Сага о кухаркином сыне

Сергей Ожгибесов

Сага о кухаркином сыне

Глава

Глава, в которой вы, уважаемый читатель, познакомитесь с нашим молодым героем

В посаде у крепости Любшанской, где вороны каркали так громко, что даже местные скальды завидовали их голосам, стояла харчевня с нарисованным вертелом, на котором, как предполагал художник, жарился кабан. Впрочем, заезжий с далёкого юга купец опознал в кабане слона и долго объяснял посетителям, что это за диковинное животное. Харчевня эта славилась не только тем, что в ней подавали пироги, от которых у гостей слёзы наворачивались на глаза (и не всегда от счастья), но и тем, что в ней работал юный Самбор — шестнадцатилетний парень, который был живым воплощением хаоса. Его мать, Весняна, была стряпухой, чьи пироги с красной рыбой из Ладоги и зайчатиной могли бы примирить даже самых заклятых врагов. Говорили, что она когда-то пленила сердце залётного викинга, который оставил ей на память не только сына, но и пару серебряных монет. Самбор, впрочем, унаследовал от отца только любовь к приключениям и умение попадать в неприятности.

Хозяин харчевни, Горазд, был человеком с лицом, как у медведя, который только что узнал, что его любимую бочку мёда продали. Он постоянно ворчал, ругался и грозился выгнать Самбора к чертям, но терпел его, потому что пироги Весняны были настолько хороши, что даже холопы местного ярла приходили за ними из крепости. А уж воины ярла и вовсе считали харчевню своим вторым домом, где можно было не только поесть, но и повеселиться, особенно если Самбор начинал рассказывать свои невероятные истории.

— Самбор! — орал Горазд, когда юноша, тренируясь стрелять из лука, случайно попал стрелой в бочку с пивом. — Ты что, совсем с ума сошёл? Это же мой лучший напиток! Он настаивался три месяца!

— Ну, объективно говоря, — Самбор почесал затылок, прикидывая траекторию отступления, — теперь он настоялся окончательно. Выдержка прервана искусственным путём. Будем пробовать?

— Я из тебя сейчас чучело дегустатора сделаю! — взревел Горазд, хватаясь за ухват, но тут между ними материализовалась Весняна с горячим рыбным пирогом. Ухват со звоном выпал из ослабевших рук хозяина.

В конце концов, ее пироги стоили того, чтобы терпеть выходки её сына.

Самбор, между тем, не ограничивался стрельбой из лука. Он обожал бои на шестах, которые устраивал с местными парнями. Эти бои обычно заканчивались тем, что кто-нибудь падал в грязь, а кто-нибудь ломал шест. Однажды, во время особенно жаркой схватки, Самбор случайно задел шестом корову Горазда, которая, испугавшись, побежала через весь посад, оставляя за собой след сломанных заборов и перепуганных кур.

— Самбор! — Горазд бежал следом, багровея на глазах. — Ты совсем рехнулся?! Она же мне молоко давала!

— Не переживай, дядька Горазд! — оптимистично крикнул Самбор с безопасного расстояния. — После такой пробежки она тебе сразу масло начнёт сбивать! Прямо в вымени! Экономия на маслобойке!

Горазд только хрипел, как будто пытался проглотить целый каравай хлеба, и шёл жаловаться Весняне. Но та, как всегда, только улыбалась и говорила:

— Ну что поделать, Горазд, парень растёт. Викинг в нём говорит.

— Викинг?! — Горазд хлопал себя по лбу. — Да он у меня весь посад разорит! Скоро и крепость развалит!

Но, несмотря на все свои проделки, Самбор был душой компании. Местные парни обожали его за смелость и умение превращать любой день в приключение. Даже Горазд, хоть и ворчал, но в глубине души понимал, что без Самбора харчевня стала бы скучным местом, где единственным развлечением было бы наблюдать, как мухи кружат над супом.

