Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

— Ты не стареешь, ты расцветаешь, — прошептал Игнат. — Ты мой огонь, Люба. Моя сладкая девочка. А она… Посмотри на неё. Она же высыхает. Да, она держится, фасад красивый, но внутри — труха. Старая карга, которая возомнила себя королевой.

Старая карга.

Эти два слова ударили сильнее, чем пощечина. Сильнее, чем новость об измене. Они уничтожили меня как женщину. Пятнадцать лет он говорил мне, что я богиня. Что я лучше любых молодых. Что моя зрелость — это вино, а не уксус. И всё это время он видел во мне «старую коргу».

— Мне противно, когда ты её целуешь, — всхлипнула Люба, но в её голосе уже было меньше злости и больше капризной похоти. — Мне противно видеть это дурацкое кольцо на её пальце. Оно должно быть моим!

— Оно и есть твое, глупая, — усмехнулся Игнат. — Всё это — твое. Пасека, дом, земля. Я уже перевел основные контракты на новую фирму. Поля даже не заметила, она подписывает всё, что я ей подсовываю. Еще пару месяцев, закроем сезон, и я объявлю, что у нас финансовые проблемы. Убедим её продать активы за копейки… нужным людям. То есть нам. И тогда она останется в своем пустом доме с пенсией, а мы с тобой и Ниной начнем новую жизнь. На море, как ты хотела.

Я сползла по стене, чувствуя, как деревянные занозы впиваются в кожу сквозь тонкий шелк платья. Мои ноги отказались меня держать.

Это было не просто предательство. Это было убийство. Хладнокровное, спланированное ограбление. Они не просто спали вместе. Они годами ждали момента, чтобы выпотрошить мою жизнь, забрать дело моих рук, мой дом, мое будущее. И делали это самые близкие люди. Дочь, которую я выносила. И муж, которого я создала.

— А Нина? — тихо спросила Люба. — Что мы скажем Нине?

— Скажем, что папа наконец-то вернулся из долгой командировки, — Игнат рассмеялся, тихо и самодовольно. — И теперь мы всегда будем вместе. Всё, иди ко мне. У нас есть пять минут, пока нас не хватились.

— Здесь? На столе? Фу, тут мышами воняет…

— Зато здесь нас никто не услышит. Иди сюда…

Я услышала звук расстегиваемой молнии. Тяжелое дыхание. Скрип старого стола.

В моей голове наступила звенящая, абсолютная тишина. Эмоции исчезли. Боль, обида, шок — всё выгорело за долю секунды, оставив после себя ледяную пустыню. В этой пустыне не было места слезам. Там было место только для ненависти. Чистой, дистиллированной ненависти.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы судорожно сжимали граненый графин. Костяшки побелели. Я не чувствовала своих рук. Я была просто оболочкой, внутри которой бушевал лесной пожар.

Мой взгляд упал на полку рядом. Там стояли ряды бутылей с темной жидкостью. Настойка на пчелином подморе. Лекарство. Яд. Всё зависит от дозы.

Я должна была уйти. Выбежать, закричать, позвать людей. Но я не могла пошевелиться. Я стояла и слушала. Слушала каждый стон своей дочери, каждый вздох своего мужа. Я впитывала эти звуки, чтобы они навсегда выжгли во мне любую жалость. Чтобы, когда придет время наносить удар, у меня не дрогнула рука.

Их шепот, их возня за стеной казались мне кощунством. Они оскверняли мое убежище. Мой храм.

В какой-то момент графин в моих руках просто не выдержал давления. Или, может быть, я сама, не осознавая того, сжала его слишком сильно, пытаясь раздавить не стекло, а горло Игната.

Раздался резкий, сухой треск. Толстое стекло лопнуло.

Осколки брызнули в разные стороны. Я почувствовала, как что-то острое полоснуло по ладони, но боли не было. Только тепло. Горячая, липкая жидкость потекла по пальцам, капая на земляной пол.

