Белые слёзы любви

Белые слёзы любви

Глава

СОДЕРЖАНИЕ

Часть 1 ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 1. АНГЕЛ

1905 г. Когда туман начал рассеиваться, Павел увидел прямо над собой лицо ангела с голубыми глазами. Совсем близко — так близко, что он различал каждую ресницу. Ангел склонился над ним и внимательно смотрел ему в глаза.

— Очнулся! — произнёс ангел женским голосом.

«Что-то здесь не так, — подумал Павел. — И почему у ангела такие красивые голубые глаза?..»

— Хотите пить? — снова спросил ангел.

Туман перед глазами окончательно растаял, и Павел понял, что лежит на узкой госпитальной кровати. Почти сразу голову пронзила такая боль, что он невольно зажмурился. Попытался коснуться виска рукой и нащупал тугую повязку, охватывавшую едва ли не половину головы.

— Где я?.. Что со мной?.. — попытался произнести он пересохшими губами.

Но вместо слов вырвался едва слышный хрип.

Ангел оказался молодой девушкой. Гимназисткой старших классов, которая после занятий приходила в госпиталь и помогала сёстрам милосердия ухаживать за ранеными.

— Вам нужно немного воды.

Она осторожно приподняла его голову и поднесла к губам чашку.

Павел сделал несколько глотков. После двух суток беспамятства и пустоты в желудке ему показалось, будто холодная вода растекается по всему телу, возвращая его к жизни.

«Кажется, и голос вернулся…»

— Кто вы? — уже значительно увереннее спросил он.

Девушка улыбнулась.

— Меня зовут Маша. Я ухаживаю за вами и ещё за несколькими тяжёлыми больными.

— Что со мной случилось? Почему я здесь? Я ничего не помню…

Улыбка исчезла с её лица.

— Вас привезли без сознания. Но живого. А вот двое жандармов, которых доставили вместе с вами, умерли.

Павел нахмурился, пытаясь что-нибудь вспомнить.

Маша продолжила:

— Два дня назад, в воскресенье, вы вместе с солдатами пытались остановить толпу, которая шла к Зимнему дворцу. Потом началась стрельба. Пуля попала вам в голову и застряла в кости черепа. Вас привезли сюда, и Михаил Аристархович, наш ведущий хирург, сделал операцию и достал пулю. Он сказал, что вам очень повезло.

Павел несколько мгновений молчал.

— Значит, сегодня уже вторник?.. Я потерял два дня своей жизни.

И вдруг словно вспомнил что-то гораздо более важное:

— А что с мятежниками? Государь? Как Государь? Он жив?

Маша немного растерялась от неожиданного напора вопросов.

— Родители говорили, что Государь жив и здоров. Его в Зимнем дворце не было. Он находился за городом, с семьёй. А вот простых людей погибло много… По городу чего только не рассказывают. Говорят, сотни. Некоторые даже говорят — больше тысячи. И девятое января уже называют Кровавым воскресеньем.

Павел попытался приподняться, но тут же поморщился от боли.

— Когда меня выпишут? Я должен вернуться в строй. Если Государю угрожает опасность…

Маша смотрела на него с лёгкой, почти детской улыбкой.

— Никуда вы пока не вернётесь. Сейчас к вам подойдёт доктор и всё объяснит. А мне нужно бежать к другим больным.

Она уже повернулась, собираясь уходить, когда Павел окликнул её:

— Маша!

Девушка обернулась.

— Я ещё смогу вас увидеть?

На мгновение в её голубых глазах мелькнуло что-то лукавое.

— Сможете. Если захотите.

И выбежала из палаты.

Павел ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся за ней дверь.

«Гимназистка… Наверное, из старших классов. Значит, лет восемнадцать. А мне двадцать два…»

Он поймал себя на этой мысли и тут же внутренне одёрнул:

«Что со мной? Как мне не стыдно думать о девушке, когда Государю Николаю Александровичу, Помазаннику Божию, может угрожать смертельная опасность?»

В этот момент к кровати подошёл дежурный доктор — пожилой мужчина с седыми бакенбардами и круглыми очками.

— Ну-с, батенька, каково самочувствие ваше-с?

Павел начал что-то отвечать доктору, рассказывал о боли, пытался выяснить, когда сможет подняться с постели, но мысли его упрямо возвращались к одному и тому же лицу.

К Маше.

К её голубым глазам.

И от этого становилось удивительно тепло на сердце.

Так тепло, словно кто-то взял маленький чайник с тонким носиком и осторожно, капля за каплей, начал лить прямо ему на сердце тёплую воду.