И вот уже пару лет Горазд отправлял Самбора бить зайцев в местные леса. Это было его способом избавиться от юноши на несколько часов, а заодно и пополнить запасы мяса для пирогов. Самбор, впрочем, относился к этому как к очередному приключению. Он брал лук, стрелы и отправлялся в лес, где, помимо зайцев, находил массу других интересных вещей — то грибы, то ягоды, а то и следы какого-нибудь зверя, который, по его мнению, мог бы стать отличным трофеем.

Однажды, вернувшись из леса с парой зайцев, Самбор увидел, что в харчевне собрались воины ярла. Они сидели за столами, ели пироги и смеялись над его историями. Горазд, хоть и ворчал, но был доволен — ведь каждый воин оставлял в харчевне пару монет.

— Ну что, Самбор, — сказал один из воинов, — расскажи, как ты сегодня зайцев бил. Может, опять медведя встретил?

— Нет, — отвечал Самбор, улыбаясь своей знаменитой улыбкой, — сегодня был заяц. Но такой хитрый, что я чуть не потерял его в лесу. Пришлось стрелять на бегу.

— На бегу? — удивился воин. — И попал?

— Обижаешь. Попал, конечно. Но заяц оказался с чувством юмора — решил, что это салочки, и удрал вместе со стрелой. Пришлось пол дня за ним по бурелому скакать, пока он от смеха не выдохся.

Все засмеялись, а Горазд только покачал головой, но в его глазах мелькнула тень улыбки. В конце концов, он знал, что Самбор — это не просто разрушитель, а часть его харчевни. И пока Весняна готовит свои пироги, а воины ярла приходят сюда, чтобы послушать истории Самбора, всё будет хорошо. Ну, или почти хорошо.

Глава, в которой Самбор знакомится с медведем и нерпой

Юный Самбор, чья храбрость пока что ограничивалась ловлей карасей в реке и стрельбой по зайцам в ближайшем лесу, вдруг оказался в компании двух бывалых охотников — Горислава и Добролюба. Эти двое, как истинные мастера своего дела, решили, что пора бы Самбору познать настоящую мужскую работу — охоту на медведя. Тем более что их третий товарищ занемог. А куда же без него? Ведь в местечке под названием Белое колено, куда они направлялись на своей сойме, видели косолапого. И не просто видели, а говорили, что он такой огромный, что даже волки от него шарахаются.

Пока их сойма десять часов рассекала волны озера Нево, Самбор меланхолично размышлял о бренности бытия и о том, как его тонкая шея будет хрустеть в объятиях косолапого.

— Не кисни, отрок! — Горислав ободряюще хлопнул его по спине, едва не выбив за борт. — Медведь — животное интеллигентное. Сперва порычит для проформы, а потом сам дёру даст. Главное — не лезть к нему обниматься, они фамильярности не любят.

— А если всё-таки полезет? — сглотнул Самбор.

— На этот случай у нас есть я и рогатина, — хмыкнул от руля Добролюб. — Ну и петля. Мы его стреножим, повяжем, а ты из лука — хлоп! И герой. Делов-то.

Высадившись на белоснежных песках Белого колена, охотники углубились в сосновый лес. Голубика, брусника, черника — всё это росло в изобилии, и Самбор то и дело норовил набить рот ягодами, пока Горислав не одёрнул его:

— Эй, юноша, мы сюда не по ягоды пришли. Хрустнешь веткой — медведь тебе эту голубику прямо в... уши засунет.

Следы косолапого они нашли быстро. Крупные отпечатки лап вели вглубь леса, и охотники, вооружившись луками, рогатинами и нервами из стали, двинулись по ним. Зверя нашли в густом малиннике. Медведь, размером с хорошую крестьянскую избу, меланхолично обгладывал кусты и выглядел так, будто в его планы стрелы и рогатины сегодня не входили.

— Ну, Самбор, твой черёд! — прошептал Горислав. — Стреляй и беги, как ветер!