Звон разбитого стекла прозвучал в тишине омшаника как выстрел.

За перегородкой всё стихло мгновенно.

— Что это? — испуганный шепот Любы.

— Тсс… — голос Игната напрягся. — Мыши, наверное. Банку свалили.

— Игнат, мне страшно. А вдруг кто-то вошел?

— Я бы услышал дверь. Тихо. Одевайся.

Я стояла, глядя на свою окровавленную ладонь. Кровь была темной, почти черной в полумраке. Она смешивалась с грязью на полу. Я разжала пальцы, и остатки горлышка графина упали вниз, глухо ударившись о землю.

Я не стала ждать, пока они выйдут и найдут меня. Во мне проснулся инстинкт зверя — раненого, но смертельно опасного. Зверя, который знает, что нападать сейчас нельзя. Сейчас нужно уйти в тень, зализать раны и подготовить западню.

Я сделала шаг назад. Потом еще один. Медленно, бесшумно, ступая след в след. Шум дождя снаружи был моим союзником.

Когда я вышла из омшаника, ливень всё так же хлестал землю. Но я его больше не чувствовала. Я была мокрой насквозь, мое платье было испорчено, туфли в грязи, а с руки капала кровь. Но я не чувствовала холода.

Внутри меня разгоралось пламя.

Я посмотрела на светящиеся окна своего дома. Там, на веранде, продолжался праздник. Праздник в честь женщины, которой больше не существовало. Полина-жена, Полина-мать умерла там, в темноте, среди запаха мышей и измены.

Родилась новая Полина. Медовая королева, у которой украли улей.

Я достала из кармана носовой платок, туго перевязала порезанную ладонь, затягивая узел зубами. Боль наконец-то пробилась сквозь шок, но она была приятной. Отрезвляющей.

— Степан Ильич хотел настойку, — прошептала я в темноту, и мой голос был похож на скрежет металла. — Он её получит. Но не сегодня.

Я не пошла к дому. Я свернула к летней кухне, где был запасной выход и аптечка. Мне нужно было привести себя в порядок. Умыться. Смыть с себя эту грязь. И вернуться к гостям.

Я должна закончить этот вечер. Я должна произнести финальный тост. Я должна посмотреть им в глаза и улыбнуться.

Потому что месть — это блюдо, которое подают холодным. И я собиралась заморозить их обоих до костей.

Я подняла голову к черному небу и глубоко вдохнула запах озона. Точка невозврата была пройдена. Мост за моей спиной догорал, и я сама поднесла к нему спичку.

Глава 6

Я ворвалась в летнюю кухню, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, ловя ртом воздух. Здесь пахло сушеным укропом, старой древесиной и хозяйственным мылом — запахами моего детства, моего труда, моей настоящей жизни.

Дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Левая рука горела огнем, кровь продолжала сочиться сквозь наспех завязанный носовой платок, пропитывая ткань темными, густыми пятнами. Но эта боль была спасением. Она была единственной точкой опоры в мире, который десять минут назад перевернулся с ног на голову и рухнул мне на плечи бетонной плитой.

Я подошла к раковине и рванула кран. Ледяная вода ударила в эмалированное дно.

Зеркало над умывальником было старым, с пятнами ржавчины по краям. Из него на меня смотрела женщина, которую я не знала. Мокрые пряди прилипли к вискам, тушь потекла, превратив глаза в черные провалы, губы побелели.

— Старая карга, — прошептала я, пробуя эти слова на вкус. Они горчили, как полынь.

Я всмотрелась в свое отражение. Где он увидел каргу? В этих высоких скулах? В шее, на которой, да, появились кольца Венеры, но кожа оставалась упругой? В глазах, которые еще утром сияли от счастья?

Нет. Дело не во мне. Дело в нем. Чтобы оправдать свою низость, предателю нужно обесценить жертву. Превратить жену в обузу, в «старуху», в препятствие. Так легче воровать. Так легче спать с её дочерью.

