Двое из Ельца. ( Не ) мой муж.

которое, наверное, стоило как мой годовой оклад. Его лицо было

моим зеркальным двойником, но только без «северного налета». Это было лицо

человека, который привык отдавать приказы и не привык слышать «нет».

Он остановился в двух шагах. Не улыбнулся — просто продемонстрировал зубы,

сверкнув идеальной виниловой белизной.

— Здорово, Даня. Не прошло и двадцати лет.

Он протянул руку. Его ладонь была мягкой, ухоженной, но рукопожатие оказалось

коротким и холодным, как удар юридическим молотком.

— Привет, Дём, — я попытался улыбнуться, но губы словно задеревенели. — Спасибо,

что встретил.

Брат окинул меня взглядом. От его брезгливости можно было бы замерзнуть, если бы

я не прожил полжизни за полярным кругом.

— Ты бы еще валенки надел, — он поморщился, указывая на мою сумку. — Ладно,

идем. Машина на парковке. Нам еще до дома пилить, а пробки в Москве — это

тебе не олени на трассе.

Мы шли к выходу, и я едва поспевал за его резким, нервным шагом. Демьян

постоянно дергался, проверял телефон, что-то быстро печатал. Он казался

взвинченным до предела, словно внутри него тикал часовой механизм.

— Погода — дрянь, — бросил он, когда мы вышли на улицу. — С утра было солнце, а

сейчас... смотри.

Небо над Шереметьево налилось свинцовой тяжестью. Резкий порыв ветра бросил в

лицо пригоршню ледяной крупы. Апрель в Москве решил поиграть в зиму.

Его «Рендж Ровер» ждал на стоянке. Огромный, черный, блестящий, он напоминал

бронекапсулу. Внутри пахло кожей и каким-то очень дорогим освежителем. Я сел

на пассажирское сиденье и почувствовал, как буквально проваливаюсь в мягкое

кресло.

— Ну, рассказывай, мостостроитель, — Демьян резко вывернул руль, выезжая с

парковки. — Всё так же бетон в мерзлоту заливаешь? Не надоело? Я тебе

десять лет назад говорил: переезжай. Место в конторе нашел бы, сидел бы в

тепле, бумаги перекладывал.

— Каждому свое, Дём, — я смотрел в окно на мелькающие огни. — Мне мосты строить

интереснее, чем чужие долги пересчитывать.

— Интереснее, — он хмыкнул, подрезая какое-то такси. — «Интересно» в карман не

положишь. Посмотри на меня. У меня дом в триста квадратов, лучшая практика в

городе, связи... Олеся дом в порядок привела, юбилей вот через три дня.

Фарфоровая свадьба, понимаешь? Ты её на фото видел. Красивая, да?

Я вспомнил ту фотографию, которую он присылал года три назад. Светлая женщина с

тихой улыбкой и немного грустными глазами. Она казалась настоящей среди всей

этой столичной фальши.

— Красивая, — подтвердил я. — Как она?

— Как-то, — Демьян вдруг сорвался на раздраженный тон. — Как все бабы. Тратит

деньги на хлам, возится в своей мастерской, рамки какие-то багетные клеит.

Тыл, понимаешь? Она — мой фасад. Идеальный фасад идеальной жизни. Хотя в

последнее время... — он осекся.

Телефон в подстаканнике вибрировал, не переставая. Каждое уведомление заставляло

Демьяна дергаться. Он вел машину агрессивно, постоянно прибавляя газ там, где

нужно было притормозить.

— Ты в порядке? — спросил я, видя, как побелели его пальцы на руле.

— В полном! — рявкнул он и тут же сбавил тон. — Просто дел много. Клиенты,

суды... И Лера эта еще...

— Кто?

— Неважно, — он отмахнулся. — Слушай, Даня, я тебя в «Мариотте» на Тверской

поселю. Там всё оплачено. Завтра приеду, пообедаем. А сегодня у меня...

дела. Очень важный клиент.

Я промолчал. Было очевидно, что «важный клиент» — это не про юриспруденцию. Мне

стало жаль Олесю. Она ждала его дома, готовила этот свой фарфоровый юбилей, а

он метался в этой капсуле из кожи и гордыни, не зная, как утихомирить своих

демонов.

