Полная версия
Белые слёзы любви
— Ты тоже.
— Недолго.
— Потому что спорить со мной было бесполезно.
— Это семейное.
Маша тепло посмотрела на неё.
Но Елена уже снова смотрела куда-то далеко.
— Алёше было девятнадцать, когда мы поженились.
Она коснулась медальона.
— А когда погиб — двадцать два.
Павел почувствовал, как сжалось что-то внутри.
Двадцать два.
Не герой из газет.
Не фамилия из списка погибших.
Мальчишка.
Муж.
Человек, который успел прожить в браке всего три года.
— Он был очень молод, — тихо сказал Павел.
— Для остальных — да.
Елена посмотрела на него.
— Для меня он никогда не был мальчиком.
В комнате стало тихо.
— Он был моим мужем.
Павел опустил глаза.
Елена продолжила:
— Мне иногда говорят: «Вы ещё молоды».
Анна Сергеевна едва заметно сжала губы.
— Или: «Жизнь продолжается».
Она усмехнулась.
Не зло.
Устало.
— Как будто я этого не знаю.
Никто не перебивал.
— Конечно, продолжается.
Елена посмотрела на Машу.
— Встаёшь утром. Одеваешься. Завтракаешь. Разговариваешь. Иногда смеёшься. Приходишь к брату на чай.
Она улыбнулась Афанасию Михайловичу.
— Всё продолжается.
Потом пальцы её коснулись обручального кольца.
Павел только сейчас заметил, что она продолжает его носить.
— Только я не понимаю, почему все решили, что продолжение жизни обязательно означает другого мужчину.
Маша медленно опустила глаза.
Елена говорила совершенно спокойно.
И оттого сказанное звучало ещё сильнее.
— Алёша был первым мужчиной, которого я полюбила.
Она сделала небольшую паузу.
— И единственным.
Анна Сергеевна тихо сказала:
— Леночка…
— Всё хорошо.
Елена мягко коснулась её руки.
— Правда.
Потом взглянула на Павла.
— Поэтому не жалейте меня, Павел Степанович.
Он поднял глаза.
— Я не жалею.
Она немного удивилась.
— Нет?
— Нет.
— А что тогда?
Павел подумал.
— Не знаю, имею ли право сказать.
— Говорите.
Он посмотрел на женщину напротив.
— Мне кажется, вам очень повезло.
За столом стало совершенно тихо.
Даже Афанасий Михайлович перестал вертеть сигару между пальцами.
Елена смотрела на Павла так, будто не поняла.
— Повезло?
— Да.
Юлия тревожно посмотрела на мать.
Маша — на Павла.
Но он продолжил:
— Вам было очень больно его потерять.
Елена побледнела.
— Это вы называете везением?
— Нет.
Павел покачал головой.
— Везением я называю то, что до этого вы его встретили.
Елена не двигалась.
— Три года — мало, — продолжил Павел. — Наверное, ужасно мало.
Он перевёл дыхание.
— Но ведь были эти три года.
Пальцы Елены крепче сжали медальон.
— Были, — едва слышно сказала она.
— Значит, никто их у вас уже не отнимет.
Елена закрыла глаза.
Всего на мгновение.
Когда открыла снова, в них блестели слёзы.
Но она не плакала.
— Алёша однажды сказал почти то же самое.
Павел ничего не ответил.
— Перед уходом?
Она покачала головой.
— Раньше. Когда мы только поженились. Я тогда сказала ему, что боюсь.
— Чего?
— Всего.
На её губах появилась слабая улыбка.
— Что он слишком молод. Что я старше. Что родня будет шептаться. Что жизнь у военного беспокойная.
Елена опустила глаза.
— А он ответил: «Лена, если всё время бояться потерять счастье, можно так и не успеть побыть счастливой».
Маша перестала дышать.
Павел посмотрел на неё.
И увидел, что она смотрит на него.
Елена это заметила.
Конечно заметила.
— Он оказался прав, — сказала она.
И теперь эти слова были обращены уже не к прошлому.
К ним.
К Маше и Павлу.
Немного погодя Евгений спросил:
— Павел Степанович, вы хорошо знаете историю боя?
Тот кивнул.
— В общих чертах.
Елена не возражала.
— Алексей Михайлович был младшим штурманским офицером на «Варяге», — сказал Павел.
Она слушала.