Самбор, почти не дрогнувшими руками натянув тетиву, выпустил стрелу. Она вонзилась медведю в бок, и зверь, взревев, бросился в сторону охотников. Юноша, как и договаривались, пустился наутёк, но медведь, видимо, решил, что бегать за легконогим Самбором — это не по-медвежьи, и развернулся в сторону Добролюба.

Добролюб, который должен был затянуть верёвочную петлю, не успел. Медведь набросился на него, и в следующие секунды лес огласился криками, рычанием и проклятиями. Самбор, резко затормозив, развернулся и с пулеметной скоростью всадил в необъятный зад медведя еще три стрелы. Горислав с боевым кличем вогнал рогатину, а помятый Добролюб добавил ножом. Косолапый, осознав, что нарвался на неадекватных маньяков, обиженно хрюкнул, попытался сжевать древко рогатины и рухнул замертво.

— Ну вот, — философски изрёк Горислав, вытирая пот и стряхивая с бороды хвою. — А ты боялся. Как по нотам разыграли.

— Особенно ту часть, где я выступал в роли приманки и потерял половину штанов, — мрачно отозвался из кустов Добролюб, заматывая царапины подорожником.

Ночь прошла у костра под яркими звёздами. Добролюб, несмотря на крупные царапины, шутил:

— Медведь, конечно, силён, но против нашей тройки он был бессилен!

Утром, загрузив на лодку тушу медведя и шкуру, охотники отправились домой. Самбор, глядя на бескрайние воды Нево, думал о том, что теперь он не просто юный рыбак, а настоящий охотник. И кто знает, какие ещё приключения ждут его впереди? Может, следующий медведь будет ещё больше. Или, может, это будет не медведь, а что-то совсем другое...

Лодка отчалила от берега, и встречный ветер, словно в знак одобрения, полностью стих. И Нево встретила их спокойной гладью. Гребли по двое, попеременно сменяя друг друга. Как известно, это озеро славится своим переменчивым нравом. Через пару часов хода небо начало хмуриться, а ветер усилился, задувая в борт. Волны стали подниматься выше, и лодка начала подпрыгивать и раскачиваться на воде, как ореховая скорлупка.

— Эх, Нево-Ладога, ты как женщина: сегодня ласковая, а завтра — буря! — крикнул Горислав, пытаясь направлять лодку под сорок пять градусов к волнам.

Самбор, который до этого чувствовал себя уверенно, начал слегка нервничать. Он вцепился в вёсла так, что побелели костяшки. — Спокойно, молодежь! — веселился Добролюб, сверкая прорехами в штанах. — От медведя ушли, от воды и подавно уйдем!

В этот момент вода рядом с бортом вспучилась, и на свет божий вынырнула усатая морда размером с хороший бочонок. Огромная ладожская нерпа с любопытством уставилась на пассажиров. — Вот это карась... — поперхнулся Горислав. Нерпа, видимо решив, что лодка — это такая большая странная самка, игриво боднула борт носом. Сойма опасно накренилась. Самбор, недолго думая, перехватил весло как дубину и ткнул морское чудище в нос.

— А ну брысь, ихтиандр недоделанный!

— Эй, водяная собака! — Добролюб замахал ножом. — Мы невкусные, мы же медведем пахнем!

Нерпа фыркнула, окатив их водой из презрения, и грациозно ушла на глубину.

— Ну всё, Самбор, — заржал Горислав, вытирая мокрое лицо. — Теперь имеешь полное право травить девкам байки, как ты морского змея веслом по сусалам бил.

К вечеру они добрались до родного берега. Жители деревни, увидев их добычу, ахнули. Медвежья шкура и мясо стали предметом всеобщего восхищения, а Самбор, хоть и старался держаться скромно, чувствовал, что его статус в деревне значительно вырос.