А Маша тем временем бегала из палаты в палату, меняла воду, поправляла одеяла, помогала подавать лекарства и старалась совсем не думать о молодом офицере с перевязанной головой.

И почти преуспела в этом.

Почти.

Только поздним вечером, вернувшись домой, отужинав с маменькой и тятенькой и наконец забравшись под тёплое одеяло, она неожиданно снова увидела перед собой его лицо.

Павел.

Почему именно он?

В госпитале лежали десятки раненых. Она разговаривала со многими. Помогала многим.

Но думала сейчас почему-то о нём.

Маша закрыла глаза и улыбнулась в темноте.

А потом ей показалось, будто где-то внутри живота проснулись маленькие бабочки и принялись тихонько щекотать её своими крылышками.

С этим странным, незнакомым и необыкновенно приятным чувством она и уснула.

***

Глава 2

Белая роза

1905 г. На следующее утро Павел проснулся раньше остальных.

В палате было ещё полутемно. За высокими окнами лениво занимался зимний петербургский рассвет, и серый свет едва пробивался сквозь морозные узоры на стёклах.

Голова болела уже меньше.

Это Павел отметил сразу.

Но почти следом за этой мыслью появилась другая:

«Придёт ли она сегодня?»

Он даже рассердился на себя.

Ещё вчера он думал о Государе, о беспорядках, о службе, о том, как скорее вернуться в строй. А теперь лежал и прислушивался к каждому шагу в коридоре, словно мальчишка.

Сначала прошёл санитар.

Потом сестра милосердия принесла лекарства.

Потом заглянул доктор.

Маши не было.

— Ну-с, молодой человек, — произнёс Михаил Аристархович, осматривая повязку, — жить будете.

— А служить?

Доктор посмотрел на него поверх очков.

— Вам бы сначала научиться снова ходить по коридору, не держась за стену. А уж потом Отечество спасать.

— Но когда меня выпишут?

— Торопитесь?

Павел немного помолчал.

— Служба.

— Разумеется, служба, — усмехнулся доктор. — Все вы так говорите.

Он закончил осмотр и направился к соседней кровати.

Павел проводил его недовольным взглядом.

Время тянулось мучительно медленно.

Часы на стене словно нарочно решили издеваться над ним. Стрелка двигалась едва заметно, а дверь всякий раз открывал кто-нибудь другой.

К полудню Павел убедил себя, что совершенно не ждёт Машу.

К часу дня — что ему вообще всё равно, придёт она или нет.

К двум часам он уже почти поверил в это.

И именно тогда дверь открылась.

В палату вошла Маша.

На ней было простое тёмное платье, поверх которого она надела белый передник. Волосы были собраны, но несколько светлых прядей выбились из причёски и падали на виски.

В руках она держала небольшой свёрток и одну белую розу.

Павел почувствовал, как невольно улыбается.

— Добрый день.

— Добрый день, — ответила Маша.

— Я думал, вы сегодня не придёте.

Она остановилась.

— Значит, ждали?

Павел понял, что попался.

— Я?.. Нет. Просто заметил, что вас долго нет.

— Это и называется ждать.

Она улыбнулась и подошла ближе.

— Как голова?

— Уже почти не болит.

— Неправда.

— Почему?

— Потому что вы морщитесь каждый раз, когда пытаетесь повернуться.

Павел усмехнулся.

— Вы наблюдательны.

— Девушкам приходится быть наблюдательными. Мужчины слишком часто говорят не то, что есть на самом деле.

— А женщины?

— Женщины тоже. Только делают это лучше.

Павел рассмеялся и тут же схватился рукой за голову.

— Вот видите! — сказала Маша. — А говорили — не болит.

Она поставила свёрток на тумбочку.

— Что это?

— Пирожки.

— Мне?

— Не обольщайтесь. Маменька испекла для раненых.

— Значит, всё-таки не мне.

Маша задумалась на секунду.

— Один можете считать своим.

— Тогда благодарю.

Павел посмотрел на цветок в её руке.

— А роза тоже для всех раненых?

Маша почему-то смутилась.

— Нет.

— Для кого же?

Она взглянула на белую розу так, будто сама впервые задумалась, зачем принесла её с собой.

— Я купила её по дороге.

— Просто так?

— Просто так.

— В январе?

— А что?

— Цветы зимой не покупают просто так.

Маша прищурилась.

— Вы всегда задаёте столько вопросов?

