Морровинд. Последний шанс

— Здравствуй, бретон, — сказал он, и голос у него был тихий, ровный, не громче, чем нужно, и в нём была та же мягкость, что в голосе хаджита Джидара, — и я тут же понял, что Эдди Твилл опаснее, чем Селлус Гравий. Селлус был как охранник — грубая сила, выставленная напоказ. Эдди был как змея в траве: не видно, не слышно, но один неверный шаг — и всё кончено.

— Здравствуй, — ответил я, и не остановился, и сделал ещё один шаг, и Эдди Твилл не двинулся, и я понял, что он меня не пропустит, и что мне придётся стоять, и говорить, и слушать, и что в этом — весь его расчёт.

— Я — Эдди Твилл, — сказал он, и в этом не было ни представления, ни предупреждения, — было только имя.

— Торговец. Вожу сухофрукты и пряности из Садрилита. Иногда — мёд из Скьёральда. Сейчас — в Сейда Нин. Через неделю — обратно. А ты — кто?

Я помнил всё, что говорил Селлус: «Не тот, кем кажется». И я помнил всё, что говорил себе в трюме Джи'дар: «Не знать — значит быть жертвой». И я сказал первую ложь, что пришла в голову, и она вышла легко, и я отметил это с тем же холодным тревожным удивлением, что и в прошлый раз: ложь идёт, ложь в этом теле идёт, как не шла в моём прежнем.

— Торговец, — сказал я. — Из Вайрона. Вожу сукно. В Балмору — на ярмарку.

Это была плохая ложь — я и сам это понимал. Сукно в Балмору не возят: город сам его производит. Да и ярмарок в Балморе не бывает. Я не знал этого наверняка, но надеялся, что Эдди Твилл не догадается о моём неведении. Мы смотрели друг другу в глаза. В его тёмных, непроницаемых глазах не мелькнуло ни удивления, ни насмешки и от этого становилось только хуже. Я вдруг ясно понял: он знает, что я вру. И ещё он знает, что я знаю, что он знает.

Между нами затянулась эта тонкая, тугая петля — та самая, что возникает, когда двое держат лица непроничаемыми, не позволяя себе ни дрогнуть, ни отвести взгляд. Мы стояли, будто замершие в нелепом танце, и каждый из нас делал вид, что всё в порядке

.— Из Вайрона, — повторил он медленно, и в голосе его не было ни удивления, ни насмешки. — Сукно. В Балмору. На ярмарку.

— Да, — сказал я.

Эдди Твилл помолчал. Потом поднял руку и поправил воротник кафтана, и в этом жесте не было ничего, кроме жеста, — но я заметил, что рука его поднялась не спеша, и что под рукавом, у запястья, блеснула рукоять ножа — не казённого, как у меня, а тонкого, из тёмной стали, с костяной рукоятью, обмотанной тонкой серебряной проволокой, и я понял, что Эдди Твилл — не торговец, и что Селлус был прав, и что я уже, не успев ничего сделать, вступил в разговор, из которого мне надо было выйти живым.

— Послушай, бретон, — сказал Эдди Твилл, и голос его стал ещё тише, и в нём появилась мягкость, от которой у меня по спине прошла дрожь, и я чуть сжал ладони — Я не люблю, когда мне врут. Я — торговец, и я умею отличить товар от подделки. Ты — не торговец. Ты — не из Вайрона. Сукна ты не видел. Ярмарок в Балморе не бывает. И я не знаю, кто ты, и мне — не интересно. Но я тебе скажу вот что: ты не разбойник. Разбойник не дрожит. Ты дрожишь. Я это вижу. И ты сейчас, через секунду, решишь — говорить мне правду или нет. Если будешь врать дальше — я тебя убью. Не здесь, не сейчас. Через три дня, в Балморе, — найду, и убью. Без злости. Просто — потому что не люблю, когда мне врут. Ты понял?