На следующий день, сидя у них в харчевне, Горислав сказал:

— Знаешь, Самбор, охота — это не только про добычу. Это про дружбу, про смелость и про то, что даже самый страшный зверь или самая большая рыба не страшны, если ты не один.

Самбор кивнул, глядя на огонь. Он понимал, что эта охота стала для него не просто приключением, а уроком, который он запомнит на всю жизнь. А где-то в глубине души он уже мечтал о новых странствиях, новых друзьях и, конечно, новых медведях. Или нерпах. Или... кто знает, что ещё приготовила для него Нево – будущая Ладога?

Глава, в которой обычная охота оборачивается бедой

В тени вековых деревьев, где шептали ветры и пели птицы, три охотника, каждый со своей судьбой, собрались на лосиную охоту. Горислав, как самый пожилой и мудрый из них, с бородой, как снег, был хранителем древних традиций. Его товарищ, здоровяк Добролюб, в расцвете сил, с огнём в глазах и смехом, который мог растопить лёд, был полон надежд и мечтаний. А рядом с ними, юный Самбор, которому уже исполнилось семнадцать лет, с лицом, как утренняя заря, был полон юношеского задора и стремления к приключениям.

День обещал Самбору не только славу среди сверстников, но и отличный ужин в харчевне у Горазда. Лес, как всегда, был щедр на дары, и вскоре охотники возвращались с добычей, гордо везя её на лодке по реке Ольховой (Волхов). Вода весело плескалась о борт, а в воздухе витал запах свежей хвои и дикой природы.

Но когда они приблизились к городищу, что-то в воздухе изменилось. Густой дым поднимался к небу, словно чёрные тучи, предвещающие бурю. Охотники насторожились и, завернув за поворот реки, увидели, как вода у посада запружена лодками, словно рыба в сети. На берегу стояли вытащенные на сушу лодки, а вдалеке, среди пламени и дыма, виднелись фигурки воинов.

— Приехали, — севшим голосом констатировал Горислав. — Штурм.

— Кривичи с корелой, — Добролюб сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. — Князь Вадим пожаловал. Датчанам в крепости сейчас очень жарко. Самбор похолодел. Датчане датчанами, но в посаде были мать, Горазд, харчевня! — Нам нужно скрыться! — шепнул Самбор, указывая на камыши, которые росли неподалёку.

Охотники зашли на лодке в заросли, стараясь не привлекать внимания. Их сердца колотились в унисон с ритмом природы, когда они, затаившись, наблюдали за происходящим. Сквозь камыши они видели, как где-то вдалеке воины сражались, как пламя пожирало дома, а крики раздавались в воздухе. Горислав, сжимая кулаки, шептал молитвы Сварогу за тех, кто остался в крепости, а Добролюб, сжимая копьё, готовился к возможной драке.

— Мы не можем оставаться здесь! — произнёс он, когда огонь охватил ещё один дом. — Нам нужно вернуться в городище и попытаться хоть кого-то из своих спасти!

Согласившись, охотники выбрались на берег и, что есть духу, припустили по лесу к городищу. Лес, казалось, был их единственным другом, укрывая от глаз врагов. Они бежали, как ветер, и вскоре достигли опушки, где затаились, наблюдая за штурмом крепости. Они затаились в зарослях. Наблюдать, как горит твой дом — удовольствие ниже среднего.

— Надо туда, — голос Самбора дрожал, но в глазах горел отчаянный огонь. — Мы не можем тут сидеть, как утки в камышах!

— Юноша, твой героизм сейчас поможет только воронам устроить внеплановый банкет, — осадил его Горислав. — Нас трое. Их... много. Надо думать головой, а не шилом в известном месте.

Из кустов, ломая ветки и разрушая всю конспирацию, вывалился человек. Кожаный доспех залит кровью, рука зажимает пробитую шею. Знакомый датчанин из гарнизона крепости.