Снег повалил сплошной стеной. За окном исчезли дома, остались только красные

огни стоп-сигналов впереди и белое безумие. Трасса превратилась в каток.

— Демьян, сбрось скорость, — тихо сказал я. — Мы никуда не торопимся.

— Я тороплюсь! — он ударил по рулю ладонью. — Вся жизнь — гонка, Даня! Если я

остановлюсь, меня сожрут!

Очередное сообщение заставило его буквально подпрыгнуть. Он схватил телефон,

вчитываясь в экран, и в этот момент машину повело. Тяжелый внедорожник

вильнул, задевая бровку. Демьян вскрикнул, крутанул руль в обратную

сторону. Нас едва не вынесло под колеса идущей параллельно фуры. Рев

гудка заполнил салон.

— Тормози! — крикнул я, перехватывая руль. — Справа заправка, сворачивай!

Он затормозил так резко, что нас обоих бросило на ремни. Машина, дергаясь,

вползла на территорию АЗС и замерла под навесом. Демьян тяжело дышал, его

лицо было землистого цвета.

— Выходи, — сказал я, отстегивая ремень.

— Что?

— Выходи. Я сяду за руль. Ты в таком состоянии и километра не проедешь. У тебя

руки ходуном ходят.

Мы вышли на улицу. Ледяной ветер тут же забрался под одежду. Демьян стоял,

прислонившись к капоту, его трясло — не то от холода, не то от нервного

срыва. На нем было легкое кашемировое пальто, совершенно не подходящее для

такой погоды.

— Посмотри на себя, — он вдруг зло засмеялся, глядя на мою штормовку. —

Мостостроитель... Ты посмотри на свою куртку. Вся в грязи, воняет

соляркой. Как я тебя в дом в таком виде введу? Что Олеся скажет? Что

прислуга подумает?

— Демьян, ты бредишь, — я подошел к нему. — Какая разница, во что я одет? Давай

ключи.

— Нет разницы? — он вдруг начал сдирать с себя пальто. — Снимай это свое тряпье! Снимай, я сказал!

Он буквально всучил мне свое пальто — мягкое, пахнущее его парфюмом и успехом.

— Надень. Хоть на человека станешь похож. А свою дрянь выкинь в мусорку. В моем

«Рендж Ровере» не место этой нищете.

Я вздохнул. Спорить с ним сейчас было бесполезно. Я снял штормовку, оставшись в

одном свитере на ледяном ветру, и надел его кашемир. Он был мне впору — мы ведь

всё еще были одного размера. В кармане что-то тяжело звякнуло и завибрировало.

Паспорт, бумажник, телефон. Весь его мир, упакованный в кожу и микросхемы.

— Садись в машину, — я подтолкнул его к пассажирскому сиденью,кинув свою куртку ему на руки.

Демьян подчинился. Он казался опустошенным. Когда я сел за руль и настроил под

себя зеркала, он уже откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Его лицо в

полумраке салона казалось маской.

— Знаешь, Даня... — его голос прозвучал тихо, с какой-то ядовитой горечью. — Ты

ведь всегда мне завидовал. В детстве, в институте... Ты всегда хотел мою жизнь.

Хотел быть на моем месте.

— Я никогда этого не хотел, Дём.

Он не слушал.

— Ты думаешь, это легко? Быть мной? Держать всё это... — он обвел рукой салон. —

Ты хотел мою жизнь? Хотел?

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была такая безнадежность, что

мне стало по-настоящему страшно.

— На, Даня... — прошептал он. — Подавись.

Я нажал на газ. Машина плавно выехала с заправки обратно на трассу. Снег валил

еще сильнее, видимость упала до десяти метров. Я сосредоточился на дороге,

чувствуя, как под кашемировой тканью, в районе сердца, вибрирует его

телефон.

Мы ехали молча. Минут десять, не больше. Я едва видел габариты идущей впереди

машины. И тут мир внезапно взорвался.

Справа, из пелены снега, вылетело что-то огромное. Вспышка дальнего света

ослепила меня. Резкий удар в бок. Скрежет металла, звук разбивающегося

стекла. Нас закрутило.