— Мичманом.
— Да.
— Дальномерная станция номер один, — добавила она.
Павел понял, что сейчас произошло.
Она сама открыла дверь.
И теперь можно было говорить.
— Один из первых снарядов?
— Да.
Елена посмотрела перед собой.
— Я потом много раз пыталась представить последние минуты.
Анна Сергеевна положила руку поверх её ладони.
— Не надо.
— Раньше — каждый день.
Елена ненадолго задумалась.
— Теперь реже.
Она посмотрела на Павла.
— Странная вещь память. Сначала боишься вспоминать. Потом начинаешь бояться забыть.
Павел кивнул.
— Думаю, человека окончательно теряют не тогда, когда он умирает.
Она подняла взгляд.
— А когда?
— Когда о нём больше некому помнить.
Елена долго смотрела на него.
— Тогда Алёша ещё долго будет жить.
— Будет.
— Почему вы так уверены?
Павел оглядел стол.
Афанасий Михайлович.
Анна Сергеевна.
Юлия.
Евгений.
Маша.
Потом снова посмотрел на Елену.
— Потому что сегодня о нём узнал ещё один человек.
Она улыбнулась.
Теперь уже сквозь слёзы.
— Спасибо.
После этого разговор неожиданно стал легче.
Будто Алексей Михайлович, имя которого почти год старались лишний раз не произносить, наконец получил право сидеть с ними за этим столом.
Невидимо.
Через память.
Афанасий Михайлович всё-таки закурил сигару.
Елена посмотрела на дым.
— Знаешь, Афанасий, Алёша курил их отвратительно.
Брат удивлённо поднял брови.
— Ты только что сказала, что он любил сигары.
— Любил. Но совершенно не умел выбирать.
— Наконец выяснилось, что у героя «Варяга» были недостатки.
— Масса.
Она впервые засмеялась по-настоящему.
— Он разбрасывал вещи. Вечно забывал, куда положил перчатки. Один раз полчаса искал фуражку, которая всё это время была у него под мышкой.
Юлия рассмеялась.
— Тётя Лена, ты никогда этого не рассказывала.
— Потому что вы все после его гибели сделали из Алёши бронзовый памятник.
Елена покачала головой.
— А он был человеком.
Она улыбалась.
— Живым. Смешным. Иногда ужасно несносным.
И вдруг добавила:
— Именно такого я его и люблю.
Не любила.
Люблю.
Павел услышал.
Маша тоже.
Они встретились глазами.
Когда пришло время уходить, Павел поднялся.
— Благодарю за вечер.
Анна Сергеевна улыбнулась.
— Надеюсь, теперь наш дом кажется вам немного менее страшным?
— Немного.
Афанасий Михайлович выпустил дым.
— Это потому, что сегодня мы вели себя прилично.
— Сегодня? — спросил Павел.
— Не расслабляйтесь.
Юлия бросила на него лукавый взгляд.
Евгений пожал Павлу руку.
— Заходите ещё. Хоть будет кому объяснять, что военные люди способны говорить не только о занавесках.
— Женя, — сказала Юлия.
— Всё. Молчу.
Павел попрощался с Анной Сергеевной.
С Юлией.
Пожал руку Евгению.
Потом подошёл к Елене.
— До свидания, Елена Михайловна.
— До свидания, Павел Степанович.
Она протянула руку.
Павел склонился над ней.
Но прежде чем он успел отойти, она сказала:
— Берегите себя.
Павел поднял глаза.
Елена смотрела на него.
Без улыбки.
Он понял, что эти два слова значат для неё совершенно не то, что для других.
— Буду.
Она покачала головой.
— Алёша тоже так говорил.
В комнате стало тихо.
Маша побледнела.
Павел выпрямился.
— Тогда что нужно отвечать?
Елена задумалась.
И неожиданно улыбнулась.
— Ничего.
Она посмотрела на Машу.
Потом снова на него.
— Просто помните, что, когда мужчина становится кому-то дорог, его жизнь уже не принадлежит ему одному.
Павел вспомнил вчерашний разговор с Афанасием Михайловичем.
Почти те же слова.
Только отец говорил их как мужчина.
Елена — как женщина, которая заплатила за эту истину всей оставшейся жизнью.
— Запомню, — сказал Павел.
— Вот это лучше.
Маша догнала его в передней.
— Я провожу.