— О, местный молодняк, — прохрипел дан с сильным акцентом, сползая по стволу сосны. — Не ходите туда. Там Вадим... все умрут. Если я сдохну, передайте Рагнару Лодброку... — он сглотнул кровь, — что его сын Хвитсерк...

Датчанин закатил глаза и отключился. Горислав быстро нашёл припасённый ранее целебный лист и прислонил его к ране дана. А потом всё крепко забинтовал теми тряпками, что у них нашлись. Дан был без сознания.

Тут Самбор вспомнил, что Хвитсерком звали ярла, что был главным в крепости. Самбор был сам из словен. И данов ему особо жаль не было, заносчивые они всё же были. Но харчевня выживала в городище именно благодаря им. И мать, а также друзья его, были там, в пожаре.

— Так, славяне, — старик поднялся, в глазах его заплясали опасные искры. — Мы с ними говорим на одном языке. План такой: мы теперь — кривичи. Свои в доску. Идём в разведку и пытаемся вытащить наших.

Туман над рекой Ольховой, которую варяги звали Волховом, стелился, как саван над усопшим воином. Трое мужей, спрятавшихся в чащобе, что в трёх днях хода от Ильменя-озера, шептались меж собой, будто воры у алтаря Перуна.

— Ракомцы, — выдохнул Добролюб, поправляя бронзовый обруч на голове — знак старшины верви Городка. — Пусть Стрибог поможет нам свершить дело. Горислав, чья седина помнила ещё походы любшанских данов на местную чудь, хрипло рассмеялся, обнажив клык, сломанный в бою:

— А коли спросят, отчего у ракомцев топоры с клеймом Городка? — Скажем, что отбили! — вскинул голову Самбор, чьи пальцы дрожали на луке из ясеня.

Далеко уйти не удалось. На опушке им преградил путь патруль из троих здоровенных кривичей.

— Стоять! Вы чьих будете? — рявкнул старший, размером напоминающий того самого медведя с Ладоги.

— Из Ракома мы, браток, — Самбор постарался сделать лицо максимально простым и бандитским, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

— Брешешь! — кривич поднял секиру. — Ракомские мы! А вы, крысы, из Городка! Бей датских прихвостней!

Диалог не задался. Самбор, не тратя времени на дискуссии, всадил стрелу прямо в открытый рот стоящего рядом лучника. Тот булькнул и осел. Горислав принял на копьё удар секиры великана. — Ну давай, попляшем, косолапый! — крикнул старик, пытаясь подрезать врагу ногу, но копьё лишь стукнуло о плотную шкуру на голени. — Старый дурак! — зарычал великан.

Добролюб тем временем метнул своё копьё во второго лучника, заставив того уйти в перекат, и тут же сошелся с ним врукопашную.

— Твоя мать целовалась с болотными кикиморами! — орал кривич, пытаясь достать Добролюба ножом.

— А твоя, — Добролюб с хрустом укусил врага за запястье с ножом, — целовалась со мной! Это гораздо обиднее!

Самбор, поймав момент, когда великан размахнулся для удара по Гориславу, пустил вторую стрелу ему под колено. Гигант рухнул с грацией спиленного дуба и Горислав его тотчас добил. Оставшегося противника Добролюб просто приложил подобранным с земли камнем по лбу.

Спеленав пленного его же поясом, троица оттащила его в кусты к воде. Добролюб ласково приставил нож к горлу очнувшегося кривича:

— Значит так, земляк. У нас викторина. Вопрос один: куда увели посадских? За неправильный ответ — отрезаю ухо. За молчание — два.

— В село Холопье... — засипел пленный, косясь на нож. — Продавать будут.

— Варианта три, — Добролюб повернулся к своим. — Либо в Холопье, либо разбежались по лесам, либо успели укрыться за стенами у датчан. Самбор до хруста в пальцах сжал в руке лук. — Если в Холопье...

— Если в Холопье, — жестко перебил Горислав, закидывая копьё на плечо, — то мы устроим там такой Рагнарёк, что местный ярл обзавидуется. Грузимся в лодку. Ночь будет долгой.