Я сунула порезанную руку под струю воды. Холод обжег рану, смывая кровь и грязь омшаника. Я смотрела, как розовая вода уходит в слив, и представляла, что вместе с ней утекает моя любовь к Игнату. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я грела змею, которая ждала момента, чтобы укусить меня в самое сердце.

Действовать нужно было быстро. Если я останусь здесь еще на пять минут, я начну выть. А выть нельзя. Хищники чувствуют слабость.

Я открыла навесной шкафчик. Аптечка была на месте. Перекись зашипела на ране, вспениваясь белой шапкой. Я стиснула зубы, не издав ни звука. Бинт лег ровными, тугими витками, скрывая порез. Сверху я нашла эластичную сетку — надежно.

Теперь платье. Мокрый шелк лип к телу, вызывая дрожь. В углу на вешалке висел мой старый кардиган крупной вязки — уютный, бежевый, который я надевала прохладными вечерами, когда мы с Игнатом пили чай на веранде. Теперь он послужит броней.

Я стянула с себя намокший верх платья, промокнула кожу полотенцем и накинула кардиган, запахнув его поплотнее. Длинные рукава скрыли забинтованную руку.

С лицом было сложнее. Я умылась, жестко растирая кожу, пока на щеках не выступил румянец. Смыла остатки "праздничного" макияжа. Теперь я была бледной, но собранной. Взгляд стал другим. Из него исчезла мягкость. Зрачки сузились. В зеркале отражалась не жена и не мать. Отражался расчетливый делец, у которого пытаются отобрать бизнес.

— Ты не сломаешься, Полина, — сказала я своему отражению. Голос прозвучал глухо, но твердо. — Ты пережила девяностые, пережила первый развод, пережила засуху и мор пчел. Переживешь и этого альфонса.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи и толкнула дверь.

Снаружи дождь сменился мелкой, противной моросью. Воздух стал холодным и сырым, но мне было жарко от внутренней ярости. Веранда гудела. Гости, сбившиеся под навес, уже дошли до той кондиции, когда погода не имеет значения, а имеет значение только количество налитого.

Я шла к ним, чувствуя каждый свой шаг. Земля под ногами была мягкой, податливой, но я ступала так, будто вбивала сваи.

— А вот и хозяйка! — первым меня заметил Степан Ильич. Он сидел, развалившись на плетеном стуле, и крутил в руках пустую рюмку. — Полина Сергеевна, ну где же эликсир? Мы тут уже замерзли тебя ждать!

Игнат, стоявший у стола с бутылкой вина, резко обернулся. Я увидела, как его взгляд метнулся к моим рукам, а потом на лицо. Он искал признаки того, что я была в омшанике. Что я слышала. В его глазах мелькнул животный страх, но он тут же прикрыл его маской заботы.

Я подошла к столу, не отводя взгляда от соседа.

— Простите, Степан Ильич, — мой голос был спокойным, даже слегка виноватым. Идеальная интонация. — Не судьба сегодня попробовать настойку. Разбила я её.

За столом повисла короткая тишина.

— Как разбила? — моргнул сосед.

— Темно там, в саду, — я подняла левую руку, скрытую рукавом кардигана, и слегка поморщилась. — Поскользнулась на мокрой траве, графин выронила. Руку вот поранила осколками. Пришлось в летнюю кухню бежать, кровь останавливать.

Я посмотрела на Игната. Я видела, как его плечи опустились. Выдох облегчения был почти слышен. Он поверил. Он так хотел поверить в то, что я — неуклюжая, стареющая женщина, которая просто споткнулась в темноте, что даже не усомнился. Версия была гладкой, как галька.

— Ох, Полечка! — Игнат тут же подскочил ко мне, изображая бурную деятельность. — Ну что же ты меня не позвала? Я бы сам сходил! Сильно порезалась? Врача надо?

Он потянулся к моей руке. Я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. Его прикосновение теперь казалось грязным, заразным. Я мягко, но настойчиво убрала руку за спину.