— Я понял, — ответил я, и голос мой не дрогнул, и я не знал, как у меня это вышло, и я думал: он блефует, или нет? — и не мог решить, и решил, что — нет, не блефует и что Эдди Твилл — не тот, кто блефует зря.

— Тогда — кто ты? — спросил он.

— Я — Кайлен, — сказал я, и это была первая правда, что я сказал в этом мире. — Бретон. Освобождён сегодня с корабля. Иду в Балмору, к Каю Косайдесу. Пакет. Дали в Канцелярии, и дали деньги на дорогу. Вот — всё. Это — правда.

Эдди Твилл посмотрел на меня долгим, взглядом, и в этом взгляде что-то изменилось, и я не понял, что, но увидел, что он перестал на меня смотреть как на добычу, и начал смотреть — как на нечто иное, и в этом «ином» не было ни дружбы, ни жалости, а была — та странная, сухая, профессиональная узнаваемость, что бывает у людей одной профессии, когда они видят друг друга. Я не знал, какой профессии он меня отнёс, и это меня тревожило, и я держал лицо, и не дрогнул.

— Кай Косайдес, — повторил он, и в первый раз за весь разговор в его голосе не было ни мягкости, ни угрозы, — было одно только голое, ровное имя, и я понял, что Кай Косайдес — не последний человек в этом мире, и что упоминать его при первом встречном — не то, что я должен был сделать, и что я сделал, и что теперь поздно.

— Иди, — сказал Эдди Твилл. — Иди, бретон. Я тебя не задерживаю. Иди к Каю Косайдесу. Скажи ему — Эдди привет передаёт.

— Скажу, — ответил я. Это была уже четвёртая ложь: я и не собирался ничего говорить, и мы оба это знали. Он знал, что я не скажу, а я знал, что он это понимает. Я двинулся вперёд. Он чуть посторонился, давая мне пройти, и я миновал его. Чувствовал, как его взгляд упирается мне в плечо — тяжёлый, пристальный. Я не обернулся. Ни разу. Только через десять шагов всё-таки не выдержал — оглянулся.

Он стоял на том же месте и смотрел мне вслед. На лице играла тонкая, почти незаметная улыбка — такая, что её смысл никак не удавалось уловить. Я так и не понял, что она значила: насмешку, одобрение или просто холодную игру. Больше я не оборачивался.

Через пятьдесят шагов я услышал позади себя лёгкие, быстрые шаги, и я обернулся, — и Эдди Твилл догонял меня, и я стиснул зубы, , и я уже решил, что, если он подойдёт ближе, чем на два шага, — я ударю ножом, не раздумывая, пусть ударю плохо, и не попаду, и он зарежет меня на дороге, — но он остановился в трёх шагах и протянул руку, и в протянутой руке была монета.

— На удачу, — сказал он. — Не потеряй.

Я взял монету. Не потому что хотел. Потому что — нельзя было не взять. Монета была маленькая, медная, с профилем какогото императора на одной стороне и с полустёртой надписью — я не смог её разобрать — на другой. Она легла в мою ладонь, и ладонь сомкнулась вокруг неё, будто сама знала, что эту вещь стоит удержать.

Эдди Твилл коротко кивнул и ушёл. Я остался стоять на дороге, чувствуя в руке тяжесть медяка и странную, почти тревожную мысль: в этом мире мне дали знак на удачу. Только я не знал, кому теперь должен за эту удачу и должен ли вообще.

Я спрятал монету в мешочек, к пятидесяти драхмам, и пошёл дальше, не подозревая, что только что выдержал первое испытание. Не знал, что в этом мире первая ложь всегда даётся легче всего — а дальше будет только тяжелее.