Пленного оставили связанного с тряпкой во рту в кустах. Друзья нашли свою сойму, и лодка скользнула в надвинувшиеся сумерки.

А в крепости, где датские вои лежали раненые у избы, человек с лицом Горазда лил воду в чаши, шепча: — Ничего. Отобьёмся. И в подполье, где пахло сыростью и надеждой, женщина с полуседыми косами плела из соломы фигурку сына. «Самбор… Твой лук теперь — мои руки. Стреляй метко».

(Примечание историка: Верви — общины древних славян; Чур — божество границ.)

Глава, в которой наши герои проникают в Любшанскую крепость

Ночь заботливо укрыла землю чёрной шалью, но трём теням, крадущимся в лодке под луной, было не до романтики.

Горислав, чья борода в темноте напоминала спутавшийся корень дуба, недовольно кряхтел, мысленно склоняя по матери датские гарнизоны, кривичей и сырость.

— Ты бы, дед, режим тишины включил, — прошипел Добролюб. В своём плаще из волчьих шкур он сам смахивал на крупного, слегка нервного хищника. — Услышат же!

— Услышат?! — возмущенно фыркнул старик. — Да я на медведя с рогатиной ходил, когда их деды ещё под стол пешком бегали! Я сама бесшумность! Самбор, сжимая древко рогатины, только обреченно вздохнул. Споры этих двоих по уровню аргументации могли посрамить любое вече и длиться до второго пришествия Перуна.

План по спасению был безумен, как хоровод медведей на весеннем льду: проскользнуть в крепость прямо по реке, которая сейчас больше напоминала суп с клёцками из-за кишащих лодок осаждающих кривичей. — Светляки! — вдруг напрягся Добролюб, указывая на мерцающие огоньки. — Вся флотилия в сборе. Кружат у стен, как голодные щуки. — Ну что, пошли в гости? — Горислав плотоядно осклабился и выудил из мешка три рубахи с характерной славянской вышивкой.

— И когда ты только успел их снять? — изумился Самбор, натягивая пропахшую чужим потом ткань. — Жизненный опыт и ловкость рук! — гордо отрапортовал старик. — Гребём!

Под покровом темноты и наглости они нагло вклинились в цепь вражеских лодок, с таким видом, будто патрулировали здесь со времен сотворения мира.

— Эй, вы чьих будете?! — окликнул их бородатый амбал с соседней соймы, подозрительно вглядываясь в темноту.

— Люди Лютоволка! — не моргнув глазом соврал Добролюб, поминув недобрым словом воина, которого они успокоили вечером на опушке.

— Чего-то я тебя не признаю… — амбал нахмурился и потянулся за факелом.

Пахнуло провалом операции. Самбор, не тратя времени на дипломатию, нащупал на дне увесистый булыжник и метко швырнул его в воду подальше от лодки. Раздался громкий всплеск.

— Щука! — истошно завопил юноша. — Мужики, глядите, во-о-от такая пошла! Суматоха вспыхнула мгновенно. Древний рыбацкий инстинкт напрочь отключил воинскую дисциплину, и половина патруля чуть не перевернула лодки, высматривая мифического монстра.

К утру бдительность стражей окончательно уступила место усталости и туману. — Пора, — скомандовал Горислав. Их лодка отделилась от флотилии и бесшумно скользнула к крепости, хотя и жалобно поскрипывала под весом Добролюба.

— Тебе бы, детина, на диете посидеть, — проворчал старик, вытирая брызги. — Мы из-за твоей кормы осадку дали, как купеческий коч.

— Ещё слово, и поплывёшь брассом, — пообещал великан.