— Пустяки. Царапина. Я уже всё обработала. Не суетись, Игнат. Не порти людям праздник.

Я прошла к своему месту во главе стола и села. Игнат тут же плеснул мне вина в бокал.

— Выпей, Поля. Для нервов. И согреешься.

— Воды, — коротко бросила я. — Налей мне ледяной воды.

Он удивился, но спорить не стал. Прозрачная жидкость наполнила бокал. Я сделала глоток. Холодная вода обожгла горло, приводя мысли в кристальную ясность.

Я сидела и смотрела на этот пир во время чумы. Гости ели, пили, смеялись. Кто-то уже начал петь под гитару в углу веранды. Люба сидела, закинув ногу на ногу, и лениво ковыряла вилкой в тарелке. Нина спала на диванчике, укрытая пледом Игната. Идиллия.

Мой взгляд упал на Игната. Он стоял рядом, что-то рассказывая соседу, и смеялся, запрокидывая голову. Зубы белые, шея крепкая. «Хозяин».

В голове щелкнул невидимый тумблер. Эмоции отключились. Включилась бухгалтерия.

«Я перевел основные контракты», — сказал он Любе.

Я начала вспоминать. Прошлый месяц. Он принес мне стопку бумаг на подпись, когда я была по локоть в работе, пересаживала маток. «Поля, тут для налоговой, оптимизация, подмахни, чтобы штрафов не было». Я подписала. Не читая. Я доверяла ему.

Позапрошлый месяц. Крупный платеж от оптовиков из Москвы задержался. Игнат сказал: «У них проблемы с банком, переведут частями». Деньги пришли, но с другого счета. С фирмы-прокладки?

Новый внедорожник. «Лизинг на фирму, Поля, это выгодно, спишем в расходы». Теперь я понимала, на какую фирму оформлен лизинг. Скорее всего, не на «Золотую соту».

Он не просто спал с моей дочерью. Он методично, год за годом, вынимал фундамент из-под моего дома, чтобы в один прекрасный день я проснулась на руинах.

Я посмотрела на свою правую руку. На безымянном пальце сверкало кольцо. Бриллиант ловил отблески фонарей, переливаясь зловещим блеском.

Сколько он стоил? Полмиллиона? Миллион? Это были деньги на новую линию фасовки, которую мы планировали купить осенью. Он украл их у меня, купил на них кольцо, подарил мне же, чтобы заткнуть рот, а потом планировал забрать всё остальное.

Гениально. Цинично. И так мерзко, что мне захотелось вымыть руки с хлоркой.

— ...и вот я говорю ему: фундамент надо укреплять! — голос Игната ворвался в мои мысли. Он всё еще вещал, упиваясь вниманием публики.

Я перевела взгляд на Любу. Она уже немного опьянела. Её глаза блестели, щеки раскраснелись. Она смотрела на Игната с неприкрытым вожделением, даже не пытаясь скрываться. Ей казалось, что она победила. Что старая мать сидит тут, мокрая, жалкая, с перевязанной рукой, и ничего не понимает.

Внутри меня поднялась холодная, темная волна. Материнская любовь? Её больше не было. Она осталась там, в омшанике, вместе с разбитым графином. Я смотрела на женщину, которая сидела напротив, и видела не свою дочь. Я видела паразита. Наглого, жадного паразита, который присосался к моей жизни и решил, что имеет право сожрать носителя.

Мне стало удивительно спокойно. Страх исчез. Осталась только цель. Уничтожить. Раздавить. Вернуть свое.

Игнат, почувствовав мой пристальный взгляд, обернулся. Он улыбнулся мне — широко, открыто. Подошел сзади, положил руку мне на плечо, слегка сжав его.

— Поля, ты какая-то совсем ледяная, — прошептал он, наклонившись к моему уху. От него пахло дорогим парфюмом и чужой женщиной. — Рука сильно болит? Может, ну их, гостей? Уедем пораньше, я тебе ванну наберу...

Он прощупывал почву. Искал слабину. Хотел убедиться, что я всё еще его послушная кукла.

Я медленно, очень медленно повернула голову. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

Я посмотрела ему прямо в зрачки. Я не моргала. Я вложила в этот взгляд всю ту пустоту, что сейчас царила у меня внутри. Всю ту мертвую тишину омшаника.

— Убери. Руку. — произнесла я одними губами. Не громко. Но так, что мороз пошел по коже даже у меня самой.

Игнат замер. Его улыбка сползла, как приклеенная маска. В его расширенных зрачках я увидела отражение своего лица — каменного, безжизненного, страшного.

Он впервые за вечер, а может, и за все пятнадцать лет, испугался меня по-настоящему. Не как капризной жены, а как опасного врага.

Он отдернул руку, словно обжегся. Отступил на шаг.

— Поля?.. — его голос дрогнул.

Я не ответила. Я взяла серебряную вилку и легонько ударила ею по хрустальному бокалу с водой.

Тонкий, чистый звон прорезал шум праздника.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Разговоры начали стихать. Люди оборачивались. Гитарист перестал играть. Все взгляды устремились на меня — на хозяйку, сидящую с прямой спиной, в накинутом на плечи старом кардигане, но с осанкой императрицы.

Игнат стоял рядом, бледный, растерянный. Люба перестала жевать, её вилка застыла в воздухе. Она почувствовала перемену в атмосфере. Воздух сгустился, стал тяжелым, как перед ударом молнии.

Я медленно поднялась. Стул скрипнул по деревянному настилу. Я обвела всех присутствующих взглядом. Соседи, друзья, "нужные люди". Свидетели моего позора. И свидетели моего триумфа.

— Я хочу сказать тост, — мой голос был ровным, звонким, он легко перекрывал шум дождя. — Самый главный тост этого вечера.

Я посмотрела на Игната. Он стоял, словно кролик перед удавом, не в силах пошевелиться.

— Прошу внимания. То, что я сейчас скажу, касается каждого, кто сидит за этим столом.

Я сделала паузу, наслаждаясь тишиной. Время маскарада закончилось. Пора срывать маски. Вместе с кожей.

Глава 7

Дождь усилился, превратившись в сплошной водяной занавес, отсекающий нас от остального мира. Но под навесом веранды стояла звенящая, неестественная тишина. Звук вилки о хрусталь все еще вибрировал в воздухе, словно последнее предупреждение перед катастрофой.

Я стояла во главе стола. Мой старый бежевый кардиган, наброшенный поверх мокрого шелка, казался мантией судьи. Я видела их всех: растерянных соседей, замерших с вилками у ртов; Степана Ильича, нахмурившего кустистые брови; музыкантов, опустивших инструменты. И, конечно, я видела их. Игната и Любу.

Игнат все еще держал на лице ту самую заискивающую полуулыбку, которая начала сползать, превращаясь в гримасу ужаса. Он понимал. Он читал в моих глазах свой приговор, но его мозг, привыкший к безнаказанности, отказывался верить в происходящее.

— Поля, — он сделал шаг ко мне, протягивая руку. — Поля, ты бледная. Давай я…

— Сядь, — мой голос был тихим, но в нем было столько стали, что Игнат рухнул на стул, словно ему подрезали сухожилия.

Я медленно сняла с пальца кольцо. Бриллиант, купленный на мои же украденные деньги, сверкнул в свете фонарей холодно и зло. Я посмотрела на него с брезгливостью, будто держала за хвост дохлую мышь.

— Ты сказал, что хочешь подарить мне подарок, достойный королевы, — произнесла я, глядя мужу прямо в глаза. — Ты сказал, что это символ нашей вечной любви.