Глава 6. Кай Косайдес: пакет

Дорога от Эдди Твилла до дома Кая Косайдеса шла через весь Сейда Нин, и я прошёл её медленно, каждый шаг мой отмечал что-то новое, и я не успевал этого всего понять, шёл, смотрел, и запоминал, как запоминают первые строки чужого кода, — машинально, телом, не разумом, потому что разум в этот момент был занят другим. Я нёс пакет, и пакет был лёгкий, и в нём что-то тихо перекатывалось, и я чувствовал это перекатывание через холстину, через рубаху, — и я нёс его, как носят информацию, и в этом было что-то до одури знакомое, и я на секунду закрыл глаза, и в эту секунду меня ударило — Петербург.

Серый рассвет над Невой. Мокрый гранит набережной. Капли дождя по стеклу такси, что едет по Мойке, и в салоне такси — я, и я не Алексей, и я уже не Кайлен, и я — никто, и я смотрю в окно на гранит, и гранит мокрый, и капли текут по нему, как слёзы по щеке. Я вижу наш офис — серое здание на углу. В окнах горит свет, и в этом свете мелькают наши тени. И я понимаю: я — одна из них. Прямо сейчас я там, наверху, сижу у монитора, а билд никак не сходится. И снова шепчу себе, будто уговаривая: «Ещё полчаса. Всего полчаса — и точно разберусь». Полчаса растянулись в вечность. И вечность оборвалась в трюме, и больше нет ни офиса, ни монитора, ни билда, ни меня. Я сжал пакет чуть крепче, и пальцы мои — чужие пальцы — нащупали сквозь холстину сложенный в несколько раз пергамент, я открыл глаза, и Петербург ушёл, и передо мной был Сейда Нин, пыльный, белый, с эльфийскими башнями на холме, и я понял, что Петербург остался — там навсегда.

Дом Кая Косайдеса стоял на отшибе, у подножия холма — приземистый, сложенный из камня, с плоской крышей, будто нарочно лишённой всякой приметы. У двери нависал навес, а под ним — скамья, на скамье было пусто, и тишина лежала на этом месте, как старая привычка.

Я постучал. Дверь открылась без стука, словно всегда была готова распахнуться ровно в эту секунду. В проёме стоял человек. И я узнал его — так узнают по фотографии того, кого никогда не видели: по глазам, по росту, по тому, как он стоит, по тому, как молчит.

Кай Косайдес был невысокий, жилистый, с короткой сединой в тёмных волосах, и одет он был в простую льняную рубаху, не казённую, не парадную, — обыкновенную, для него давно утратила смысл привычка одеваться так, чтобы произвести впечатление. Лицо у него было худое, обветренное, с глубокими морщинами у рта. Глаза — серые, как у Селлуса, но совсем другие: у Селлуса они были водянистые, а у Кая — сухие, будто в них давно не осталось ни капли лишней влаги. В этой сухости таилась пустота, а в пустоте — острое, цепкое внимание. И в этом внимании не было ни жалости, ни любопытства — только спокойная, деловая ясность: «Я вижу. Я всё отмечаю. И я приму решение».

— Кайлен? — спросил он.

— Кайлен, — ответил я.

— Заходи, — сказал он и посторонился.

Я вошёл, и дверь за мной тихо закрылась. В доме было прохладно, а воздух пах кедровым маслом, старой бумагой — и чемто ещё, чему я не сразу смог подобрать название. Когда наконец понял, невольно улыбнулся: это была смесь корицы и дешёвого вина.

Я помнил, что Кай Косайдес — не последний человек в этом мире, но не знал, в чём именно его вес, какую роль он играет. И никто мне этого так и не объяснил.

Комната была невелика. У дальней стены стоял стол, а на нём — стопки пергаментов, перевязанных бечёвкой, ящик с чернильницей, несколько перьев, подсвечник с огарком, глиняный кувшин и кружка. Я отметил всё это машинально и сравнил со столом Селлуса.

Сравнение было не в пользу Кая. У Селлуса стол был рабочий, как стол охранника. У Кая тоже рабочий, но как стол аналитика. И в этой заключалась вся разница между двумя людьми.

