Белые слёзы любви

Не понравилось.

Снова зачеркнул.

В конце концов отложил письмо.

Воевать было легче.

Через два дня Павла вызвали для окончательного расчёта.

Жалование.

Положенные выплаты.

Компенсация в связи с ранением.

И документ, который он перечитал несколько раз.

Сорок пять дней отпуска.

— Не понял? — спросил чиновник.

— Понял.

— Тогда распишитесь.

Павел расписался.

— Сорок пять?

— Сорок пять.

— Полных?

Чиновник поднял глаза.

— Молодой человек, если хотите, можем написать сорок четыре.

— Нет.

— Тогда следующий.

На улице Павел остановился.

Сорок пять дней.

Впервые за долгое время ему не надо было никуда бежать.

Не надо являться утром.

Не надо ждать распоряжений.

Не надо думать о службе.

Можно было уехать в Кременчуг.

Мать была бы счастлива.

Отец встретил бы на вокзале, сделал вид, что совершенно спокоен, а потом весь вечер расспрашивал бы о Петербурге.

Так поступил бы разумный человек.

Павел постоял.

Потом посмотрел на деньги.

А затем совершенно неожиданно для себя подумал:

«Театр».

— В театр?

Маша смотрела на него так, словно он предложил ей вместе бежать в Париж.

— Да.

— Вы?

— А что со мной не так?

— Ничего.

— По вашему лицу вижу — очень многое.

Они стояли в гостиной Немчиных.

Афанасий Михайлович курил возле окна.

Анна Сергеевна вышивала.

Павел пришёл якобы поблагодарить за прошлый вечер.

Никто, кроме него самого, разумеется, в это не поверил.

— Я бы хотел пригласить вас в Мариинский театр, — сказал Павел.

— На что?

— «Евгений Онегин».

Маша приподняла брови.

— Вы любите Чайковского?

Павел помолчал.

— Теперь люблю.

Она оживилась.

— Вы даже не знаете оперы?

— Знаю.

— Какой ваш любимый фрагмент?

Павел посмотрел на Афанасия Михайловича.

Тот с интересом ждал ответа.

— Тот, который будет завтра.

Маша закрыла лицо рукой.

— Боже мой.

Афанасий Михайлович с интересом посмотрел на него.

— Курдей, должен признать, ухаживаете вы своеобразно.

— Но эффективно, — заметила Анна Сергеевна.

Маша повернулась к матери.

— Мама!

— А что?

— Вы все сговорились?

— Нет, — ответил отец. — Мы просто наблюдаем.

Павел кашлянул.

— Так вы пойдёте?

Маша посмотрела на него.

— Пойду.

— Мария, — сказал Афанасий Михайлович.

Павел напрягся.

— Да, папа?

Отец выдержал паузу.

— Надень синее платье.

— Почему?

— Оно тебе идёт.

Павел опустил голову, скрывая улыбку.

— А вы, Павел Степанович…

— Да?

— Верните дочь домой.

— Конечно.

— Не «конечно».

Он посмотрел Павлу прямо в глаза.

— Вовремя.

— Понял.

— Вот теперь можете идти в театр.

На следующий вечер Павел понял, что допустил серьёзную ошибку.

Он думал, что видел Машу красивой.

Нет.

До этого вечера он её красивой не видел.

Она спустилась по лестнице в том самом синем платье.

Никакой вызывающей роскоши.

Тонкая талия.

Открытая шея.

Волосы уложены выше обычного.

На груди — небольшая подвеска.

Павел забыл поздороваться.

Маша остановилась.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите.

— Да.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

Она покраснела.

Афанасий Михайлович появился за её спиной.

— Павел Степанович.

— Да?

— Дышите.

Анна Сергеевна не удержалась от короткого смешка.

Маша закрыла глаза.

— Папа…

— Человек раненый. Я беспокоюсь.

Павел наконец пришёл в себя.

— Вы очень красивы.

Маша посмотрела на него.

Шутка исчезла.

— Спасибо.

И впервые за весь вечер оба смутились одновременно.

Мариинский театр сиял.

Свет.

Кареты.

Офицеры.

Дамы в дорогих платьях.

Запах духов, меха, табака.

Голоса.

Шорох программок.

Павел чувствовал себя немного чужим в этом мире.