Из гостиной немедленно донёсся голос отца:
— До двери!
Маша закрыла глаза.
— Папа!
— Что?
— Ничего!
Павел тихо выдохнул.
— Мне нравится ваш отец.
— Потому что вы не его дочь.
Она помогла подать ему шинель.
Несколько мгновений они молчали.
— Вам понравилось? — спросила Маша.
— Очень.
— Даже после всех вопросов?
— Даже после вашего отца.
— А тётя Лена?
Павел стал серьёзнее.
— Особенно она.
Маша опустила взгляд.
— Она почти год вдова.
— Я понял.
— После дяди Алёши у неё никого не было.
Павел посмотрел на неё.
— Маша…
— Нет, я не о том.
Она искала слова.
— Я просто хочу, чтобы вы поняли. До него тоже никого не было.
Павел молчал.
— Он был у неё первым.
Маша сказала это очень тихо.
— И она говорит, что останется единственным.
Теперь Павел понял ту глубину, которой раньше не видел.
Не год траура.
Не просто погибший муж.
Целая жизнь, которая для Елены уместилась в одного человека.
— Она любила его очень сильно, — сказал Павел.
Маша посмотрела на него.
— Любит.
Он кивнул.
— Да. Любит.
За дверью было холодно.
Павел надел перчатки.
— Павел.
— Да?
Маша стояла почти рядом.
— То, что она сказала вам…
— «Берегите себя»?
— Да.
— Я понял.
— Нет.
Маша покачала головой.
— Наверное, не совсем.
Павел ждал.
— Когда дядя Алёша уходил в последний раз, она тоже попросила его беречь себя.
На мгновение Павелу стало трудно ответить.
— Он ведь не знал, что это последний раз.
— Никто не знает.
Эти слова прозвучали совсем тихо.
Они посмотрели друг на друга.
Впервые за весь вечер между ними не было ни улыбок, ни шуток.
— Поэтому тётя Лена всегда говорит, что нельзя расставаться сердитыми, — продолжила Маша. — Даже на час.
— Почему?
Маша посмотрела на дверь гостиной.
— Потому что никогда не знаешь, какое прощание окажется последним.
Павел молчал.
Потом медленно кивнул.
— Хорошее правило.
— Страшное.
— Поэтому хорошее.
Он открыл дверь.
На улицу ворвался холод.
Павел шагнул на крыльцо.
— Павел.
Он снова обернулся.
Маша стояла в полосе тёплого света.
— Приходите ещё.
На этот раз он не шутил.
— Приду.
— Обещаете?
Павел уже хотел ответить привычным «обещаю».
Но вспомнил Елену.
«Алёша тоже так говорил».
И вместо этого сказал:
— Если смогу — обязательно приду.
Маша нахмурилась.
— Это плохое обещание.
— Зато честное.
Она долго смотрела на него.
— Тогда я буду ждать.
Эти слова неожиданно ударили сильнее, чем могли.
Павел спустился со ступеней.
— До свидания, Маша.
— До свидания, Павел.
Дверь закрылась.
Он медленно шёл по вечернему Петербургу.
Начинал падать снег.
Крупный.
Тихий.
Белый.
Павел сунул руки в карманы шинели.
Пальцы наткнулись на высохшую розу.
Он достал её.
Несколько лепестков уже осыпались.
Ещё недавно этот цветок казался ему просто памятью о девушке, которая однажды пришла к его больничной койке.
Сегодня всё изменилось.
Теперь за этой дверью оставалась целая семья.
Отец, который пригласил его в дом.
Мать, принявшая его цветы.
Сестра Маши.
Её муж.
И молодая женщина в чёрном платье, которая прожила с любимым мужчиной всего три года и, потеряв его, всё равно считала себя счастливой уже потому, что эти три года у неё были.
Павел остановился.
Вспомнил её слова:
«Если всё время бояться потерять счастье, можно так и не успеть побыть счастливой».
Он посмотрел наверх.
Снег падал ему на лицо.
Где-то далеко звонили колокола.
Павел вдруг подумал о Маше.
О её тихом:
«Я буду ждать».
И впервые почувствовал не только радость.
Страх.
Потому что ждать можно лишь того, кто должен вернуться.
А каждый человек, которого ждут, однажды может не вернуться.
Он спрятал розу обратно в карман и пошёл дальше.