Высадились у остова сгоревшего драккара, чьи обугленные шпангоуты торчали из воды, как рёбра гигантского левиафана. Горислав приложил палец к губам и указал на неприметную калитку с облупленным драконом. Тишину разорвал громогласный бас — из тени материализовался волкодав размером с хорошего телёнка. Добролюб инстинктивно перехватил рогатину, но Самбор шагнул вперед и деловито сунул в зубастую пасть заранее припасенную краюху хлеба с остатками мясной подливки.

— Местная агентура? — хмыкнул старик, глядя, как машина для убийств благодарно виляет хвостом.

— Постоянный клиент, — скромно потупился юноша. — Я его пирогами подкармливал.

Горислав выстучал по калитке сложный ритм. За дверью лязгнуло.

— Кого там демоны принесли в час пса?! — прохрипел из-за досок негостеприимный голос.

— Торговцев неприятностями и старых друзей! Отворяй, пока мы не передумали вас спасать! — огрызнулся Горислав.

Люк со скрипом отъехал. На них уставился седой датчанин с топором.

— Горислав? Да ты, старый пень, еще коптишь небо?!

— А ты, Ульф, всё так же обаятелен, как драконья подмышка! — радостно оскалился Добролюб.

В крепость их втащили через замаскированный жёлоб, который в мирное время служил для сброса нечистот.

— Шикарный вход, — оценил Самбор, стараясь не дышать носом. — Главное, торжественный.

Их встретил сам ярл Хвитсерк — фигура монументальная, с лицом, словно грубо вытесанным из скандинавского гранита.

— Это Вадим, князь ракомский войско привел. — с ходу перешел к докладу Добролюб. — Это он тут банкет заказал. Ваш лазутчик в лесу про засады бормотал... Брови ярла сошлись на переносице в одну суровую линию:

— Если мой человек мёртв...

— Жив, но нуждается в штопке, — встрял Самбор. — Мы его перевязали.

Хвитсерк ушёл, не попрощавшись, а Ульф мрачно протянул:

– Муки и вяленой рыбы – на три дня. Мёда – на веселье одной ночи. Если ракомцы до заката третьего дня не снимут осаду…

– Пойдём в твою Вальхаллу с песней! – рявкнул Добролюб, хлопнув кулаком по бочонку, из-под крышки которой жалобно брызнул эль.

– А Весняна здесь? – внезапно спросил Самбор, стараясь говорить не дрогнув. – И Горазд, харчевник…

– Твоя мать у печи бьётся, – усмехнулся Ульф. – Вчера кашу сожгла – теперь весь гарнизон зубы полощет!

Юноша рванул к кухне, где Весняна, худая как жердь, уже замахивалась на него со слезами, но с половником:

– Где пропадал, змеёныш?! Горазд же, толстый харчевник с бородой в крошках, просто сунул ему в руку пирог: – Ешь, герой.

– А наши-то? – Горислав, обыскав крепость, вернулся с пустыми руками. – Ни сестры, ни брата…

– Корелы увели их к Ильменю, может, в Холопье, – ответил стражник, чистя ноготь кинжалом. – Говорят, для жертвы Велесу и Перуну или на продажу…

Добролюб вдребезги разбил кувшин об стену:

– Значит, у нас три дня, чтобы спасти родных и эту крепость?

– Или умереть славно! – Горислав достал из кармана чёрствый сухарь. – Но сначала перекусим.

Самбор же, глядя как мать ругается с даном, впервые за неделю улыбнулся: пока живы эти люди – есть ради чего сражаться.

Утро началось с ливня стрел – ракомцы осыпали стены, словно саранча пшеничное поле. – Головы ниже! – кричал Хвитсерк, но уже поздно: трое защитников рухнули с парапетов, пронзённые засвистевшими смертями. А их и так было немного. Всего несколько десятков, включая небольшой хирд Хвитсерка. А людей Вадима было полтысячи.

Горислав, прижавшись к зубцам, злобно усмехнулся:

– Перун, видать, их лукам благословение дал! Добролюб, укрываясь за щитом, в который впилось пять стрел, рычал: