Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Это было зрелище. Гости, стоящие под навесом, молчали. Никто не пытался меня остановить. Они видели справедливый суд.

Игнат бегал по двору, пытаясь собрать свои вещи. Его белая рубашка прилипла к телу, волосы слиплись, брюки были забрызганы грязью. Он хватал мокрый пиджак, пытался стряхнуть с него комья земли, матерился. Он выглядел жалким. Ничтожным.

Люба в это время тащила к машине проснувшуюся и ревущую Нину. Девочка упиралась, не понимая, почему её тащат в ночь, почему кричит бабушка и почему «папа Игнат» ползает в грязи.

— Мама, я хочу к бабуле! — плакала Нина.

— Заткнись! — орала на неё Люба. — Бабушка нас выгнала! Она нас ненавидит! Садись в машину!

Люба запихнула ребенка на заднее сиденье и обернулась ко мне. Она стояла под дождем, мокрая, с потекшей тушью, похожая на злую ведьму.

— Чтоб ты сдохла одна в своем доме! — провизжала она, глядя на меня в окне. — Ты старая, никому не нужная ветошь! Мы уедем, и ты сгниешь здесь!

Я смотрела на неё сверху вниз. И чувствовала только одно — облегчение. Гнойник вскрылся. Да, было больно, кровило, но яд вышел наружу.

Игнат, прижимая к груди охапку мокрой одежды и полупустой чемодан, подбежал к машине Любы. Он попытался сесть за руль, но Люба оттолкнула его.

— Я поведу! Ты пьян! Садись назад!

Он, покорный и униженный, полез на заднее сиденье, к плачущей дочери.

Машина взревела, сверкнула фарами, осветив на прощание мой разрушенный праздник, и рванула с места, разбрызгивая грязь. Красные огни растворились в пелене дождя.

Я закрыла окно.

В комнате стало тихо. Только шум дождя и мое дыхание. Я прислонилась лбом к холодному стеклу.

Внизу гости начали расходиться. Тихо, без лишних слов. Они понимали: спектакль окончен, и хозяйке нужно остаться одной. Я видела, как Алеша помогал собирать со столов нетронутые блюда, как Степан Ильич что-то говорил музыкантам, расплачиваясь с ними (видимо, из своих, чтобы не тревожить меня).

Через десять минут двор опустел.

Я спустилась вниз. В доме было пусто и гулко. Праздничный стол выглядел как надгробие.

Я не стала убирать. Не стала плакать. Я прошла на кухню, открыла ящик с инструментами. Моя рука — та, что не была перебинтована, — уверенно легла на холодную рукоять тяжелого молотка. В другую руку я взяла горсть длинных, стомиллиметровых гвоздей.

Я вышла во двор. Дождь не прекращался, но он больше не казался мне врагом. Он смывал следы Игната с дорожек.

Я пошла к калитке. К той самой зеленой деревянной калитке в живой изгороди, которая соединяла мой участок с участком Любы. Пять лет назад я прорубила этот проход, чтобы Нина могла бегать ко мне без опаски. Чтобы мы были одной семьей.

Теперь этот проход был зияющей раной в моей обороне.

Я приставила к калитке толстую доску, которую нашла у сарая. Прижала её коленом.

Первый удар молотка прозвучал глухо, утонув в шуме дождя. Я била с яростью. Я представляла, что забиваю гвозди в крышку гроба их предательства.

Удар. Еще удар. Гвоздь вошел в дерево по самую шляпку, с хрустом прошив древесину.

Я взяла вторую доску. Третью. Я заколачивала проход крест-накрест, превращая его в глухую баррикаду. Боль в порезанной руке вернулась, но я игнорировала её. Эта физическая боль заглушала ту, что раздирала душу.

Когда доски закончились, я достала из кармана кусачки и подошла к замку. Щелчок — и дужка перекушена. Я намотала на ручки толстую проволоку и закрутила её плоскогубцами так, что развязать это можно было только автогеном.