А в доме Немчиных Елена Михайловна ещё долго сидела у остывшего чая.
Когда остальные разошлись, она открыла медальон.
Внутри находился маленький портрет молодого мужчины в морской форме.
Двадцать два года.
Всего двадцать два.
Елена провела пальцем по его лицу.
— Знаешь, Алёша, — прошептала она, — кажется, Машенька влюбляется.
Она немного помолчала.
И улыбнулась сквозь слёзы.
— Не сердись. Я не стану её отговаривать.
Тишина.
— Ты был прав.
Она закрыла медальон.
— Лучше три года счастья, чем целая жизнь, прожитая в страхе его потерять.
За дверью послышались шаги.
Елена быстро вытерла глаза.
Но войти никто не успел.
Потому что в эту минуту в другой части дома Маша стояла у окна и смотрела вслед человеку, которого уже нельзя было разглядеть в падающем снеге.
Одна женщина вспоминала мужчину, который не вернулся.
Другая только начинала ждать мужчину, который пока возвращался всегда.
И ни одна из них ещё не знала,
насколько похожими однажды станут их судьбы.
***
Глава 6
Поцелуй
1905 г. В офицерском корпусе спорили уже третий час.
Началось всё с газеты.
Кто-то принёс свежий номер, потом появился ещё один, затем неизвестно откуда достали переписанный от руки отрывок из дневниковой записи Государя за девятое января.
Листок переходил из рук в руки.
Павел прочёл его дважды.
«Тяжёлый день! В Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!»
Он положил бумагу на стол.
— Ну? — спросил поручик Белов.
Павел поднял на него глаза.
— Что — ну?
— Что скажешь?
— А что я должен сказать?
— Ты там был.
За столом стало тише.
Это последнее время происходило постоянно.
Стоило кому-нибудь заговорить о девятом января, как рано или поздно все вспоминали, что Курдей был там.
Не читал.
Не слышал.
Не пересказывал чужие слова.
Был.
И получил пулю.
Павел ненавидел это внимание.
— Был, — ответил он.
— Видел, как стреляли?
— Видел.
— В женщин?
Павел посмотрел на Белова.
— Не надо.
— Я спрашиваю.
— А я говорю: не надо.
С другого конца комнаты донёсся голос:
— Государь приказа стрелять не отдавал.
— А кто отдавал?
— Командование.
— А командование кому служит?
— Ты куда клонишь?
Разговор опять вспыхнул.
— Царь в Царском Селе сидел!
— Именно поэтому и не мог остановить то, чего не видел!
— Государь не обязан лично бегать по Петербургу и командовать каждым взводом!
— Зато народ шёл к нему!
— Толпа нарушала порядок!
— Там дети были!
— А среди толпы были агитаторы!
— Значит, детей тоже можно стрелять?
— Я этого не сказал!
— А что ты сказал?
Стул с грохотом отодвинулся.
Кто-то вскочил.
Другой офицер схватил его за рукав.
— Сядь.
— Не трогай меня!
— Да сядь ты, чёрт тебя дери!
Павел молчал.
Перед ним лежал листок.
«Господи, как больно и тяжело».
Он хотел верить этим словам.
Очень хотел.
Потому что с детства слово «Государь» для него стояло рядом со словами «Россия», «присяга», «честь».
Отец учил его не болтать о верности.
Верность либо есть, либо её нет.
А когда Павел принимал присягу, никто не заставлял его произносить слова.
Он произнёс их сам.
И теперь впервые в жизни обнаружил страшную вещь.
Можно оставаться верным — и всё равно задавать вопросы.
— А мне вот другое интересно, — сказал Белов. — «Войска должны были стрелять». Слышите? Должны были.
— И дальше написано: «как больно и тяжело», — возразил кто-то.
— Очень удобно.
— Ты сейчас Государя обвиняешь?
— Я читаю то, что написано.
— Осторожнее со словами.
— А что? Теперь за слова тоже стрелять будут?
Несколько человек заговорили одновременно.
Павел вдруг ударил ладонью по столу.
Не очень сильно.
Но все замолчали.
— Хватит.
Белов посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что вы сейчас друг другу глотки перегрызёте из-за того, чего никто из вас изменить не может.
— А ты можешь?
— Нет.
— Тогда почему командуешь?
Павел поднялся.
— Потому что мне надоело слушать, как офицеры русской армии начинают разговаривать друг с другом как враги.