— Только когда мне не отвечают.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Потом Маша неожиданно протянула ему розу.

— Возьмите.

Павел растерялся.

— Мне?

— Вам.

— Но почему?

— Чтобы меньше ворчали.

Он осторожно взял цветок.

Белые лепестки казались почти прозрачными на фоне грубого серого армейского одеяла.

— Спасибо.

Теперь смутилась уже Маша.

Она отвернулась и принялась поправлять лекарства на тумбочке, хотя всё и без того стояло аккуратно.

— А почему вы здесь? — спросил Павел.

— Где?

— В госпитале. Вы ведь гимназистка. Могли бы после занятий гулять, читать романы, ходить в гости…

— А вы думаете, гимназистки только и делают, что читают романы?

— Разве нет?

— Конечно нет.

— Значит, ещё сплетничают?

Маша посмотрела на него с притворным возмущением.

— Вы невозможный человек.

— Мне уже говорили.

Она всё-таки рассмеялась.

Павлу нравилось, как она смеётся. Не громко, не жеманно, а будто сама старается удержать смех и от этого он становится ещё заразительнее.

— Так почему вы приходите сюда? — повторил он.

Маша стала серьёзнее.

— Потому что здесь нужны руки.

— И только поэтому?

Она немного подумала.

— Когда человеку плохо, не всегда нужны лекарства. Иногда нужно, чтобы рядом просто кто-нибудь был.

Эта фраза неожиданно задела Павла.

Он посмотрел на неё уже иначе.

До этого он видел красивое лицо, голубые глаза, молодость.

Теперь впервые увидел самого человека.

— Вас так родители воспитали?

— Наверное.

— Кто ваш отец?

— Афанасий Михайлович Немчин.

— А чем занимается?

Маша немного помолчала, словно вопрос показался ей слишком личным.

— Служит. Папенька человек строгий, но добрый.

— А матушка?

— Анна. Она больше занимается домом и нами.

— Значит, Мария Афанасьевна Немчин, — медленно произнёс Павел, будто пробуя её имя на слух.

— Именно так.

— Красиво звучит.

Маша улыбнулась.

— Теперь ваша очередь.

— Павел Степанович Курдей.

— Курдей… Не петербургская фамилия.

— Отец мой из Кременчуга. Степан Курдей. Печник-каменщик.

— А матушка?

— Евдокия Петровна. Всю жизнь домом занималась.

Маша посмотрела на него внимательнее.

— Значит, вы сами пробили себе дорогу?

Павел пожал плечами.

— Если её не пробивать, никто тебе её не уступит.

— И как вы стали офицером?

— Учился. Старался. Служил.

— Это я понимаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что хочу знать.

Павел впервые услышал в её голосе неподдельный интерес.

Не вежливость.

Не жалость к раненому.

Интерес именно к нему.

— Хотел вырваться, — наконец сказал он.

— Откуда?

— Оттуда, где родился.

Маша присела на стул возле кровати.

— Почему?

Павел долго молчал.

— Не знаю. Наверное, мне всегда казалось, что человек должен стать кем-то большим, чем ему предназначили обстоятельства.

— А если ему уже предназначено что-то хорошее?

— Кем?

— Не знаю. Богом.

Павел посмотрел на неё.

— Вы верите в Бога?

— Конечно.

— А я верю в Государя.

Маша улыбнулась.

— Я спросила про Бога.

— Для русского офицера одно другому не мешает.

Она ничего не сказала.

За окном медленно падал снег.

Из коридора доносились голоса, звяканье посуды, чьи-то тяжёлые шаги.

Но Павлу вдруг показалось, что палата стала удивительно тихой.

— А вы что думаете о том, что случилось в воскресенье? — спросил он.

Маша опустила глаза.

— Не знаю.

— Как это — не знаете?

— Папенька говорит, что рабочие сами виноваты. Что нельзя идти огромной толпой к дворцу. Что среди них были провокаторы.

— Правильно говорит.

— А кухарка наша плакала вчера.

— Почему?

— Её племянник не вернулся домой.

Павел замолчал.

— Может, арестован, — сказал он наконец.

— Может быть.

Маша посмотрела ему прямо в глаза.

— А может быть, убит.

Павел отвёл взгляд.

Ему вдруг стало неловко.

Он сам не понимал почему.

— Там стреляли и в солдат, — произнёс он.

— Я знаю.

— Двое жандармов погибли.

— Знаю.

— Мы выполняли приказ.

Маша тихо ответила:

— Я вас ни в чём не обвиняю, Павел.