Игнат закивал, пытаясь уцепиться за привычную ложь:

— Конечно, любимая! Это…

Я разжала пальцы. Кольцо упало в его бокал с красным вином. Тяжелый всплеск — и рубиновые капли брызнули на его белоснежную крахмальную рубашку, расплываясь пятнами, похожими на кровь.

— Я не принимаю краденое, Игнат. И я не принимаю ложь.

По рядам гостей прошел шелест. Кто-то ахнул. Степан Ильич с шумом поставил свою рюмку на стол.

— Полина Сергеевна, что происходит? — басом спросил он, глядя исподлобья на Игната.

Я перевела взгляд на Любу. Дочь сидела, вцепившись в край стола. Её лицо пошло красными пятнами, но в глазах горел пьяный, дерзкий огонь. Она знала, что сейчас произойдет, и готовилась к прыжку.

— Сегодня юбилей, — продолжила я, и мой голос окреп, заполняя собой всё пространство веранды. — И принято дарить подарки имениннице. Но я, как хозяйка этого дома, хочу изменить традицию. Я хочу сделать подарок своему мужу и своей дочери.

Я сделала паузу. В тишине было слышно только, как барабанит дождь по крыше и как тяжело, с хрипом дышит Игнат.

— Я дарю вам друг друга, — четко, разделяя каждое слово, произнесла я. — Я дарю вам свободу от необходимости прятаться по омшаникам, шептаться по углам и врать мне в глаза. Я дарю вам возможность называть друг друга любовниками открыто. И самое главное… я дарю Нине право называть своего отца папой, а не дядей.

Тишина взорвалась. Это было похоже на детонацию вакуумной бомбы. Сначала — мертвая секунда осознания, а потом — общий выдох ужаса и отвращения.

— Полина! — Игнат вскочил, опрокинув стул. Его лицо стало серым. — Ты что несешь?! Ты пьяна? У тебя горячка?! Люди, не слушайте её! Она ударилась головой, она бредит!

Он метался взглядом по лицам гостей, ища поддержки, но натыкался только на стены непонимания и осуждения.

— Бредит? — я усмехнулась. Это была страшная усмешка, от которой у Игната дернулся глаз. — «Старая карга», кажется, так ты меня назвал полчаса назад в омшанике? «Она скоро всё отдаст сама». «Потерпи, Любаша, еще немного». Я ничего не перепутала, Игнат?

Игнат застыл с открытым ртом. Он понял, что я слышала. Каждое слово. Каждый звук их животной возни. Его алиби рассыпалось в прах.

— Мама, ты всё не так поняла! — взвизгнула Люба, вскакивая. Но это была не мольба о прощении. Это была атака. — Мы просто… мы обсуждали сюрприз!

— Сюрприз? — я посмотрела на неё с ледяным спокойствием. — Сюрприз в том, что ты спишь с моим мужем уже пять лет? Сюрприз в том, что моя внучка — это моя падчерица? Или сюрприз в том, что вы планировали обобрать меня до нитки и выкинуть на улицу?

Люба затряслась. Алкоголь, страх и накопившаяся за годы зависть сорвали с неё последние тормоза.

— Да! — закричала она, и этот крик был похож на визг циркулярной пилы. — Да! Мы спим! И что?! Ты посмотри на себя и на него! Ты его купила, мама! Ты его душила своей заботой! А он мужчина, ему нужна молодая женщина, а не мамочка! Мы любим друг друга! Мы любим! А ты… ты просто старая завистливая дура, которая не хочет отпускать свое!

Гости замерли. Степан Ильич медленно поднялся, вытер салфеткой рот и, не говоря ни слова, отодвинулся от стола, словно боясь испачкаться о воздух, которым дышали эти двое.

— Люба, заткнись! — заорал Игнат, понимая, что она топит их обоих.

— Нет, пусть говорит, — я стояла не шелохнувшись. — Пусть все слышат.

— Мы семья! — Люба ткнулапальцем в сторону спящей Нины. — У нас ребенок! Общий! А ты нам мешала! Ты украла у нас пять лет жизни!

