Белые слёзы любви

— Меня?

— За меня.

— Потому что я был там?

Маша кивнула.

— Он считает, что человек, оказавшийся среди тех событий…

Она не договорила.

— Ну? — спросил Павел.

— Может принести в дом несчастье.

Павел несколько секунд молчал.

Потом рассмеялся.

Тихо.

Без веселья.

— Вот оно как.

— Не надо.

— Так я теперь ещё и несчастье.

— Я этого не сказала.

— Зато он сказал.

— Он мой отец.

— А я чужой человек.

Маша посмотрела на него.

— Да.

Это короткое слово ударило сильнее, чем он ожидал.

Он встал.

Резко.

Перед глазами на мгновение потемнело.

Маша испуганно поднялась следом.

— Павел!

Он схватился за подоконник.

— Всё хорошо.

— Вам нельзя так вставать!

— Мне много чего нельзя.

— Сядьте.

— Не надо мной командовать.

— Тогда я позову сестру.

— Только попробуйте.

— Позову.

Они смотрели друг на друга.

И вдруг Маша улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

— Упрямый.

— Кто бы говорил.

— Я хотя бы не падаю в обморок от одного разговора.

— Я не падал.

— Почти.

— Это рана.

— Конечно.

— Правда.

— Разумеется.

И неожиданно оба рассмеялись.

Напряжение исчезло так быстро, словно кто-то открыл окно и выпустил его наружу вместе с больничным запахом лекарств.

Но ненадолго.

Маша снова стала серьёзной.

— Отец запретил мне приходить.

Павел перестал улыбаться.

Вот теперь всё было сказано.

— Тогда зачем пришли?

Она опустила глаза.

— Не знаю.

— Знаете.

— Павел…

— Знаете, Маша.

Она молчала.

Он ждал.

Впервые с того дня, когда увидел её над собой после ранения, он не хотел прятаться за шуткой.

— Я всё равно пришла, — сказала она.

Эти четыре слова оказались важнее всего остального.

Павел посмотрел на неё так, будто видел впервые.

Перед ним стояла не просто девушка из приличной семьи, которая из сострадания приносила раненому пирожки.

Она ослушалась отца.

Из-за него.

— Почему?

Маша покраснела.

— Не заставляйте меня отвечать.

— Почему?

— Потому что обещала.

— Вы же только что сказали, что ничего не обещали.

— Значит, обещала самой себе.

Он сделал шаг к ней.

Она не отступила.

— Что именно?

— Что приду узнать, как вы.

— Узнали.

— Узнала.

— Теперь уйдёте?

Маша подняла глаза.

Совсем рядом Павел увидел, какие они у неё необыкновенно ясные.

— Да.

Ответ был правильным.

Но прозвучал неправильно.

— И больше не придёте?

Она молчала.

Где-то внизу хлопнула дверь.

С улицы донёсся далёкий звон трамвая.

— Не знаю.

— Это тоже неправда.

— Почему вы всё время решаете за меня, где правда, а где нет?

— Потому что вы плохо врёте.

— А вы хорошо?

— Очень.

— Тогда соврите сейчас.

— О чём?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Скажите, что вам всё равно, приду я или нет.

Павел открыл рот.

И не произнёс ни слова.

Маша ждала.

Он мог рассмеяться.

Мог снова перевести всё в шутку.

Мог сказать что-нибудь дерзкое и спасти свою гордость.

Но вместо этого тихо произнёс:

— Не могу.

Маша опустила глаза.

В этот момент между ними произошло что-то, чему ни один из них ещё не умел дать название.

Не признание.

Не любовь.

До любви им предстояло пройти ещё долгий путь.

Просто двое людей вдруг поняли, что отсутствие одного уже причиняет боль другому.

Павел вернулся к скамье.

На этот раз Маша села рядом с ним сама.

— Меня выписывают послезавтра, — сказал он.

Её пальцы замерли на застёжке сумочки.

— Послезавтра?

— Да.

— Это хорошо.

— Очень.

— Вы вернётесь домой?

— Конечно.

— К родителям?

— К матери с отцом.

— Евдокия Петровна обрадуется.

Павел повернулся к ней.

— Вы запомнили имя моей матери?

— А что тут удивительного?

— Ничего.

Но улыбка его говорила обратное.

Несколько минут они сидели молча.

Потом Маша встала.

— Мне пора.

