Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Я вошла в дом, бросила сумку на стол и схватила телефон. Мои пальцы действовали уверенно, гнев трансформировался в четкий план действий.

— Алло, бетонный завод? — мой голос звенел, как металл. — Это Зотова из «Светлых Ключей». Полина Сергеевна. Мне нужен бетон. Марка М300. На завтра, на восемь утра. Пять миксеров для начала.

Я слушала быстрые ответы диспетчера, и внутри меня рождалась новая, страшная сила.

— Да, арматура тоже нужна. И бригада. Я хочу забор. Глухой. Высотой три метра. По всему периметру границы с участком Даниловой. Да, прямо завтра. Двойной тариф за срочность? Согласна. Жду.

Я положила трубку и вышла на веранду. Солнце стояло уже высоко, пчелы продолжали свою бесконечную работу. Я посмотрела в сторону соседского дома.

Они хотят, чтобы я их видела? Чтобы я мучилась от их близости? Хотят пользоваться моим воздухом и моей землей?

Больше нет.

Завтра здесь вырастет стена. Серая, холодная, непроницаемая стена. Я заживо замурую их в их собственном предательстве. Я лишу их своего лица, своего голоса, своей жизни. Они будут сидеть в своей «нежности» за бетонным мешком, а я… я заставлю это село смотреть не на мой позор, а на мой триумф.

Я — Полина Зотова. И это мой улей. И я решу, кто в нем будет жить, а кто — вылетит навсегда.

Я зашла в дом и плотно закрыла дверь. Начиналась большая стройка. Стройка моей новой, одинокой, но неприступной жизни.

Глава 12

Запах свежих чернил и дешевого канцелярского клея, казалось, пропитал салон моего внедорожника насквозь. На пассажирском сиденье лежала пухлая папка с копиями заявлений, которые я только что оставила у Аркадия Львовича. Нотариус смотрел на меня сегодня так, словно я внезапно отрастила вторую голову — с жалостью, смешанной с глубоким профессиональным недоумением. В «Светлых Ключах» не было принято подавать на развод в пятьдесят пять. Здесь было принято терпеть, вздыхать на скамейках и нести свой крест до самого погоста, лишь бы «люди не болтали».

Но люди и так болтали. А мой крест оказался гнилым бревном, кишащим термитами.

Я выехала из райцентра, когда небо на горизонте начало стремительно наливаться свинцом. Июльский зной сменился душным, липким предчувствием бури. Воздух в кабине стал тяжелым, кондиционер не справлялся, и я опустила стекло, впуская в салон запах близкого дождя и придорожной пыли.

Внутри меня царила странная, пугающая пустота. Словно я была хирургом, который только что ампутировал себе конечность и теперь с интересом наблюдал, как действует наркоз. Я запустила механизм уничтожения своего прошлого. Игнат еще не знал, что его «Северный мед» наткнулся на риф, а доверенность, которой он так гордился, превратилась в бесполезный клочок бумаги.

Дорога к нашему селу вилась через густой сосновый бор. Здесь всегда было прохладнее, но сегодня лес казался враждебным. Деревья смыкались над трассой, превращая её в темный тоннель.

Внезапно приборная панель моргнула. Один раз, второй. Красный значок «Check Engine» вспыхнул ядовитым глазом. Машина дернулась, словно споткнулась на ровном месте.

— Ну нет, только не сейчас, — прошептала я, крепче сжимая руль.

Джип ответил мне глухим рокотом и потерей оборотов. Педаль газа стала ватной. Я пыталась «раскачать» мотор, молясь, чтобы дотянуть хотя бы до открытого участка дороги, но техника была неумолима. Машина чихнула последний раз и заглохла в самой низине, где лес подступал к обочине вплотную.

Я еще пару раз провернула ключ в замке зажигания. Стартер крутил бодро, но двигатель не подхватывал. Тишина, воцарившаяся в салоне, была оглушительной. А через секунду небо просто рухнуло вниз.

Ливень обрушился мгновенно, превращая лобовое стекло в сплошной бурлящий водопад. Гром грохнул так близко, что заложило уши. Я сидела в кабине, глядя, как потоки воды смывают пыль с капота, и чувствовала, как внутри закипает бессильная ярость.

Игнат. Это всегда была его зона ответственности. «Поля, не забивай голову, я сам загоню в сервис, я сам проверю масло». Пятнадцать лет я не знала, где находится бачок омывателя. Он сделал меня бытовым инвалидом специально, чтобы я зависела от него в каждой мелочи. И теперь, когда я вышвырнула его из дома, моя машина — верный пес своего хозяина — решила объявить забастовку.