Последнее, что я помню — это лицо Демьяна. Он не кричал. Он просто смотрел на

меня, и в его глазах было странное, страшное спокойствие.

А потом наступила тьма, пахнущая гарью и снегом.

Глава 4

Чемодан на кровати выглядел как открытая пасть, жадно глотающая мою прошлую

жизнь. Вешалки с шелковыми платьями летели внутрь вперемешку с бельем и

какими-то случайными вещами. Я не выбирала, не подбирала цвета. Я просто

хотела стереть себя из этого дома, пахнущего кашемиром, полированным камнем

и ложью.

Внизу, в кухне, так и остались стоять коробки с фарфором. Те самые блюдца с

золотой цифрой «20», залитые моей кровью. Я не стала их мыть. Пусть Демьян

увидит их такими — разбитыми и испачканными, когда вернется от своего «важного

клиента».

Девятое апреля заканчивалось ледяным дождем, который бился в панорамное окно

спальни. В Подмосковье снова вернулась зима, словно природа решила

поддержать тот холод, что воцарился у меня в груди.

Макар спал за стенкой. Я уже заходила к нему, постояла в дверях, глядя на его

худые плечи под одеялом. Сын. Единственное, что удерживало меня от того,

чтобы просто выйти в ночь в одной пижаме. Я должна была подготовить для

него путь. Завтра, когда он уйдет в школу, я вывезу оставшиеся вещи и больше

не вернусь.

Телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал. Звук был коротким и резким, как

удар тока. Я замерла, глядя на экран. Незнакомый номер. Городской.

— Алло? — я прижала трубку к уху, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Олеся Владимировна Самойлова? — голос на том конце был сухим, казенным и

бесконечно усталым. Так говорят люди, которые сообщают плохие новости по

нескольку раз за смену.

— Да. Что случилось?

— Капитан Соколов, ГИБДД. Ваша машина, «Рендж Ровер» госномер 001, попала в ДТП

на сорок пятом километре трассы М-11. Вы можете приехать в Первую городскую

больницу?

Я почувствовала, как комната качнулась. Чемодан, платья, Лера, измена — всё это

вдруг отодвинулось, подернулось мутной пленкой.

— Что с моим мужем? — спросила я, и мои пальцы до боли впились в край тумбочки.

— На момент прибытия спасателей в машине находились двое. Оба мужчины. Пассажир

погиб на месте. Второй в крайне тяжелом состоянии, в реанимации. Нам нужно

ваше опознание.

Я не помню, как накинула пальто. Не помню, как вызывала такси, потому что мои

руки не смогли бы удержать руль. Я просто ехала сквозь ночную Москву, глядя,

как дворники размазывают по стеклу мокрый снег. В голове крутилась только одна

фраза Демьяна: «Веди себя прилично. Юбилей состоится».

Фарфоровая свадьба. Двое из Ельца. Один погиб, другой в коме. Демьян был за рулем, значит он в коме, а Данила....боже мой, как жаль, ведь мы даже не успели познакомиться..

Больница встретила меня запахом хлорки и острой безнадежности. В приемном покое

было пусто и холодно. Дежурная медсестра, даже не глядя на меня, указала в

сторону длинного коридора.

— К вам сейчас выйдут. Подождите на скамье.

Я села. Металлическое сиденье обжигало холодом даже сквозь пальто. В конце

коридора показался мужчина в форме капитана. Он выглядел так, словно не

спал неделю: покрасневшие глаза, мятая куртка. Рядом с ним шел врач в синем

хирургическом костюме.

— Самойлова? — капитан подошел вплотную. — Сочувствую. Авария тяжелая. Фура на

встречке, занос... Машина в хлам. Там живого места не осталось.

— Где он? — я встала, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Нам нужно сначала провести процедуру опознания того, кто... в общем, того, кто

не выжил. Пойдемте, это в соседнем корпусе.

Мы шли по подземному переходу, и звук наших шагов гулко отдавался от кафельных

стен. В морге было пронзительно тихо. Санитар в резиновом фартуке отодвинул

тяжелую дверь холодильной камеры и выкатил каталку.

—Он сидел на пассажирском сиденье. Лицо почти не пострадало, — тихо сказал капитан. — Удар пришелся в бок.

Он откинул край простыни.

Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, время остановилось. С каталки

на меня смотрел Демьян..или похожий на него человек. Тот самый лоск, та самая линия подбородка. Только кожа

была серой, а на лбу застыла тонкая нитка крови. Он выглядел так, словно просто

заснул в своем дорогом офисе, устав от бесконечных сделок. Нет,все таки это был не мой муж, Демьян был за рулем, он никому не доверял машину, а этот Данила, был на пассажирском....Боже, как они все таки похожи...

Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме оглушительной пустоты.

— Это... — я запнулась. — Это Данила. Брат моего мужа.

Капитан что-то пометил в планшете.

— Вы уверены?

— Да. У них с мужем одинаковые лица. Но Данила прилетел сегодня из Салехарда. Мой муж его встречал.

Я... я знала, что они должны были быть вместе.

— Понятно. Значит, ваш муж в реанимации. Вам отдадут его вещи,которые были на нем,и документы.Пойдемте, доктор вас проводит.

Мы вернулись в главный корпус. Реанимация — это мир писка мониторов и запаха

жженого озона. Врач подвел меня к боксу, отделенному стеклянной

перегородкой.

— Состояние критическое, — негромко сказал он. — Множественные переломы,

закрытая черепно-мозговая травма, сильный ушиб легких. Мы ввели его в

искусственную кому.

На койке, опутанный трубками и проводами, лежал человек. Его голова была

полностью замотана бинтами, лицо скрыто кислородной маской. Из-под

повязок виднелись только закрытые глаза и часть щеки в синяках.

— Демьян? — я подошла к стеклу, приложив к нему ладонь.

Человек не шевелился. Только мерный писк аппарата ИВЛ доказывал, что в этом

изломанном теле еще теплится жизнь.

— Выживет? — я обернулась к врачу.

— Шансы пятьдесят на пятьдесят. Ближайшие сутки будут решающими. Он потерял

много крови.

Я смотрела на него и чувствовала странное оцепенение. Мой муж. Изменник.

Человек, который собирался лишить меня сына. И вот он лежит здесь,

беспомощный, жалкий, зависящий от капельницы и удачи. Я должна была

желать ему смерти, но вместо этого чувствовала лишь горькую, липкую

жалость.

— Олеся Владимировна, — капитан ГИБДД подошел ко мне, держа в руках прозрачный

пластиковый пакет. — Вот вещи, которые были при пострадавшем. Нам нужно, чтобы

вы подтвердили их принадлежность и расписались в протоколе получения.

Я взяла пакет. Внутри лежало пальто.То самое, дорогое, из темно-синего кашемира с

кожаными вставками, которую Демьян купил в прошлом месяце. Оно было в бурых

пятнах крови, местами разорвано, пропитано запахом гари и бензина.

Я вытащила из кармана бумажник. Раскрыла его.

Внутри аккуратно лежали банковские карты на имя Демьяна Самойлова. Его

водительское удостоверение. Пропуск в его бизнес-центр. И сложенный

вчетверо лист бумаги — план банкета на двенадцатое апреля.

Я сжала документы в руках. Весь его мир, вся его мощь и юридическая броня

уместились в этом кожаном кошельке.

— Это вещи моего мужа, — сказала я, и мой голос прозвучал как шелест сухой

листвы. — Всё верно. Пальто его. Документы его.

— Значит, вы подтверждаете, что в реанимации находится Самойлов Демьян

Николаевич?

— Да. Подтверждаю.

Я не знала, что в этот момент я подписываю приговор собственной жизни. Я не

видела, как в морге, в соседнем здании, санитар закрывает лицо покойного,

похожего на моего мужа. Я не знала, что Данила в последний момент надел

это пальто, спасаясь от апрельского холода.

Для меня, для врачей, для полиции — всё было очевидно. Демьян за рулем, Данила

на пассажирском. Выжил владелец машины и документов.

Я подошла ближе к стеклу реанимации.

— Ты обещал мне, что я пожалею, Демьян, — прошептала я, глядя на неподвижное

тело. — Ты обещал, что уничтожишь меня. Но, кажется, судьба решила начать с

тебя.

В этот момент человек на койке едва заметно шевельнул пальцами правой руки. Теми

самыми пальцами, на которых не было золотого кольца — оно осталось в кармане

куртки вместе с его настоящим именем.