Павел тоже поднялся.

— Я провожу.

— До двери?

— Пока доктор не поймает.

Они медленно пошли по коридору.

У лестницы Маша остановилась.

Дальше ему действительно нельзя было идти.

— Прощайте, Павел Степанович.

Он нахмурился.

— Почему «прощайте»?

— А что надо говорить?

— «До свидания».

— Это означает, что свидание будет.

— Именно.

— Вы самоуверенный человек.

— Мне уже говорили.

Она протянула руку.

Павел посмотрел на неё.

Потом взял.

Её ладонь была маленькой и тёплой.

Обычное рукопожатие длилось чуть дольше обычного.

Первой руку убрала Маша.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания.

Она сделала несколько шагов вниз.

— Маша!

Девушка обернулась.

— Послезавтра. В полдень. У главного входа.

— Зачем?

— Меня выписывают.

— Я помню.

— Так приходите.

Она покачала головой.

— Не могу обещать.

— А вы не обещайте.

— Тогда зачем приходить?

Павел улыбнулся.

— Чтобы однажды ваш отец мог сказать, что вы действительно связались с человеком, который приносит в дом несчастье.

— Павел!

Он засмеялся.

Маша уже отвернулась, но через несколько ступеней снова остановилась.

— В полдень?

Теперь не улыбался уже он.

— В полдень.

Она ушла.

Павел ещё долго стоял у лестницы, слушая удаляющиеся шаги.

Потом вернулся в палату.

На тумбочке всё так же стояла белая роза.

Она начала увядать.

Павел осторожно вынул её из стакана, завернул стебель в кусочек бумаги и положил цветок между страницами книги, которую так и не смог прочитать за эти дни.

Через два дня, без нескольких минут двенадцать, Павел Степанович Курдей стоял у главного входа лечебницы.

Впервые за много недель на нём была не больничная рубаха, а собственная одежда. В руке — небольшой узелок с вещами. В кармане — та самая белая роза, уже высохшая и хрупкая.

Было холодно.

Дождя не было.

Павел смотрел на улицу.

Без пяти двенадцать.

Без трёх.

Двенадцать.

Маша не пришла.

Он подождал ещё пять минут.

Потом десять.

Люди проходили мимо.

Кто-то встречал выписанного солдата. Пожилая женщина плакала, обнимая сына. Извозчики выкрикивали что-то у ворот. Петербург жил своей огромной равнодушной жизнью.

Четверть первого.

Павел поднял воротник.

«Ну и дурак».

Он взял узелок и медленно пошёл к воротам.

За спиной послышался стук копыт.

Потом чей-то голос:

— Павел!

Он остановился.

На противоположной стороне улицы стоял экипаж.

Из него вышла Маша.

Но не одна.

Следом появился высокий мужчина лет пятидесяти в тёмном дорогом пальто.

Маша что-то быстро сказала ему.

Мужчина поднял голову.

Их взгляды встретились через улицу.

Павел сразу понял, кто это.

Афанасий Михайлович Немчин.

Отец Маши.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Афанасий Михайлович медленно перешёл улицу и остановился перед Павлом.

Осмотрел его с головы до ног.

Не презрительно.

Это было бы легче.

Он смотрел внимательно.

Так смотрят на человека, от которого может зависеть судьба того, кого любишь.

— Павел Степанович Курдей? — спросил он.

— Да.

Маша стояла чуть позади отца.

Павел посмотрел на неё.

Она была бледна.

Афанасий Михайлович заметил этот взгляд.

И всё понял.

— Нам нужно поговорить, молодой человек.

Павел крепче сжал узелок.

В кармане хрустнула высохшая белая роза.

— Что ж, — ответил он. — Поговорим.

И только тогда Павел впервые подумал, что январская пуля, возможно, была далеко не самым опасным испытанием, которое приготовила ему судьба.

***

Глава 4

Приглашение

1905 г. — Нам нужно поговорить, молодой человек.

Павел крепче сжал узелок с вещами.

В кармане тихо хрустнула высохшая белая роза.

— Что ж, — ответил он. — Поговорим.

Афанасий Михайлович несколько секунд смотрел на него, будто решал, с чего начать.

Павел приготовился.

Он знал такие разговоры.

Вернее, думал, что знает.