Он впервые услышал от неё своё имя без всякого «господин офицер» или «больной».

Просто Павел.

И почему-то именно это оказалось важнее всего их разговора.

— Скажите ещё раз.

— Что?

— Моё имя.

Маша удивлённо посмотрела на него.

— Павел.

Он улыбнулся.

— Вот теперь голова действительно болит меньше.

— Льстец.

— Ничуть.

Из коридора позвали:

— Мария Афанасьевна!

Маша поднялась.

— Мне пора.

Павел вдруг почувствовал почти детское разочарование.

— Уже?

— Я здесь не только ради вас.

— Жаль.

Она направилась к двери.

— Маша!

Она снова обернулась.

Павел поднял белую розу.

— А завтра?

— Что завтра?

— Вы придёте?

Маша несколько секунд смотрела на него.

— Если захотите.

— Вы вчера уже это говорили.

— Значит, ответ вы знаете.

Она вышла.

Павел остался один.

Он ещё долго смотрел на дверь.

Потом перевёл взгляд на белую розу.

Через несколько минут Михаил Аристархович снова проходил мимо его кровати и остановился.

— Это ещё что такое?

— Лекарство, доктор.

— От чего?

Павел осторожно положил розу рядом с собой.

— От головы.

Доктор хмыкнул.

— Судя по вашему выражению лица, батенька, это лекарство действует совсем на другой орган.

И пошёл дальше.

Павел хотел что-то ответить ему вслед, но передумал.

Он и сам уже начинал подозревать, что доктор прав.

***

Глава 3

Чужой человек

1905 г. На следующий день Маша не пришла.

Павел заметил это ещё до полудня, хотя сам себе упорно твердил, что никого не ждёт.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались лёгкие шаги, он невольно поворачивал голову к двери. В палату входила сестра милосердия, санитар, доктор, приносили обед, меняли повязку соседу у окна — но девушки в светлом пальто всё не было.

На тумбочке возле кровати стояла вчерашняя белая роза.

За ночь она немного раскрылась.

Павел несколько раз ловил себя на том, что смотрит на неё так, словно цветок мог что-нибудь объяснить.

— Жених, что ли? — усмехнулся пожилой солдат с соседней койки, заметив его взгляд.

— Кто?

— Ты. Жених.

— С чего взяли?

— А чего ты на дверь каждые пять минут смотришь? Боишься, что войдёт невеста, а ты не причёсан?

В палате засмеялись.

Павел хотел ответить резко, но только махнул рукой.

— Спите, дядька.

— А я и сплю. Только ты мне своими вздохами мешаешь.

Павел отвернулся к окну.

Снаружи Петербург был серым.

Небо висело низко, почти касаясь крыш. По стеклу лениво ползли капли, и за ними расплывались дома, экипажи, редкие прохожие. Казалось, сам город за одну ночь постарел.

Ещё совсем недавно ему казалось, что самое страшное уже произошло там, на улице, среди криков, выстрелов, бегущих людей и снега, который перестал быть белым.

Но теперь оказалось, что человек может мучиться и от гораздо меньшего.

От того, что одна девушка не пришла.

Это даже рассердило его.

«Глупость какая».

Он закрыл глаза.

Перед ним почему-то сразу возникло её лицо.

Маша смеётся.

Маша протягивает ему пирожок.

Маша поправляет выбившуюся из-под шляпки прядь.

Маша произносит:

«Я вас ни в чём не обвиняю, Павел».

Он открыл глаза.

Белая роза стояла на прежнем месте.

К вечеру Павел перестал смотреть на дверь.

А утром следующего дня доктор, осмотрев рану, сказал:

— Ещё несколько дней — и выпишем. Молодой организм. Заживает быстро.

— Несколько — это сколько?

Доктор удивлённо поднял на него глаза.

— А вы куда-то торопитесь?

— Домой.

— Все домой торопятся.

— Значит, дня три?

— Если не будете изображать из себя героя — три-четыре.

Павел кивнул.

Почему-то слова о выписке, которых он ещё неделю назад ждал с нетерпением, теперь не обрадовали.

Домой.

А где она?

Он даже не знал её адреса.

Знал только имя — Мария Афанасьевна Немчин.

Знал, как она улыбается.

Знал, что её отец, Афанасий Михайлович, человек строгий.

Знал, что её мать зовут Анна.

Знал, что Маша любит читать и почему-то смешно морщит нос, когда сердится.

И всё.

Для Петербурга с его бесконечными улицами, дворами, доходными домами и сотнями тысяч лиц этого было ничтожно мало.