Маша заметила.

— Вам не нравится?

— Почему?

— Вы молчите.

— Боюсь что-нибудь сделать не так.

— Например?

— Не знаю. Может, здесь нельзя дышать без разрешения.

Её лицо чуть смягчилось.

— Можно.

— Хорошо.

— Только тихо.

Они заняли места.

Погас свет.

Оркестр начал увертюру.

И Павел забыл о публике.

Не потому, что настолько увлёкся спектаклем.

А потому что в полумраке почувствовал рядом Машину руку.

Она лежала на бархатном бортике.

Совсем близко.

Сначала Павел просто смотрел.

Потом медленно накрыл её пальцы своими.

Маша вздрогнула.

Он замер.

Она не убрала руку.

Павел посмотрел на сцену.

Так, словно ничего не произошло.

Через несколько секунд её пальцы едва заметно сжали его.

И после этого он уже не слышал половины оперы.

Он держал её руку.

Крепко.

Иногда слишком крепко.

В какой-то момент Маша наклонилась к нему.

— Павел.

— Что?

— Вы мне пальцы сломаете.

Он испуганно ослабил ладонь.

— Простите.

— Я пошутила.

— Очень смешно.

Она улыбнулась.

И сама переплела свои пальцы с его.

Теперь Павел окончательно потерял нить происходящего на сцене.

Татьяна писала письмо Онегину.

Оркестр то поднимался, то затихал.

Весь зал жил чужой любовью.

А Павел сидел рядом со своей.

Он ещё не мог назвать её любовью.

Не имел права.

Слишком рано.

Но уже понимал:

что-то случилось.

Что-то необратимое.

Во время антракта Маша спросила:

— Ну?

— Что?

— Как вам?

— Прекрасно.

— Что именно?

Павел посмотрел на неё.

— Всё.

Она прищурилась.

— А что сейчас происходило?

Он задумался.

— Любовь.

Маша подняла брови.

— Очень содержательно.

— Я предупреждал, что не знаток оперы.

— Зачем тогда пригласили?

Павел хотел пошутить.

Но не стал.

— Потому что хотел побыть с вами.

Улыбка исчезла с её лица.

Он продолжил:

— Не в больнице. Не у вашего отца под наблюдением. Не за столом со всей семьёй.

— А здесь, значит, никто не наблюдает?

Павел оглядел заполненное фойе.

— Здесь только половина Петербурга.

В её глазах мелькнула насмешливая искорка.

— Значительно легче.

— Намного.

Прозвенел звонок.

Они вернулись на места.

Когда погас свет, Маша сама положила свою руку в его.

После спектакля они долго ехали молча.

Петербург за окном кареты был почти чёрным.

Фонари выхватывали отдельные куски улицы.

Снег.

Фасады.

Редких прохожих.

Павел смотрел на Машу.

Она заметила.

— Опять?

— Что?

— Смотрите.

— А нельзя?

— Можно.

— Тогда буду.

— Вы сегодня какой-то странный.

— Сегодня?

— Хорошо. Всегда.

Он задержал на ней взгляд.

Потом вдруг сказал:

— У меня сорок пять дней отпуска.

— Правда?

— Да.

— Поедете домой?

Вот он.

Вопрос, которого Павел сам себе не хотел задавать.

— Родители зовут.

— В Кременчуг?

— Да.

Маша посмотрела в окно.

— Конечно, вам надо поехать.

Слишком спокойно.

— Хотите, чтобы я уехал?

— При чём здесь я?

— При том.

— Родители скучают.

— Я спрашиваю не про родителей.

Маша молчала.

Карета качнулась.

— Не хочу, — сказала она.

Павел почувствовал, как внутри что-то перевернулось.

— Что?

— Вы прекрасно слышали.

— Хочу ещё раз.

— Не злоупотребляйте.

— Маша.

Она посмотрела на него.

Он впервые увидел в её глазах то, что до сих пор только надеялся увидеть.

Страх потерять.

Пусть ненадолго.

Пусть всего на несколько недель.

Но потерять.

— Я тоже не хочу уезжать, — сказал Павел.

— Но поедете?

Он задумался.

— Поеду.

Она отвернулась.

— Правильно.

— А потом вернусь.

Маша ничего не сказала.