Сейчас его спросят, сколько у него денег. Потом — из какой он семьи. Затем вежливо объяснят, что Мария Афанасьевна воспитана иначе, что благодарность раненому человеку не следует принимать за чувство и что порядочному мужчине надлежит самому понять своё положение.

Павел даже заранее придумал ответ.

Короткий.

Гордый.

И обязательно такой, после которого он повернётся и уйдёт первым.

Но Афанасий Михайлович неожиданно спросил:

— Вы далеко живёте?

Павел растерялся.

— Простите?

— Я спросил, далеко ли вам добираться.

— Нет. Я живу в офицерском корпусе.

— Один?

— Да.

— Родители?

— В Кременчуге.

— Давно их видели?

Этот вопрос Павлу понравился ещё меньше предыдущего.

— Давно.

Афанасий Михайлович кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

Маша стояла немного поодаль.

Она молчала.

Павел посмотрел на неё, но девушка едва заметно покачала головой.

Не вмешивайся.

Отец заметил и это.

Конечно заметил.

Казалось, от него вообще мало что можно было скрыть.

— Идти можете? — спросил Афанасий Михайлович.

— Могу.

— Тогда пройдёмся.

— Папа…

Он поднял ладонь.

— Машенька, я не собираюсь убивать твоего знакомого посреди Петербурга.

— Я не это имела в виду.

— Именно это у тебя сейчас написано на лице.

Павел впервые увидел, как Маша разговаривает с отцом.

И впервые увидел Афанасия Михайловича не как грозного господина в дорогом пальто, а просто как отца.

Маша сердито поджала губы.

— Я подожду в экипаже.

— Вот и славно.

Она прошла мимо Павла.

На мгновение их глаза встретились.

В её взгляде было столько тревоги, что Павлу захотелось улыбнуться.

Он улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

Маша ответила ему тем же.

— Молодой человек.

Павел повернулся.

Афанасий Михайлович уже смотрел на него.

— Если закончили переговариваться глазами с моей дочерью, можем идти.

Павел почувствовал, как загорелись уши.

— Можем.

Они пошли вдоль улицы.

Медленно.

Павел ещё прихрамывал, и Афанасий Михайлович, заметив это, сразу сбавил шаг, хотя сделал вид, будто просто никуда не торопится.

Некоторое время оба молчали.

Петербург жил вокруг них своей жизнью. По мокрой мостовой катили экипажи, у лавки спорили двое мужчин, где-то далеко звонил колокол. С крыш после недавнего дождя всё ещё падали тяжёлые капли.

— Курите? — неожиданно спросил Афанасий Михайлович.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Пьёте?

Павел усмехнулся.

— Это допрос?

— Пока беседа.

— А когда начнётся допрос?

— Если понадобится — поймёте.

Павел посмотрел на него.

Афанасий Михайлович сохранял совершенно серьёзное лицо.

— Не пью, — ответил Павел.

— Никогда?

— Могу выпить рюмку за столом. Но привычки нет.

— В карты?

— Нет.

— Долги?

— Нет.

Афанасий Михайлович остановился.

— Молодой человек, у вас вообще есть недостатки?

Павел задумался.

— Есть.

— Наконец-то.

— Упрямый.

— Это я уже заметил.

— Иногда говорю раньше, чем успеваю подумать.

— Это тоже.

— Бывает, лезу туда, куда не следует.

— Январь тому подтверждение.

Павел сразу перестал улыбаться.

Вот оно.

Они подошли к чугунной ограде небольшого сквера.

Афанасий Михайлович остановился возле скамьи.

— Присядем?

— Я могу стоять.

— А я хочу сидеть.

Это было сказано таким тоном, что спорить оказалось бессмысленно.

Они сели.

Афанасий Михайлович достал из внутреннего кармана футляр.

Павел заметил сигару.

Тот не торопясь обрезал кончик, зажёг спичку и несколько мгновений смотрел, как огонь касается табака.

Пошёл первый дым.

— Вот моя слабость, — сказал он.

— Сигары?

— Хорошие сигары.

— Значит, недостаток у вас всё-таки есть.

Афанасий Михайлович повернул голову.

Павел понял, что сказал лишнее.

Но вдруг уголки губ старшего Немчина дрогнули.

— Осторожнее, Павел Степанович. Вы разговариваете с отцом девушки, к которой, судя по всему, имеете некоторый интерес.

Павел выдержал его взгляд.

— Не некоторый.

Улыбка исчезла.