Я посмотрела на свои руки. Левая ладонь, перебинтованная после вчерашней битвы с ульем, тупо ныла. Боль была пульсирующей, в такт сердцебиению.

— Ну и сиди здесь, Полина, — сказала я себе вслух. — Королева на сломанной карете.

Терпения хватило на пять минут. Ждать помощи на этой лесной дороге можно было часами, а мне нужно было вернуться домой до приезда бригады бетонщиков. Я накинула на голову легкий капюшон ветровки и, глубоко вдохнув, толкнула дверь.

Удар воды был таким сильным, что я едва не отшатнулась обратно. Дождь был ледяным, он мгновенно прошил ткань куртки, пробираясь под кожу. Я дошла до капота, поскальзываясь в вязкой грязи обочины. Нащупала рычаг, дернула… и тут же вскрикнула.

Раненая рука отозвалась такой острой вспышкой боли, что в глазах потемнело. Капот джипа, тяжелый и холодный, поддался лишь на пару сантиметров. Я попыталась упереться здоровым плечом, но ноги поехали в кювет. Я едва удержалась, вцепившись пальцами в мокрый металл.

Слезы брызнули из глаз сами собой. Они были горячими, злыми, они смешивались с дождевой водой, заливавшей лицо. Я стояла, прижавшись лбом к холодному железу, и ненавидела всё: этот лес, эту машину, этот развод и свою собственную беспомощность. Я чувствовала себя старой. Действительно старой, измотанной и никчемной.

«Старая карга», — прозвучало в голове эхо голоса Игната.

Сквозь шум ливня и грохот собственного сердца я услышала низкий, утробный рокот. Сначала я подумала, что это очередной раскат грома, но звук был слишком мерным, механическим. Из-за поворота вынырнули два ослепительно белых глаза мощных светодиодных фар.

Огромный черный пикап, похожий на броневик для перевозки особо опасных грузов, медленно затормозил в нескольких метрах от моего джипа. Он не просто остановился — он словно придавил дорогу своим весом.

Дверь пикапа открылась. Из высокой кабины спрыгнул мужчина. Он не бежал, не суетился под дождем. На нем была плотная штормовка цвета хаки с накинутым капюшоном. Он подошел к моей машине уверенным, тяжелым шагом человека, который привык ходить по этой земле в любую погоду.

Я выпрямилась, стараясь смахнуть воду с лица и придать себе хоть сколько-нибудь достойный вид.

Он остановился рядом. Из-под капюшона на меня смотрели глаза цвета холодного сланца. Это не был юноша. Мужчина за пятьдесят,с жесткими чертами лица и глубокими морщинами-лучиками у глаз. Он не улыбался. Он не спрашивал: «Вам помочь, красавица?» Его взгляд был прямым, почти бесцеремонным. Он смотрел на мою раненую руку, на размазанную тушь, на промокшую до нитки куртку.

— Отойдите, — не попросил, а приказал он. Голос был низким, рокочущим, как затихающий гром.

— Я сама… — начала я, но он просто проигнорировал мои слова.

Мужчина подошел вплотную, обдав меня запахом мокрой шерсти и хорошего табака. Он легко, одной рукой, подбросил тяжелый капот моего джипа и закрепил его упором. Я почувствовала себя нелепой и маленькой, стоя рядом с этим великаном.

— Садитесь в салон, — бросил он через плечо, уже погружаясь в недра двигателя. — Замок зажигания зальете.

— Я не сахарная, не растаю, — огрызнулась я, хотя зубы уже начали выбивать дробь от холода. — Что там?

Он на мгновение вынырнул из-под капота, смахнул воду со лба и посмотрел на меня так, будто я была неразумным ребенком.

— Там электроника, которая не любит, когда на неё ведрами льют воду. И клемма отошла. На кочках прыгали?

Я промолчала. Прыгала. Я гнала из города так, будто за мной гнались все черти ада.

Мужчина снова скрылся под капотом. Я видела его широкие плечи, уверенные движения рук. Он работал быстро, без суеты. Через минуту он выпрямился, вытирая руки о какую-то темную ветошь.

— Пробуйте.

Я забралась на водительское сиденье. Повернула ключ. Двигатель отозвался мгновенно — ровным, мощным рыком. Облегчение было таким сильным, что я на секунду прикрыла глаза, привалившись лбом к рулю.

Мужчина захлопнул капот. Звук был тяжелым, окончательным. Он подошел к моему окну. Дождь начал стихать, переходя в нудную морось.

— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сколько я вам должна? У меня есть наличные…

Он посмотрел на меня со странным выражением лица. Не то насмешка, не то сочувствие.

— Оставьте себе на лекарства от простуды. И за мотором следите. Игнат, видимо, давно туда не заглядывал.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Откуда вы знаете… имя моего мужа?

Он не ответил. Вместо этого он вытащил из кармана штормовки блокнот, на котором лежала какая-то накладная. Я успела разглядеть крупный шрифт в шапке документа: «Клементьев М. А. Индивидуальное предпринимательство».

— Мы соседи, Полина Сергеевна, — произнес он, и в его голосе прорезалась едва заметная ирония. — Я купил участок на окраине, у леса. Тот самый, за который ваш супруг пытался со мной торговаться. Неудачно, как видите.

Так вот кто этот «городской наглец», о котором Игнат ныл весь прошлый месяц. Тот, кто перебил цену и не дал ему расширить «зону влияния». Максим Клементьев.

— Понятно, — я судорожно сжала руль, пытаясь вернуть себе маску Медовой королевы. — Что ж, сосед, спасибо за помощь. Теперь я справлюсь сама.

Я потянулась к кнопке стеклоподъемника, но он вдруг положил ладонь на край стекла. Его пальцы были длинными, сильными, с четкими узловатыми суставами. Его взгляд упал на мою левую руку.

В спешке, когда я пыталась открыть капот, я сняла перчатку, и теперь моя ладонь была обнажена. Бинт размок и сполз, открывая не только рану, но и то, что я так старательно прятала от всего мира.

На моем безымянном пальце, в свете тусклого салонного фонаря, был отчетливо виден бледный, почти белый след. Кожа там была тоньше, она не знала солнца пятнадцать лет. Это было клеймо. След от кольца Игната, которое я сорвала вчера с такой ненавистью, что на коже осталась ссадина.

Максим Клементьев смотрел на этот след долго. Слишком долго для случайного прохожего. Я чувствовала, как краснею под его взглядом.

— Зря сорвали, — вдруг тихо сказал он. — След останется.

— Это не ваше дело, — огрызнулась я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Шрамы — это личное.

Он наконец убрал руку со стекла. Отступил на шаг назад. Дождь почти прекратился, в лесу стало тихо, только крупные капли тяжело падали с сосновых лап на крышу машины.

— Шрамы заживают долго, Полина Сергеевна, — произнес он, и в его голосе больше не было иронии. Только какая-то вековая, тяжелая мудрость. — Но на свету они затягиваются быстрее, чем под замком. Не прячьте их.

Он развернулся и пошел к своему пикапу.

Я смотрела в зеркало заднего вида, как он забирается в высокую кабину. Его габариты вспыхнули алым, пикап плавно тронулся с места и, обдав мой джип облаком брызг, скрылся за поворотом.

Я сидела в заведенной машине, слушая мерный рокот мотора. В салоне всё еще пахло его табаком и мокрой штормовкой. Моя рука на руле казалась мне чужой.

«На свету затягиваются быстрее».

Откуда он взялся, этот Максим Клементьев? Почему он смотрит так, будто знает всё о моем омшанике, о моих заколоченных калитках и о моей боли, которую я пытаюсь скрыть за дорогими костюмами?

Я включила передачу и медленно тронулась с места. Впереди были «Светлые Ключи». Впереди была стройка забора. Впереди была война.

Но почему-то сейчас, после этого колючего разговора на лесной дороге, мне впервые за сутки показалось, что я дышу. Неглубоко, с болью, но дышу.

След от кольца на пальце всё еще горел, но теперь это была не просто память о позоре. Это было место, куда наконец-то попал воздух.

Я прибавила газ. Завтра в восемь утра приедет бетон. И я должна встретить его с сухими глазами.

Глава 13(Игнат)

(от лица Игната)

Пружина старого дивана впивалась мне в ребро с тупым, методичным упорством, будто пыталась достучаться до моей совести. Но совести у меня не было — была только ломота в пояснице и дикое, иссушающее раздражение, которое за неделю жизни у Любы превратилось в постоянный фон.

Я открыл глаза и тут же зажмурился от резкого света. На потолке, прямо над головой, желтело старое пятно от протечки, похожее на очертания какой-то уродливой рыбы. В доме Полины потолки были безупречными — матово-белыми, высокими, дышащими прохладой. Здесь же потолок словно давил, опускаясь всё ниже с каждым моим вдохом.

Из кухни доносился невыносимый звук: Нина на полной громкости смотрела мультики про каких-т