— Может, потому что страна уже разделилась?
Эта фраза остановила его.
Павел медленно повернулся.
Произнёс её молодой подпоручик у окна.
Совсем мальчишка.
— Что ты сказал?
— То, что слышите.
Тот побледнел, но не отвёл глаз.
— На улицах одни кричат за царя. Другие — за народ. На заводах стачки. Министров снимают. Рабочие требуют представителей. Полиция хватает агитаторов. Все говорят, что будет хуже.
Он обвёл взглядом комнату.
— А мы делаем вид, будто ничего не происходит.
Никто ему не ответил.
Потому что ответить было нечего.
Святополк-Мирский ушёл.
Появился Булыгин.
В Петербурге всё чаще произносили фамилию Трепова.
Говорили о рабочих депутатах, которых возили в Царское Село.
Одни уверяли, что Государь наконец услышал народ.
Другие говорили, что никакого настоящего разговора не было, потому что рабочих заранее отбирали.
Правду уже невозможно было отделить от слухов.
Слухи — от страха.
Страх — от ненависти.
Павел подошёл к окну.
Во дворе лежал снег.
Белый.
И опять перед глазами возник другой снег.
Январский.
Он зажмурился.
Кто-то кричит.
Женщина лежит на мостовой.
Мужчина тащит ребёнка.
Кровь.
Выстрел.
Падение.
А потом лицо Маши над ним.
Павел открыл глаза.
— Я Государю присягал, — сказал он.
Никто не перебил.
— И присягу нарушать не собираюсь.
Белов кивнул.
Павел продолжил:
— Но если кто-нибудь скажет мне, что я должен забыть людей, которых видел там, — не забуду.
Он повернулся.
— И если Россия теперь требует от нас выбрать: Государь или народ…
Павел замолчал.
— Что? — спросил кто-то.
— Значит, мы уже проиграли.
— Почему?
Павел посмотрел на них.
— Потому что Государь без народа — это дворец.
Он сделал паузу.
— А народ без Государя…
— Что?
— Пока не знаю.
Никто не засмеялся.
В тот же вечер его ждало письмо.
Конверт Павел узнал сразу.
Мать.
Она всегда писала адрес крупно и старательно, словно боялась, что почтальон не разберёт хоть одну букву и письмо уйдёт куда-нибудь в Варшаву.
Павел сел возле окна.
Несколько секунд просто держал конверт.
Дом.
Кременчуг.
Отец.
Мать.
Мир, в котором всё было гораздо понятнее.
Он разорвал край.
«Павлуша, родной наш…»
Уже на этих словах он улыбнулся.
Мать писала долго.
Про соседей.
Про мороз.
Про то, что отец снова ругается на дрова и утверждает, будто нынче «даже дерево стало хуже».
Про кошку, которая родила котят возле печи.
А потом почерк становился торопливее.
«Сынок, мы с отцом просим тебя: оставь ты эту службу и возвращайся домой. Нам пишут и рассказывают, что в Петербурге неспокойно, людей убивают, везде войска. Нам ничего от тебя не нужно. Отец говорит, работы хватит. Печи люди всегда будут строить. Главное, чтобы ты был живой…»
Павел перестал читать.
Посидел.
Потом продолжил.
Внизу другим почерком было приписано:
«Павел. Мать переживает. Я тоже. Подумай. Дом у тебя есть. Руки есть. Остальное наживём. Отец».
Всего несколько строк.
Так писал Степан Курдей.
Без лишних слов.
Павел провёл пальцем по бумаге.
«Дом у тебя есть».
Он посмотрел в окно.
Петербург был чужим городом.
Огромным.
Холодным.
Тревожным.
И всё-таки теперь здесь находилось что-то, чего ещё месяц назад не было.
Маша.
Он сложил письмо.
Потом развернул снова.
И только тогда заметил маленькую приписку матери возле самого края:
«Если есть у тебя там кто-нибудь, о ком нам не пишешь, то хотя бы напиши, хорошая ли девушка».
Павел покачал головой.
— Мама…
Он взял карандаш.
Хотел ответить сразу.
Написал:
«Дорогие мама и папа…»
Остановился.
Подумал.
Добавил:
«Девушка хорошая».
И опять остановился.
Потом зачеркнул.
Написал:
«Очень хорошая».
Посмотрел.