— Я украла? — я рассмеялась, и этот смех был сухим и коротким. — Я дала тебе дом. Я кормила твоего ребенка. Я дала твоему любовнику работу, имя и деньги. Но ты права, Люба. Я мешала. Больше не буду.

Я резко повернулась к Игнату.

— Вон.

Он моргнул, словно не расслышал.

— Что? Поля, давай поговорим… Завтра, когда ты успокоишься… Это всё ошибка, наваждение…

— Вон из моего дома, — повторила я громче. — Оба. Сейчас же.

— Это и мой дом тоже! — вдруг оскалился Игнат, поняв, что терять нечего. В нем проснулся тот самый уличный хабалка, которого я в нем так старательно душила пятнадцать лет. — Я здесь пахал как проклятый! Я строил, я вкладывал! Ты не имеешь права меня выгонять на ночь глядя!

— Этот дом, — я чеканила слова, — построен на земле, принадлежавшей моему отцу. Он оформлен на меня. Брачный контракт, который ты подписал пятнадцать лет назад, не глядя, потому что был слишком рад, что богатая баба тебя подобрала, гласит: в случае измены ты уходишь с тем, с чем пришел.

— Я не уйду! — он сжал кулаки и шагнул ко мне.

Алеша, тот самый тихий сосед, вдруг оказался между нами. За ним встал Степан Ильич, а потом еще двое мужчин — мужья моих подруг. Они молча, стеной, отгородили меня от Игната.

— Слышь, Игнат, — тихо сказал Степан Ильич. — Тебе женщина сказала: вон. Имей совесть уйти сам, пока мы тебе ноги не переломали. С падчерицей спать… Тьфу, мерзость.

Игнат отступил. Он посмотрел на эту стену мужских спин и понял, что здесь он больше не «свой парень». Он — изгой. Прокаженный.

— Хорошо, — прошипел он, глядя на меня поверх плеча Алеши. — Хорошо, Полина. Ты пожалеешь. Без меня твоя пасека загнется за месяц. Ты приползешь ко мне!

Я не ответила. Я развернулась и пошла в дом.

Я поднималась по лестнице, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, раненая рука пульсировала болью, но я не останавливалась. Я вошла в нашу спальню. В комнату, где я была счастлива. Где я верила ему.

Запах его одеколона все еще витал в воздухе. На спинке стула висел его домашний халат. На тумбочке — часы, телефон, какие-то мелочи.

Я не стала искать чемоданы. Чемоданы — это для тех, кто уезжает в путешествие. А мусор выносят в мешках.

Я открыла шкаф. Рванула с вешалок его дорогие костюмы, которые мы выбирали вместе в Италии. Рубашки, галстуки, джинсы. Я сгребала их в охапку, не заботясь о том, что ткань мнется или рвется. Я чувствовала себя хирургом, вырезающим гангрену.

Я подошла к окну. Оно выходило прямо на веранду и подъездную дорожку, где сейчас под дождем стоял Игнат, пытаясь сохранить остатки достоинства перед гостями.

Я распахнула створки. Ветер и дождь ворвались в спальню, раздувая шторы.

— Лови, хозяин! — крикнула я в темноту.

И вышвырнула охапку одежды вниз.

Костюмы, рубашки, белье — все это полетело в грязь, в лужи, разлетаясь белыми и серыми пятнами по мокрой земле.

Игнат внизу дернулся, отскочил, когда тяжелый ботинок упал рядом с ним.

— Ты что творишь, сука?! — заорал он, забыв про маску интеллигента. — Это же «Бриони»!

— Это тряпки! — крикнула я в ответ. — Забирай свои тряпки и убирайся!

Я вернулась к шкафу. На верхней полке лежал его «тревожный чемоданчик» с документами и заначкой, о которой он думал, что я не знаю. Я схватила его и швырнула следом. Чемодан раскрылся в полете, и бумаги белым веером разлетелись по грязи, тут же намокая под ливнем.