Всё.

Я отступила на шаг, тяжело дыша. Дождь смешивался с потом на моем лице. Я смотрела на заколоченную калитку, и мне казалось, что я только что построила дамбу, которая спасет меня от наводнения грязи.

Здесь больше нет прохода. Здесь стена.

Я развернулась и пошла к дому. Мои ноги увязали в грязи, но спина была прямой. Я была одна. В пустом, огромном доме, с разрушенным бизнесом (как обещал Игнат) и разбитым сердцем.

Но я была хозяйкой этого дома. И я была жива.

Я поднялась на крыльцо, стряхнула воду с волос и вошла внутрь, заперев за собой тяжелую дубовую дверь на два оборота. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

Юбилей закончился. Началась новая жизнь. И в этой жизни я больше никому не позволю называть меня «старой каргой».

Глава 8

Дверь дома Любы открылась с противным, ноющим скрипом, который я раньше почему-то не замечал.

Наш «побег в новую жизнь» закончился, не успев начаться. Весь пафос, с которым Люба вдавила педаль газа, выезжая со двора Полины, испарился ровно через две минуты. Мы проехали двести метров — выехали на дорогу, свернули за угол и уткнулись в ворота Любиного дома.

— Дальше не поеду, — буркнула она, глуша мотор. — Ливень стеной, ничего не видно. И гаишники на выезде из села часто стоят. Я пила, ты пил. Прав лишат — вообще сдохнем. Переночуем у меня, утром решим.

Так мы и оказались здесь. В этой сырой, холодной ловушке, вместо того чтобы мчаться по трассе в город, как победители.

Я шагнул через порог и тут же наступил в лужу, натекшую с зонта, брошенного кем-то в углу прихожей. Мои итальянские туфли из тонкой кожи, уже и так убитые грязью во дворе Полины, жалобно чавкнули.

— Заходи быстрее, не стой столбом! — рявкнула Люба, вталкивая впереди себя хнычущую Нину. — Тепла напустишь, и так сыростью несет.

Я ввалился в коридор, прижимая к груди охапку мокрой, грязной одежды. Мой светло-серый пиджак «Бриони», за который я отдал две своих месячных «официальных» зарплаты, теперь напоминал половую тряпку, которой вымыли подъезд в хрущевке. С рукава капала мутная жижа, стекая прямо на мои брюки.

В нос ударил спертый, тяжелый запах. Пахло нестиранным бельем, дешевым освежителем воздуха «Морской бриз» и чем-то кислым — то ли прокисшим супом, то ли кошачьим лотком, хотя кота у Любы не было.

Я невольно задержал дыхание. Мой организм, привыкший за пятнадцать лет к стерильной чистоте дома Полины, к тонкому аромату лаванды и воска, к свежести накрахмаленных простыней, взбунтовался. Меня едва не вывернуло наизнанку прямо на потертый линолеум.

— Папа Игнат, я хочу кушать… — заныла Нина, дергая меня за мокрую штанину.

Я посмотрел на дочь. В свете тусклой лампочки она выглядела жалко: растрепанная, с красными от слез глазами, в нарядном платье, на которое Люба в спешке пролила сок.

— Отстань от него! — Люба швырнула ключи на тумбочку, сбив при этом стопку рекламных газет. — Иди в комнату, переоденься.

Она повернулась ко мне, и я впервые увидел её без той самой «дымки» страсти. Тушь размазалась черными кругами, красная помада съелась, обнажив тонкие, злые губы. Мокрая прядь волос прилипла к щеке. Передо мной стояла не роковая любовница, ради которой я рискнул всем, а уставшая, истеричная баба с рынка.

— Ну? — она уперла руки в бока. — Долго будешь стоять с этим мусором? Бросай в ванную, завтра постираю. Хотя… — она окинула взглядом ком грязи в моих руках. — Такое только на помойку.