Наступила тишина.

Вот теперь Афанасий Михайлович смотрел на него по-настоящему внимательно.

— Продолжайте.

Павел почувствовал, что сердце забилось быстрее.

— Что продолжать?

— Вы начали. Я слушаю.

Можно было отступить.

Сказать, что он неправильно выразился.

Что они с Машей едва знакомы.

Что никакого серьёзного разговора между ними ещё не было.

Всё это было правдой.

Но существовала и другая правда.

Белая роза в кармане.

Три дня ожидания у больничной двери.

Её четыре слова:

«Я всё равно пришла».

И то, как несколько минут назад она смотрела на него возле экипажа.

— Мне нравится ваша дочь, Афанасий Михайлович.

— Это я уже понял.

— Очень нравится.

— Это тоже.

Павел выдохнул.

— Тогда что ещё вы хотите услышать?

— Правду.

— Я её и говорю.

— Нет. Вы говорите мне то, что уже известно. А я хочу понять другое.

Он стряхнул пепел.

— Что вы собираетесь с этим делать?

Павел замолчал.

Вопрос оказался неожиданно трудным.

— Я не знаю.

Афанасий Михайлович чуть приподнял бровь.

— Хороший ответ.

— Хороший?

— По крайней мере честный.

Он откинулся на спинку скамьи.

— Я бы гораздо больше насторожился, если бы молодой человек, знакомый с моей дочерью несколько дней, уже рассказал мне, как назовёт наших общих внуков.

Павел невольно качнул головой.

Невольно.

Афанасий Михайлович тоже улыбнулся.

Впервые лёд между ними треснул.

Но только на мгновение.

— Мария — моя младшая дочь, — продолжил он. — Машенька.

Последнее слово он произнёс совсем иначе.

Теплее.

Павел это услышал.

— У меня две дочери. Старшая — Юлия. Она уже замужем. Муж её, Евгений, поручик. Человек достойный. Образованный. Из хорошей семьи. С положением.

Он затянулся сигарой.

— Всё, что обычно считают необходимым для удачного брака.

Павел молчал.

Афанасий Михайлович смотрел перед собой.

— Только жизнь, Павел Степанович, иногда плохо разбирается в том, что мы считаем удачным.

В его голосе появилось что-то, чего прежде не было.

Усталость.

— Юлия счастлива? — осторожно спросил Павел.

Отец долго не отвечал.

— Она любит мужа. Он любит её. В этом смысле — да.

Он снова замолчал.

Потом произнёс:

— Детей у них нет.

Павел опустил глаза.

Теперь он понял.

— Простите.

— Не за что вам извиняться.

Афанасий Михайлович медленно покрутил сигару между пальцами.

— Доктора говорят, что, скорее всего, и не будет.

Слова прозвучали спокойно.

Слишком спокойно.

Так говорят о боли, с которой прожили уже достаточно долго, чтобы научиться не показывать её посторонним.

— Юлия сама виновата? — вдруг спросил он.

Павел резко поднял глаза.

— Что?

— Виновата она?

— Конечно нет.

— Евгений?

— Нет.

— Тогда кто?

Павел не знал, что ответить.

— Никто.

Афанасий Михайлович посмотрел на него.

И впервые в его взгляде не было ни проверки, ни настороженности.

— Вот и я так думаю.

Он затянулся и медленно выпустил дым.

— А знаете, сколько людей успели объяснить моей дочери, что женщина, которая не может подарить мужу ребёнка, будто бы чем-то хуже другой женщины?

Павел сжал челюсти.

— Люди бывают жестокими.

— Особенно когда чужая беда не касается их самих.

Павел помолчал.

— А её муж?

— Евгений?

— Да.

Афанасий Михайлович впервые улыбнулся с явным уважением.

— Однажды я спросил его об этом.

— И что он ответил?

Отец посмотрел на тлеющий конец сигары.

— Сказал: «Я женился на Юлии, а не на её способности рожать детей».

Павел медленно кивнул.

— Правильно сказал.

— Правильно.

Несколько секунд они молчали.

И тогда Павел неожиданно понял, зачем ему рассказали всё это.

Не ради семейной тайны.

Не ради жалости.

Перед ним сидел отец двух дочерей, который уже однажды увидел, насколько бессильными могут оказаться происхождение, положение, деньги и правильный выбор семьи перед тем, что приносит жизнь.

— Вы боитесь за Машу, — сказал Павел.

Афанасий Михайлович взглянул на него.

— Очень.

— Поэтому не хотели, чтобы она приходила ко мне?

— Поэтому.

— Потому что я сын печника?

— Нет.

Ответ прозвучал так быстро, что Павел не успел скрыть удивление.

— Тогда почему?

— Потому что вы были там.

Январь снова встал между ними.

Снег.

Крики.

Выстрелы.

Люди, бегущие по улице.

Павел почувствовал старую боль — не в ране, где-то глубже.

— Я не преступник.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Я подумал, что человек, который оказывается там, где стреляют, может однажды оказаться там снова.

Павел хотел возразить.

Не смог.

Потому что Афанасий Михайлович был прав.

— А если окажусь?

Отец посмотрел ему в глаза.

— Вот это меня и беспокоит.

— Я военный.

— Именно.

— У меня есть долг.

— Именно поэтому меня и беспокоит.

Павел нахмурился.

Афанасий Михайлович положил сигару между пальцами и заговорил медленнее:

— До тех пор, пока у мужчины нет никого, кроме него самого, он имеет право сколько угодно распоряжаться своей жизнью. Может быть героем. Может быть дураком. Иногда это одно и то же.

Павел усмехнулся.

— А потом?

— Потом появляется женщина.

Он посмотрел в сторону экипажа.

Маша сидела там.

Даже отсюда было видно: она не сводила с них глаз.

— И тогда его жизнь перестаёт принадлежать только ему.

Эти слова Павел запомнил.

Не потому, что они были особенно мудрыми.

А потому, что впервые кто-то говорил с ним не о любви как о чувстве.

А как об ответственности.

— Я понял, — тихо сказал он.

— Нет.

Афанасий Михайлович покачал головой.

— Пока нет.

Павел удивлённо посмотрел на него.

— И слава Богу. Вы молоды. Если бы в вашем возрасте вы уже всё понимали о женщинах, семье и жизни, я решил бы, что вы либо лжец, либо сумасшедший.

Павел не удержался и покачал головой.

На этот раз в глазах Афанасия Михайловича тоже мелькнуло тепло.

Маша в экипаже увидела это.

И, кажется, впервые за всё время перестала волноваться.

Афанасий Михайлович докурил сигару.

Тщательно затушил её.

— Ваш отец действительно печник?

— Печник-каменщик.

— В Кременчуге?

— Да.

— Степан…

— Курдей. Степан Курдей.

— А мать?

— Евдокия Петровна.

— Домохозяйка?

Павел улыбнулся.

— Вы неплохо осведомлены.

— У меня младшая дочь, Павел Степанович.

— Аргумент.

— Не просто аргумент. Это профессия.

Они поднялись.

— Они хорошие люди? — спросил Афанасий Михайлович.

Теперь Павел ответил без всяких раздумий:

— Лучшие из тех, кого я знаю.

— Отец бил вас в детстве?

Вопрос был настолько неожиданным, что Павел остановился.

— Что?

— Я достаточно ясно спросил.

— Нет.

— Совсем?

— Один раз хотел.

— За что?

Павел задумался.

— Я разбил соседу окно.

— Камнем?

— Рогаткой.

— И?

— Отец снял ремень.

Афанасий Михайлович ждал продолжения.

— А мать встала между нами.

— Спасла?

— Нет.

— Как это?

Павел улыбнулся воспоминанию.

— Сказала отцу: «Стёпа, сначала заставь его заработать на новое стекло. Потом бей. А то толку не будет».

Афанасий Михайлович расхохотался.

Громко.

Так, что проходившая мимо пожилая дама обернулась.

— И что отец?

— Заставил.

— А потом?

— Потом забыл побить.

— Умная женщина ваша Евдокия Петровна.

— Очень.

— А отец?

Павел подумал.

— Отец научил меня строить печи.

— Вы умеете?

— Конечно.

— Офицер, умеющий класть печи?

— Хорошая печь чина не спрашивает.

Афанасий Михайлович посмотрел на него.

И снова улыбнулся.

Но теперь совсем иначе.

Тепло.

Почти по-отечески.

— Это мне нравится.

Они дошли до экипажа.

Маша сразу открыла дверцу.

— Ну?

Афанасий Михайлович сурово посмотрел на неё.

— Что «ну»?

— Папа!

— Мы беседовали.