Но её рука нашла его руку в темноте.

Возле дома Немчиных карета остановилась.

Павел вышел первым.

Подал Маше руку.

Она спустилась.

И увидела белую розу.

Павел достал её откуда-то из-за спины.

Один цветок.

На необыкновенно длинном стебле.

Маша замерла.

— Опять белая?

— Других для вас не существует.

— В прошлый раз папа сказал…

— Вашего отца сейчас здесь нет.

— Очень смелый человек.

— Я проверил окна.

Она подняла голову.

На втором этаже горел свет.

— Зря.

Павел тоже посмотрел.

— Думаете, видит?

— Мама наверняка не спит.

— Тогда я просто вручу цветок и немедленно уйду.

— Очень разумно.

Он протянул ей розу.

Маша взяла.

— Спасибо.

— До свидания.

— До свидания.

И никто не двигался.

Маша стояла на первой ступени.

Павел — перед ней.

Снег падал между ними.

Она посмотрела на него теплее.

— Вы собирались уходить.

— Собирался.

— Что мешает?

— Не знаю.

— Тогда подумайте.

— Думаю.

— И?

— Стало хуже.

Она тихо засмеялась.

Павел посмотрел на её губы.

Маша перестала смеяться.

Она поняла.

Мгновение — и между ними исчезло всё.

Театр.

Улица.

Снег.

Дом.

Офицерский корпус.

Царь.

Рабочие.

Выстрелы.

Кременчуг.

Весь огромный мир сузился до нескольких сантиметров между их лицами.

Павел сделал шаг.

Маша не отступила.

— Можно? — тихо спросил он.

Она ничего не ответила.

Только смотрела.

Павел поднял руку и осторожно коснулся пальцами её щеки.

Маша закрыла глаза.

Этого оказалось достаточно.

Он поцеловал её.

Сначала почти осторожно.

Будто всё ещё давал возможность отстраниться.

Но Маша не отстранилась.

И тогда что-то, что Павел удерживал в себе все эти недели — с больничной койки, с первой белой розы, с ожидания возле двери, с её руки в темноте театрального зала, — сорвалось.

Он притянул её ближе.

Поцелуй стал глубоким.

Настоящим.

Уже не тем целомудренным прикосновением губ, которым можно было бы потом объяснить самому себе, что ничего не произошло.

Произошло.

Маша замерла от неожиданности.

На одно короткое мгновение.

А потом её пальцы сжали лацкан его пальто.

Она ответила.

Павел почувствовал это — и потерял последнюю осторожность.

Он целовал её так, словно завтра должен был уехать.

Так, словно боялся, что если сейчас отпустит, то всё случившееся окажется сном.

Белая роза дрожала в Машиной руке.

Где-то далеко проехала карета.

Снег падал им на волосы.

Наконец Маша отстранилась.

Не резко.

Просто потому, что обоим уже нечем было дышать.

Несколько секунд они стояли совсем близко.

Павел смотрел на неё.

Маша — на него.

Щёки её горели.

— Павел…

Он испугался.

— Простите.

Её глаза расширились.

— За что?

— Я…

— Только попробуйте сейчас сказать, что не должны были этого делать.

Он замолчал.

— Не скажу.

— Вот и хорошо.

И тут она сама быстро поцеловала его.

Совсем иначе.

Коротко.

Почти невинно.

Но теперь уже первой.

Павел остолбенел.

Маша отступила на ступень.

— Это чтобы было честно.

— Что?

— Теперь виноваты оба.

Он покачал головой.

— Маша…

— Тихо!

Она посмотрела наверх.

— Мама.

Мама действительно была там.

Анна Сергеевна стояла за занавеской второго этажа.

Она подошла к окну только потому, что услышала карету.

По крайней мере именно так она потом объяснила бы самой себе.

Увидела дочь.

Павла.

Белую розу.

Улыбнулась.

Потом увидела, как молодой человек сделал шаг к Маше.

Анна Сергеевна хотела отойти от окна.

Не отошла.

— Господи, — прошептала она.

А когда Павел поцеловал её дочь, женщина невольно прижала ладонь к груди.

Первой мыслью было:

«Афанасий убьёт его».

Второй:

«Нет. Сначала убьёт Машу».