Я прошел в кухню и свалил одежду на единственный свободный стул. Полураскрытый чемодан, который я чудом успел подхватить с земли, я поставил на стол, сдвинув в сторону гору немытых чашек с засохшими ободками чая.

Кухня Любы была тесной, заставленной каким-то хламом. На плите стояла кастрюля с присохшими макаронами. На подоконнике вял цветок, который я подарил ей на Восьмое марта. Люба последнее время сюда приезжала только на выходные,а так жила в городе,в старой однокомнатной хрущевке,которую 10лет назад помогла купить ей Полина. А что делать,говорила Полина,на работу в город каждый день не наездишься..

Я сел на табуретку. Ноги гудели, голова раскалывалась. Алкоголь, выпитый на празднике, начал выветриваться, оставляя после себя чудовищную, звенящую пустоту и страх.

— Мама, ну дай поесть! — Нина снова появилась в дверях, уже в пижаме с зайцами.

— Господи, да отстань ты от меня! — взвизгнула Люба, открывая холодильник.

Я машинально заглянул внутрь через её плечо. Пустота. Одинокая банка дешевого майонеза, половинка засохшего лимона, начатая пачка сосисок и бутылка вина.

Желудок скрутило спазмом. Перед глазами поплыли картинки: длинный стол под навесом у Полины, блюда с запеченной уткой, источающей аромат яблок и корицы, салаты с кедровыми орешками, нарезка из домашней буженины, горячие пироги с капустой… Всё это осталось там. В раю, из которого меня только что изгнали.

— На, жри, — Люба кинула на стол пачку крекеров. — Больше ничего нет. Я в городе три дня была.

Нина схватила печенье и забилась в угол диванчика, хрустя как маленький испуганный грызун.

— Ты мог бы и промолчать там, в омшанике, — вдруг сказала Люба, доставая бутылку вина и наливая себе прямо в чашку, потому что чистых бокалов не нашлось. — Если бы ты её не провоцировал…

— Я провоцировал?! — я вскочил, опрокинув табуретку. Ярость, горячая и липкая, ударила в голову. — Это ты устроила истерику! «Я устала ждать, я хочу всё и сразу»! Твой длинный язык нас погубил!

— Не ори на меня! — она шагнула ко мне, и я почувствовал запах перегара. — Ты мужик или кто? Ты пятнадцать лет жил у неё под каблуком! Примак! А теперь, когда она нас вышвырнула, ты даже защитить меня не смог! Стоял там, как побитая собака, и смотрел, как она твои шмотки в грязь кидает!

— Заткнись! — я схватил её за плечи и встряхнул. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты понимаешь, чего мы лишились?

— Я-то понимаю! — она вырвалась. — Мы лишились её денег. Потому что ты, великий комбинатор, не успел перевести активы! Ты мне обещал, Игнат! «Еще месяц, еще два»… Дождался? Теперь мы в жопе! У меня кредит за машину, у тебя — ни работы, ни жилья. Добро пожаловать в реальность!

Она сделала глоток вина, скривилась и швырнула чашку в раковину. Звон разбитой посуды заставил Нину вздрогнуть и заплакать.

Я отвернулся к окну. За стеклом, по которому хлестал дождь, была чернота. Где-то там, всего в ста метрах, стоял мой дом. Мой теплый, уютный, пахнущий деревом и достатком дом. Там сейчас было тихо. Полина, наверное, уже убрала со столов. Может быть, сидит в гостиной, пьет чай…

Нет, она наверняка рыдает. Она же баба. Сильная, гордая, но баба. Сейчас первый шок пройдет, она поймет, что осталась одна в пустом доме, и ей станет страшно. Она вспомнит, как я массировал ей плечи, как решал вопросы с поставщиками, как чинил крышу. Она не сможет без меня. Не вывезет.

Эта мысль немного успокоила меня. Полина отходчивая. Ну, психанула. Ну, узнала правду. Но ведь пятнадцать лет не вычеркнешь. Я нужен ей.

Я подошел к столу и начал разбирать чемодан. «Тревожный чемоданчик», который я хранил на верхней полке шкафа. Там были мой загранпаспорт, документы на фирму-прокладку, которую я открыл месяц назад, и наличка — около трех тысяч долларов, моя «подушка безопасности».

Я открыл замок. Изнутри пахнуло сыростью.

— Черт… — выдохнул я.

Чемодан раскрылся в полете, когда Полина швырнула его из окна. Вода попала внутрь. Паспорта размокли, страницы пошли волнами. Долларовые купюры слиплись в один грязно-зеленый ком. Бумаги с печатями превратились в папье-маше.

— Твою мать! — я с силой ударил кулаком по столу. — Твою мать, Полина!

Люба подошла, глянула на месиво в чемодане и криво усмехнулась.

— Что, капитал уплыл? Вот тебе и «хозяин жизни». Ты теперь такой же нищеброд, как и все в этой деревне.

— Замолчи, — процедил я сквозь зубы. — Я всё исправлю. Она заплатит за это. За каждую испорченную бумажку.

— Ну-ну, — Люба зевнула, широко, некрасиво. — Иди спать, «исправитель». Я устала.

Она забрала Нину и ушла в спальню. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Я остался один на кухне. Лампочка под потолком мигала, действуя на нервы. Я прошелся по комнате, не зная, куда себя деть. Мне нужно было в душ. Смыть с себя эту грязь, этот пот страха и унижения.

Я зашел в ванную. Здесь было еще хуже. Плитка местами отвалилась, в углу чернела плесень. В корзине для белья горой лежали Любины вещи.

Я повернул кран. Вода потекла тонкой, ржавой струйкой. Холодная.

— Ах да… — вспомнил я. Бойлер.

Люба просила починить его еще полгода назад. «Игнат, ну посмотри, греет еле-еле, мыться невозможно». Я тогда отмахнулся: «Купи новый, я денег дам». Денег дал, но она потратила их на шмотки, а бойлер так и остался висеть полумертвым грузом. Зачем мне было париться? Я мылся у Полины, в нашей просторной душевой кабине с гидромассажем и термостатом.

Карма. Сука.

Я кое-как ополоснул лицо ледяной водой, вытерся несвежим полотенцем, которое пахло сыростью. В зеркале отразился стареющий, помятый мужик с мешками под глазами. Куда делся тот лощеный красавец, который еще три часа назад толкал тосты перед элитой района?

Вернувшись в гостиную, я рухнул на диван. Пружина впилась мне в ребро. Диван был коротким, ноги свисали. Подушка — плоская, как блин.

Я лежал в темноте, слушая шум дождя и храп за стеной (Нина храпела, у неё были аденоиды, которые мы тоже собирались лечить… за счет Полины, конечно).

Меня начала бить дрожь. Не от холода, а от осознания того, в какой глубокой яме я оказался. Без машины (ключи остались в прихожей у Полины, я выскочил в чем был). Без нормальной одежды. Без документов. Без денег на картах (Полина заблокирует доступ к семейному счету завтра же утром, если уже не сделала этого).

И главное — без статуса.

Завтра утром мне нужно будет выйти на улицу. И я встречу соседей. Степана Ильича. Алешу. Продавщицу в магазине. Все они будут смотреть на меня. И в их глазах я увижу не уважение к «Игнату Борисовичу», а презрение к «тому козлу, который спал с дочкой Зотовой».

Я сел на диване. Нет. Я не могу здесь оставаться. Я не смогу уснуть в этом хлеву.

Я посмотрел на часы на стене — дешевые, в виде кота, с тикающим хвостом. Два часа ночи.

Полина, скорее всего, не спит. Она сидит и мучается. Она ждет меня. Она ждет, что я приду, упаду в ноги, объяснюсь. Скажу, что Люба меня опоила, совратила, что это было наваждение. Поля добрая. Она строгая, но отходчивая. Она не выгонит меня на улицу в дождь, если я приду один, без «этой».

Мне нужно домой. Мне нужно в мою постель. Мне нужно забрать ключи от джипа, зарядку для телефона, нормальные вещи.

Я встал, натянул на себя подсохшие, но грязные брюки и ту самую рубашку с пятнами вина. Пиджак надевать не стал — он был безнадежно испорчен.

Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я вышел из дома Любы.

Дождь превратился в мелкую, противную изморось. Воздух был холодным. Я поежился.

Идти до моего дома было всего ничего — через калитку в саду. Но я вспомнил звук молотка, который доносился сквозь шум дождя час назад. Полина что-то там делала. Наверняка забаррикадировала проход.

Придется идти в обход,по улице.

Я вышел за ворота. Улица была пуста и темна. Фонари не горели — экономия сельсовета. Я шлепал по грязи в своих дорогущих туфлях, чувствуя, как жижа просачивается внутрь носков.

Вот он. Мой дом.

Окна были темными. Громада двухэтажного коттеджа из красного кирпича нависала надо мной, как неприступная крепость. Высокий забор, который я сам когда-то заказывал («чтоб никто не глазел»), теперь надежно скрывал от меня мою прошлую жизнь.

Я подошел к калитке парадного входа. Здесь стоял хороший электромеханический замок с кодовой панелью. Я знал код наизусть. Год рождения Полины и год моего рождения.

Я набрал цифры. Дрожащими пальцами.

Пик-пик-пик.

Длинный, противный сигнал ошибки.

Я моргнул. Может, ошибся? Руки замерзли. Я набрал снова. Медленно.

Пик-пик-пик. Красный огонек мигнул, как насмешка.

Она сменила код. Не может быть. Как она успела? Замок перепрограммируется изнутри, с мастер-панели. Значит, она не рыдала в подушку. Она методично, холодно отрезала мне пути к отступлению.

— Ладно, — прошептал я. — Ладно, Поля. Ты хочешь поиграть?

Я похлопал по карманам и нашел связку ключей. У меня был механический ключ, на случай отключения электричества. Этот замок можно было открыть вручную.

Я вставил длинный ключ в скважину. Он вошел туго. Я попытался повернуть.

Ключ не двигался. Ни на миллиметр.

Я навалился плечом на калитку, дернул ручку. Заперто намертво.

— Да что за черт?! — я с силой ударил кулаком по металлу.

Изнутри замок был заблокирован "вертушкой". Или, что еще хуже, она вставила в скважину изнутри другой ключ и повернула его, заблокировав механизм. Я сам учил её этому приему: «Поля, если страшно, закрывайся так, никакой медвежатник не вскроет».

Я стоял перед закрытой дверью своего дома. Дома, где остались моя ортопедическая подушка, мой бар с дорогим коньяком, мой ноутбук, моя жизнь.

Я поднял голову и посмотрел на окна спальни. Темнота. Глухая, равнодушная темнота.

— Поля! — крикнул я, не выдержав. — Полина! Открой! Это я! Хватит дурить! Мне холодно!

Мой голос потонул в шуме ветра. Никто не отодвинул штору. Никто не включил свет. Дом стоял молчаливым монолитом, отвергая меня.

Меня вдруг накрыло осознанием. Это не истерика. Это не воспитательный момент.

Это конец.

Она действительно меня вычеркнула. Не просто выгнала, а стерла, как грязное пятно со стола.

Я сполз спиной по мокрому металлу ворот и сел на корточки, прямо в грязь. Сил не было. Злости не было. Была только пустота и понимание того, что я — полный идиот. Я променял дворец на шалаш, королеву на истеричку, а будущее — на пять минут дешевого кайфа.

И завтра мне придется проснуться в вонючем доме Любы, надеть грязные штаны и выйти в мир, где я больше никто.

Дождь усилился, стекая за шиворот, но я даже не пошевелился. Я сидел у закрытых ворот своего бывшего рая и слушал, как воет соседская собака. Она выла по мне.

Глава 9

Солнечный луч ударил прямо в глаза, наглый и неуместный, словно прожектор в комнате для допросов. Я резко села на кровати, и сердце тут же зашлось в бешеном ритме, будто я не спала, а бежала марафон.

Первое, что я услышала, — это тишина.

Она была не просто отсутствием звука. Она была плотной, ватной, оглушающей. Пятнадцать лет мое утро начиналось с привычных шумов: сопения Игната, скрипа половиц, когда он шел в ванную, шума воды в душе, запаха кофе, который он иногда — когда ему что-то было нужно — приносил мне в постель.

Теперь дом молчал, как склеп.

Я повернула голову. Подушка рядом со мной все еще хранила вмятину от его головы. На наволочке остался короткий седой волос. От белья пахло его потом и тем дорогим одеколоном, который я подарила ему на Новый год. Этот запах, раньше казавшийся мне ароматом надежности и мужской силы, теперь вызывал тошноту. Запах предательства. Запах чужой женщины, который он приносил в нашу спальню на своей коже.

Меня передернуло от омерзения. Я спала на этом белье. Я обнимала его на этих простынях, пока он мысленно — а может, и не только мысленно — был с моей дочерью.

Я сорвала одеяло, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Схватила подушку Игната и швырнула её на пол. Следом полетела простыня. Я сдирала постельное белье с остервенением, ломая ногти, будто пыталась содрать с кровати саму память о его присутствии. Ткань трещала.

— Вон, — прошипела я в пустоту. — Вон отсюда.

Сгребив белье в охапку, я потащила его вниз, не заботясь о том, что оно волочится по ступеням. Я запихнула ком в мусорный бак на кухне. Стирать это я не собиралась. Даже на тряпки пускать было противно. Только сжечь или выкинуть.

Левая рука дернула болью. Я посмотрела на повязку — за ночь бинт пропитался сукровицей, но кровь остановилась. Порез от разбитого графина ныл, напоминая о вчерашнем вечере в омшанике. О словах, которые я там услышала. «Старая карга». «Она сама всё отдаст».

Я пошла в ванную комнату на первом этаже — ту, которой пользовался в основном он. На полке перед зеркалом стояла его зубная щетка, бритвенный станок с засохшей пеной, початый флакон геля для душа «Энергия океана».

Это были мелочи. Обычные бытовые мелочи, из которых складывается жизнь. Но сейчас они выглядели как улики на месте преступления.

Я достала из шкафчика под раковиной бутылку с хлоркой. Едкий химический запах ударил в нос, вышибая слезы, которые я так и не позволила себе пролить. Я залила унитаз, раковину, даже плитку на полу. Я терла поверхности жесткой губкой, не жалея раненой руки, пока кожа на пальцах не побелела. Мне казалось, что если я вытравлю его микробы, его дух, то станет легче.

Но легче не становилось. Внутри меня разрасталась черная дыра, холодная и пустая. Я не плакала. Слез не было. Была только сухость, будто я сама превратилась в старый, высушенный пергамент.

Закончив с ванной, я поднялась в кабинет.

Это была территория Игната. Я редко сюда заходила — у меня был свой рабочий уголок в гостиной, где я занималась бухгалтерией пасеки, а здесь Игнат вел переговоры, чертил какие-то схемы для строительных объектов, хранил документы. Он всегда запирал дверь, когда уходил, но вчера, в суматохе изгнания, дверь осталась приоткрытой.

Я вошла. Здесь пахло табаком (он курил в окно, хотя я просила этого не делать) и кожей. Массивный дубовый стол, который я купила ему на сорокалетие. Кожаное кресло, в котором он любил развалиться с видом хозяина жизни.

Теперь я смотрела на это кресло и видела не мужа, а паразита, который пятнадцать лет жирел на моих соках.

Я села в его кресло. Оно скрипнуло, словно недовольное новым седоком. Я выдвинула верхний ящик стола. Канцелярия, степлер, какие-то визитки поставщиков. Ничего интересного.

Средний ящик — пуст.

Нижний ящик был заперт.

Я дернула ручку. Металл звякнул. Игнат был педантичен в вопросах своих тайн. Ключа, естественно, не было — он носил его на связке.

Я огляделась. В углу стоял небольшой сейф, замаскированный под тумбу. На нем кодовый замок. Я знала код от сейфа в спальне, где мы хранили общие деньги (2510 — день нашей свадьбы). Но здесь...

Я набрала 2510. Красная лампочка. Ошибка.

Я попробовала его день рождения. Ошибка.

Мой день рождения? Смешно. Ошибка.

Я замерла, глядя на кнопки. Что может быть паролем у человека, который живет двойной жизнью? Что для него действительно важно?

Пальцы сами потянулись к цифрам. 1205. Двенадцатое мая. День рождения Нины.

Зеленый огонек мигнул, и замок щелкнул. Дверца податливо открылась.

Меня обдало жаром. Не от радости, что я угадала. А от ужаса. Он поставил на свой личный сейф дату рождения дочери, которую называл «внучкой» Это был не просто пароль. Это было признание в любви, которое он делал каждый раз, набирая эти цифры.

В сейфе лежали папки. Толстые, картонные папки с завязками.

Я достала первую. Синяя, с надписью «Личное».

Я развязала тесемки. Сверху лежали фотографии. Обычные, распечатанные на фотобумаге 10х15. Я взяла стопку.

Роддом. Люба на больничной койке, уставшая, но счастливая, прижимает к груди сверток. А рядом сидит Игнат. Он держит её за руку и смотрит на неё с такой нежностью, какой я не видела в его глазах уже лет десять.

Следующее фото: Игнат держит младенца. Нина, совсем крошечная. Он улыбается, и в этой улыбке — гордость отца.

Дальше — серия снимков, сделанных, видимо, в той самой городской квартире, где жила Люба. Игнат кормит Нину с ложечки. Игнат купает Нину. Игнат и Люба целуются на фоне новогодней елки.

У меня перехватило дыхание. Это была хроника их семьи. Настоящей семьи. Пока я думала, что он на объектах, на вахтах, в командировках за стройматериалами — он жил там. Он растил ребенка. Он был мужем и отцом. А сюда, ко мне, приезжал как на работу. Отрабатывать свой статус, получать деньги, изображать любовь.

Под фотографиями лежала медицинская карта Нины. Копия. Я открыла её на первой странице.

«ФИО отца: Зотов Игнат Борисович».

Они даже не скрывали этого в документах. Видимо, карта была из частной клиники, где никто не задавал вопросов. Наследственность: отягощена по линии отца (гипертония). У Игната была гипертония. Он вписал свои болячки в карту дочери.

Я отшвырнула папку. Мне казалось, что я копаюсь в грязном белье, кишащем опарышами.

Вторая папка была толще. Красная. Без надписи.

Здесь были финансы.

Я начала читать и почувствовала, как волосы шевелятся на голове. Это была не просто измена. Это была профессиональная, хладнокровная подготовка к рейдерскому захвату.

Уставные документы ООО «Северный Мед». Учредитель — Зотов И.Б. Дата регистрации — три года назад.

Договоры поставок. Я видела знакомые названия наших оптовиков. Но реквизиты получателя были не «Золотой соты», а «Северного Меда».

— Сволочь, — выдохнула я.

Он перенаправлял потоки. Он договаривался с клиентами, давал им скидку за нал или за перевод на "дочернюю" фирму, а мне приносил липовые отчеты о падении спроса, о кризисе, о том, что мед плохо берут.