Я вышла из отделения. На улице уже светало. Серый, грязный рассвет десятого

апреля пробивался сквозь тучи.

У меня в сумке лежали документы мужа. В больнице лежал человек, которого я

должна была ненавидеть, но обязана была спасать. А дома ждал Макар,

которому я еще не знала, как сказать, что его отец балансирует между жизнью и смертью.

Я села на ту самую скамью у входа, чувствуя, как холод пробирается под пальто.

— Десятое апреля, — прошептала я, глядя на свои пустые руки. — У нас осталось

два дня до юбилея, которого не будет.

Я не знала, что через несколько часов этот человек в бинтах откроет глаза. И что

первый его взгляд заставит мое сердце замереть от ужаса и странного, пугающего

узнавания.

В кармане моей сумки внезапно завибрировал телефон Демьяна, который я забрала

вместе с вещами. Новое сообщение. От Леры.

«Дёмочка, ты где? Я жду тебя уже два часа. Почему ты не отвечаешь? Ты обещал,

что мы сегодня всё решим».

Я выключила телефон. Больше решать было нечего. По крайней мере, не так, как они

планировали.

Над Москвой валил тяжелый, мокрый снег, скрывая под собой обломки машин и

разбитые судьбы двух братьев из Ельца. Праздник закончился, так и не

начавшись. Но настоящая драма только готовилась к своему первому акту.

Глава 5(Данила)

(от лица Данилы)

Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то в моей голове щелкал

выключателем старого, искрящего проектора. Вспышка — и я вижу

ослепительно-белый потолок, от которого режет глаза. Темнота. Вспышка — и

до меня долетает мерный, сводящий с ума писк медицинского монитора. Снова

провал.

Я не чувствовал своего тела. Оно казалось огромным, неповоротливым сугробом,

который завалил меня по самую макушку. Вместо вдоха — механический, сухой

толчок в легкие. Железо в горле. Трубка. Она мешала, царапала гортань, не

давая даже сглотнуть скопившуюся горечь.

Где я? Кто я?

Память была похожа на разбитый витраж. Острые осколки кололи изнутри. Белая

пелена. Скрежет металла, такой громкий, что, казалось, он всё еще вибрирует

в моих костях. И лицо. Лицо Демьяна.

Оно возникло перед глазами внезапно, заслонив белизну потолка. Брат не улыбался.

Его губы искривились в той самой последней, ядовитой усмешке. «Ты всегда хотел

мою жизнь, Даня… На, подавись».

Удар. Я вспомнил его. Страшный, боковой, раздавивший правую сторону нашей машины

в лепешку. Там сидел Демьян. Там, где теперь не должно было остаться ничего

живого.

Я попытался дернуться, позвать его, но тело отозвалось лишь тупой, пульсирующей

болью где-то в районе груди и головы. Голова была стянута так туго, что

казалось, череп вот-вот лопнет.

— Тише, тише… Не дергайтесь, Демьян Николаевич.

Женский голос. Незнакомый. Латексный хруст перчаток. Я почувствовал, как чьи-то

пальцы коснулись моего запястья.

Демьян Николаевич? Нет. Ошибка.

Я хотел сказать, что я Данила. Что я прилетел из Салехарда. Что мой брат… мой

брат остался там, в разбитом «Рендж Ровере». Но вместо слов из горла вырвался

лишь жалкий, захлебывающийся хрип. Трубка ИВЛ не пускала звук.

— Сестра, он приходит в себя! — крикнул кто-то в глубине помещения.

Шаги. Много шагов. Шелест халатов. Я зажмурился, пытаясь сбежать обратно в

темноту, где не было этой боли и этого странного, чужого имени. Но тьма

больше не принимала.

— Давление в норме. Рефлексы есть. Динамика положительная, — чей-то мужской

голос звучал над самым ухом. — Самойлов, вы меня слышите? Попробуйте сжать

мою руку, если слышите.

Я заставил свои пальцы пошевелиться. Они были чужими, тяжелыми, но я нащупал

чью-то ладонь и слабо сжал её.

— Отлично. Вы в больнице. Была авария. Сейчас мы выведем трубку, будет

неприятно, постарайтесь не кашлять.

Последовала серия тошнотворных манипуляций. Казалось, из меня вытаскивают саму

душу вместе с этим пластиковым шлангом. Я закашлялся, и грудную клетку прошило

раскаленным ломом. Но потом — первый самостоятельный вдох. Настоящий. Пахнущий

спиртом, озоном и бедой.

— Вот так, хорошо… Дышите.

Я открыл глаза. Зрение медленно фокусировалось. Напротив меня стоял врач в синей

шапочке. Он что-то записывал в планшет. А за его плечом, за прозрачной

стеклянной перегородкой бокса, я увидел её.

Олеся.

Я узнал её сразу. Не по тем пафосным снимкам, что присылал Демьян, где она

стояла в вечерних платьях, затянутая в корсеты, с идеальной прической.

Нет. Я узнал её по глазам. Теплым, светлым, которые теперь казались

выцветшими от горя. Она прижимала ладонь к стеклу, и её пальцы

дрожали. На ней было наспех наброшенное пальто, волосы спутались, а лицо

было бледным, как тот самый фарфор, о котором Демьян говорил с таким

пренебрежением.

Врач кивнул ей, разрешая войти.

Дверь бокса тихо пшикнула, впуская её внутрь. Она сделала шаг, другой.

Остановилась у края койки. Я смотрел на неё, и в моей голове, среди

белого шума амнезии, вдруг всплыл запах — тонкий, цветочный, как от

свежесрезанных пионов. Так пахла её мастерская на фотографиях. Так

пахла она сама.

— Демьян? — прошептала она.

В этом единственном слове не было любви. В нем было столько боли, горечи и

затаенного гнева, что я невольно вздрогнул. Она смотрела на меня, на мои

бинты, на мои синяки, и я видел, как в её глазах борется желание подойти ближе

и желание убежать.

— Ты… ты выжил, — её голос сорвался. — Врач сказал, шансов почти не было. Но ты

выжил.

Я попытался разомкнуть губы. Горло горело, как после глотка чистого спирта.

— Д-да… — вытолкнул я из себя хриплый звук.

Она вдруг резко отвернулась, закрывая лицо руками. Её плечи мелко дрожали.

Олеся… прости. Я не Демьян.

Мне нужно было сказать это прямо сейчас. Пока не поздно. Пока эта ложь не

затянула нас обоих в воронку. Я хотел позвать её по имени, объяснить, что

на мне было его пальто, что в кармане были его документы. Что мы поменялись

местами на заправке…

«Ты всегда хотел мою жизнь, Даня… Подавись».

Слова брата ударили в мозг с новой силой. Я вспомнил его циничный голос в

машине. Как он говорил о ней — как об «удобном активе»

Я посмотрел на её руки. Тонкие запястья, на одном из которых я заметил свежую

царапину, заклеенную пластырем. Она была так беззащитна здесь, в этом

стерильном боксе.

Если я сейчас скажу правду… что будет?

Демьян мертв. Я видел его там, на пассажирском сиденье. Его больше нет. Но

остались его долги, его любовница Лера, его адвокатские ловушки и его

ненависть, которую он упаковал в брачный контракт. Если я признаюсь, Олеся

останется вдовой человека, который её предал. Она останется один на один с

банками, с полицией, с девелоперами, которые сожрут её мастерскую и её дом

за один день. Она потеряет всё, потому что Демьян всё оформил на себя.

А Макар? Мальчик, которого Демьян хотел отправить в кадетку просто чтобы не

видеть его «слабости».

Я смотрел на неё и понимал: если «Демьян» умрет сегодня официально, она погибнет

следом. Морально или материально.

— Как… Макар? — прохрипел я, едва узнавая собственный голос. Он был глубоким,

надтреснутым, совсем не похожим на звонкий, уверенный баритон брата. Но она,

кажется, списала это на травму.

Олеся вскинула голову. В её взгляде на секунду промелькнуло удивление.

— Ты спрашиваешь о сыне? — она горько усмехнулась, вытирая слезы тыльной

стороной ладони. — Надо же. Авария действительно творит чудеса. Он спит

дома. Он еще не знает. Я сказала, что ты уехал по делам. Опять.