

Я внутренне сжалась по привычке. Сейчас Демьян скажет: «Не разговаривай с

набитым ртом» или «Твои железки — пустая трата времени, лучше бы подтянул

английский». Но мужчина напротив меня отложил нож, посмотрел на сына и серьезно,

без тени притворства, кивнул:

— Это правильное решение, Макар. Ты уменьшил инерцию за счет дробления шага. В

механике это называется плавным позиционированием. Если хочешь, вечером мы