И только третья заставила Анну Сергеевну улыбнуться.

Потому что неожиданно вместо собственной дочери она увидела себя.

Совсем молодую.

И другого молодого мужчину.

Афанасия.

Смешного.

Самоуверенного.

С усами, которыми он тогда чрезвычайно гордился.

Она вспомнила один летний вечер.

Крыльцо.

Сад.

Как он целый час говорил о какой-то совершенно ненужной книге, потому что боялся сказать главное.

А потом вдруг замолчал.

И поцеловал её.

Так же неожиданно.

Так же неправильно.

Так же прекрасно.

Анна Сергеевна закрыла глаза.

Сколько лет прошло?

Больше двадцати.

Дети выросли.

Юлия замужем.

Теперь вот Маша стоит под её окном с молодым офицером.

А ей самой иногда казалось, будто всё это произошло вчера.

— Аня?

Она вздрогнула.

За спиной стоял Афанасий Михайлович.

— Что ты здесь делаешь?

— Ничего.

Он подошёл.

— Почему стоишь за шторой?

— Смотрю.

— На что?

Анна Сергеевна моментально задёрнула занавеску.

— На снег.

— В темноте?

— Очень красивый.

Афанасий Михайлович прищурился.

— Вернулась?

— Кто?

— Мария.

— Наверное.

— А Павел?

— Что Павел?

Он подошёл к окну.

Жена встала перед ним.

— Афанасий.

— Что?

— Не надо.

Он посмотрел на неё.

Потом на занавеску.

Потом снова на неё.

Всё понял.

— Он что…

— Афанасий.

— Я спрашиваю…

Анна Сергеевна положила ладони ему на грудь.

— Ты помнишь наш первый поцелуй?

Вопрос был настолько неожиданным, что он замолчал.

— При чём здесь…

— Помнишь?

Он нахмурился.

— В саду.

— Нет.

— Как нет?

— На крыльце.

— А сад был рядом.

Она рассмеялась.

— Двадцать семь лет прошло, а ты всё равно споришь.

— Аня…

— Я тогда очень боялась, что отец увидит.

Афанасий Михайлович посмотрел на жену.

Она улыбалась.

Так, как давно уже не улыбалась.

Не как мать двух взрослых дочерей.

Не как хозяйка дома.

А как та девушка, которую он когда-то впервые поцеловал на крыльце.

Он вздохнул.

— Долго?

— Что?

— Они там…

— Афанасий!

— Я отец.

— Именно поэтому лучше не знать.

Он несколько секунд боролся с собой.

Потом отвернулся от окна.

— Хорошо.

Сделал два шага.

Остановился.

— А цветы принёс?

Анна Сергеевна понимающе кивнула.

— Белую розу.

— Опять?

— Опять.

Афанасий Михайлович покачал головой.

— Никакого воображения у человека.

— Думаю, дело не в воображении.

Он посмотрел на жену.

— Ты его защищаешь?

— Пока нет.

— А когда начнёшь?

Анна Сергеевна снова взглянула на закрытую штору.

— Боюсь, уже начала.

На улице Маша всё ещё держала белую розу.

— Мне пора.

— Знаю.

— Папа будет ждать.

— Теперь точно знаю.

— Почему?

— Почему-то стало холодно.

Она рассмеялась.

Павел взял её руку.

— Маша.

— Да?

— Я всё-таки поеду в Кременчуг.

Улыбка исчезла.

— Когда?

— Через несколько дней.

— Надолго?

— Не знаю. Недели на две. Может, три.

— У вас сорок пять дней.

— Все сорок пять там не останусь.

— Почему?

Он посмотрел на неё.

— Потому что теперь мне есть куда возвращаться.

Она опустила глаза.

Белая роза дрогнула.

— Напишете?

— Каждый день.

— Каждый день не надо.

— Почему?

— Мне тогда придётся каждый день отвечать.

— В этом и замысел.

На мгновение её лицо стало мягче.

Потом стала серьёзной.

— Павел.

— Что?

— Там, дома…

Она замолчала.

— Что?

— Расскажете обо мне?

Он вспомнил письмо матери.

«Если есть у тебя там кто-нибудь…»

— Уже рассказал.

Маша широко раскрыла глаза.

— Кому?

— Матери.

— Что?!

— Совсем немного.

— Что именно?!

Павел отступил на шаг.

— Что вы хорошая девушка.

— Павел!

— Очень хорошая.

— Вы написали вашей матери обо мне?!

— Да.

— И что она сказала?

— Пока ничего. Письмо ещё здесь.

Маша несколько секунд смотрела на него.

Маша несколько секунд смотрела на него, потом покачала головой.

— Невыносимый человек.

— Мне это уже говорили.

Она поднялась ещё на одну ступень.

Павел не отпускал её руки.

— До завтра?

— Завтра.

— А послезавтра?

— Павел…

— Хорошо. Завтра начнём с завтра.

Она высвободила пальцы.

— Идите.

— Иду.

— Вы не идёте.

— Сейчас.

— Павел!

Он наконец спустился.

Маша открыла дверь.

— До свидания.

— До свидания.

Она уже почти скрылась внутри, когда он окликнул:

— Маша!

Она выглянула.

— Что?

Павел выдержал паузу.

— Опера мне понравилась.

Маша посмотрела на него.

— Лжец.

И закрыла дверь.

Павел шёл обратно пешком.

Ему хотелось идти.

Долго.

Без цели.

Впервые за несколько недель Петербург не казался ему только городом выстрелов.

Сегодня здесь звучала музыка.

Сегодня он держал Машу за руку.

Сегодня целовал её.

Он вдруг остановился посреди тротуара.

«Целовал».

От одного этого слова стало смешно.

Прохожий недовольно обошёл его.

Павел двинулся дальше.

Но через несколько шагов радость немного отступила.

В кармане лежало письмо родителей.

В другом — отпускное удостоверение.

Перед глазами возникла утренняя комната офицерского корпуса.

Спор.

Государь.

Народ.

Присяга.

Выстрелы.

Россия словно разламывалась где-то глубоко под ногами, а люди наверху продолжали жить.

Покупали цветы.

Ходили в театр.

Влюблялись.

Целовались на крыльце.

Писали матерям.

Ждали весны.

И Павел вдруг понял:

может быть, именно поэтому жизнь и продолжалась.

Не потому, что вокруг было спокойно.

А вопреки тому, что спокойно уже не было.

Он поднял голову.

Над Петербургом висело чёрное зимнее небо.

Где-то далеко, за десятками улиц и застав, начинались заводские окраины.

Там спорили о свободе.

В казармах спорили о присяге.

В министерствах менялись люди.

В Царском Селе решали, что делать со страной.

А в доме за его спиной девушка поставит белую розу в воду и, возможно, ещё долго не сможет уснуть.

Павел ещё раз оглянулся на дом.

Он пока оставался верен царю.

Верил в Отечество.

Верил, что Россия переживёт эту смуту.

И совершенно не подозревал, что самое важное решение этих дней он принял не в строю, не перед знаменем и не во время офицерского спора.

Он принял его несколько минут назад на заснеженном крыльце.

Когда понял, что хочет возвращаться к одному человеку.

Всегда.

На втором этаже Анна Сергеевна осторожно вошла в комнату дочери.

Маша стояла перед зеркалом.

Белая роза лежала на столе.

— Хороший был спектакль? — спросила мать.

Маша вздрогнула.

— Мама!

— Что?

— Ты давно здесь?

— Только вошла.

Маша посмотрела на неё подозрительно.

— «Евгений Онегин»?

— Да.

— Понравился?

— Очень.

Анна Сергеевна подошла к столу.

Взяла белую розу.

— Какая длинная.

— Мама…

— Что?

— Ничего.

Мать поставила цветок обратно.

Повернулась к дочери.

Щёки Маши всё ещё были чуть розовыми.

Губы — припухшими от поцелуя.

Анна Сергеевна всё поняла окончательно.

Но ничего не сказала.

Только поправила выбившуюся прядь у её виска.

— Мамочка…

— Да?

— Ты папе ничего не говорила?

Анна Сергеевна подняла брови.

— А что я должна была ему говорить?

Маша замерла.

— Значит, ты видела.

— Я этого не сказала.

— Мама!

Анна Сергеевна ничего не сказала.

И вдруг обняла дочь.

Просто так.

Маша сначала удивилась.

Потом прижалась к ней.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Совсем?