Человек мог находиться совсем рядом — за двумя перекрёстками — и исчезнуть навсегда.

Эта мысль неприятно кольнула.

На третий день после их последней встречи Павел попросил разрешения пройтись по коридору.

Шёл медленно, держась рукой за стену. Рана ещё отзывалась тупой болью, особенно когда он делал широкий шаг.

У высокого окна в конце коридора он остановился.

За стеклом шёл дождь.

Настоящий петербургский — мелкий, холодный, бесконечный.

— Вы всё-таки встали.

Он замер.

Голос прозвучал за спиной.

Павел не обернулся сразу.

Почему-то захотелось выдержать хотя бы секунду, чтобы она не увидела, как сильно он обрадовался.

— А что мне оставалось? — сказал он, продолжая смотреть в окно. — Некоторые обещают прийти и пропадают.

— Я не обещала прийти на следующий день.

Теперь он повернулся.

Маша стояла в нескольких шагах.

Сегодня она была без улыбки.

На ней было тёмное пальто, волосы аккуратно убраны, а в руках — небольшая кожаная сумочка.

Цветов не было.

Пирожков тоже.

— Здравствуйте, Мария Афанасьевна.

— Здравствуйте, Павел Степанович.

Они смотрели друг на друга немного дольше, чем требовало приветствие.

— Значит, вы всё-таки живы, — сказала она.

— Как видите.

— А мне сказали, что вы уже ходите по коридорам.

— Кто сказал?

— Сестра.

— Расспрашивали обо мне?

Маша чуть нахмурилась.

— Не воображайте лишнего.

— Даже не начинал.

— Начали.

Он улыбнулся.

Она тоже хотела улыбнуться, но сдержалась.

И тогда Павел понял: что-то случилось.

— Маша.

Она подняла глаза.

Он впервые назвал её просто по имени.

Без отчества.

Без шутки.

Маша не поправила.

— Что произошло?

— Ничего.

— Три дня — ничего?

— Павел…

Она подошла к окну и встала рядом.

Некоторое время они молчали.

Внизу, по мокрой мостовой, проехал экипаж. Лошадь тяжело переставляла ноги, колёса разбрызгивали грязную воду.

— Отец узнал, — сказала Маша.

Павел не сразу понял.

— Обо мне?

Она кивнула.

— И что?

— Спросил, зачем я так часто бываю здесь.

— А вы что ответили?

— Правду.

Павел повернулся к ней всем корпусом.

— Какую именно?

— Что навещаю раненого.

— И всё?

Она посмотрела на него.

— А что я должна была сказать?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Что навещаете исключительно неприятного человека, который отказывается спокойно лежать в постели и ест ваши пирожки.

На этот раз она не улыбнулась.

— Отец спросил ваше имя.

Павел почувствовал, как внутри стало холоднее.

— И?

— Я сказала.

— Павел Курдей.

— Павел Степанович Курдей.

— Даже с отчеством?

— Даже с отчеством.

— Это уже серьёзно.

— Не шутите.

Он замолчал.

Маша провела пальцем по холодному стеклу.

— Потом он спросил, кто ваш отец.

Павел отвернулся.

Теперь всё становилось понятным.

— И вы сказали?

— Да.

— Печник.

— Печник-каменщик.

— Какая разница?

— Для меня — большая.

Павел усмехнулся, но усмешка получилась горькой.

— А для вашего отца?

Маша ничего не ответила.

Ответ был и так ясен.

Павел медленно дошёл до стоявшей у стены скамьи и сел.

Рана снова заныло, но теперь он почти не чувствовал её.

— Значит, Степан Курдей не вышел происхождением.

— Не говорите так.

— А как говорить?

— Отец ничего плохого о вашем отце не сказал.

— Ему и не надо.

— Павел!

— Что?

Маша впервые посмотрела на него сердито.

— Вы сейчас обижаетесь на слова, которых даже не слышали.

— Некоторые слова не обязательно слышать.

— Вы не знаете моего отца.

— А он меня знает?

Она замолчала.

— Вот именно, — сказал Павел.

Дождь стучал по стеклу.

В другом конце коридора появилась сестра милосердия, посмотрела на них и, ничего не сказав, ушла обратно.

Маша села рядом.

Между ними осталось совсем небольшое расстояние.

— Он не злой человек, — тихо произнесла она. — Просто отец считает, что сейчас слишком опасное время. После января всё изменилось. На улицах разговоры, аресты, беспорядки. Он боится.