— Сядь, — сказал он, я сел на деревянный табурет у стола. Эта поза — он стоит, я сижу — стала первой негласной границей, между нами. Я её признал.

— Пакет, — сказал он и протянул руку.

Я отдал ему пакет. Он взял его, не стал открывать, просто положил на стол, а сверху придержал ладонью, будто запечатал этим жестом всё, что внутри. Ладонь была сухая, а пальцы длинные, как у пианиста. Я невольно отметил это.

А Кай Косайдес, попрежнему не глядя на меня, спросил:

— Селлус что-то тебе сказал?

— Сказал — найти тебя.

— Ещё?

— Сказал — не связываться с Эдди Твиллом.

— Эдди Твилл, — Кай Косайдес чуть помедлил, и в этом промедлении я уловил что-то, что не было ни удивлением, ни интересом, — было одно только голое, сухое, профессиональное: Селлус помнит о Эдди. — И что ещё Селлус сказал об Эдди?

— Что он — не тот, кем кажется.

— Это — верно, — ответил Кай Косайдес. — Эдди — не тот. Но Селлус не сказал тебе, кем Эдди является. Я — скажу. Эдди — из Гильдии Воров. Не главный. Но и не последний. Слышишь?

— Слышу.

— Ещё Селлус тебе что-то дал? — спросил Кай, и в этом вопросе была — осторожность, и я её услышал, и понял, что Селлус дал мне что-то, чего не должен был, и что Кай — знает, и что Кай — хочет знать, знаю ли я.

— Драхмы, — ответил я. — Пятьдесят. И ключ.

— Ключ — от чего?

— Не знаю. Селлус не сказал.

— Не сказал, — Кай помолчал. — Ключ — от двери в Балморе. Улица Канал, дом два, второй этаж. Там — квартира для агента, что работает на меня. Запомни: улица Канал, два, второй этаж.

— Ясно, — сказал я.

— Иди в Балмору, — продолжал Кай Косайдес ровным, негромким голосом, и в этом голосе была усталость — В Балморе — три гильдии. Гильдия Бойцов. Гильдия Магов. Гильдия Воров. Вступишь в них, не обязательно во все три — но желательно. Вернёшься с отчётом. Не пиши. Приходи лично. Найдешь меня в Балморе или здесь.

— Что я должен делать в гильдиях?

— Узнать, кто чем дышит. Кто на кого работает. Кто кого боится. Кому можно дать деньги. Кому — нет. Кто — продаёт. Кто — покупает. Это всё. Ты не воин. Ты не маг. Ты — наблюдатель. Запомни это. Ты — глаза и уши.

— А если на меня поднимут руку?

Кай Косайдес посмотрел на меня долгим, сухим, серым взглядом, и в этом взгляде не было ни жалости, ни обещания, и я понял, что вопрос — лишний, и что на этот вопрос мне не ответят.

— Выкручивайся сам, — ответил он. — И это — всё. Запомни главное. Тебя освободили. Это не значит, что ты свободен. Это значит, что ты — наш. Ты — имперский агент. Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Ты будешь ходить, куда я тебе скажу. Ты будешь слушать тех, кого я скажу. И ты будешь — молчать. Всегда. О всех. Всё.

Я кивнул. Кай Косайдес встал, подошёл к двери и распахнул её. В проёме разлился свет Сейда Нина, и в нём тихо висела пыль.

Я вышел. Кай не подал мне руки, не сказал «прощай». Я не сказал «спасибо» не потому, что не хотел, а потому что слова сейчас не шли. Дверь за мной закрылась сама, ровно, без скрипа.

Я стоял на пороге дома Кая Косайдеса. Передо мной лежал Сейда Нин, улицы, крыши, далёкие шпили. И я — имперский агент. И ничего больше.

Глава 7. Сейда Нин: первый шок

Из дома Кая Косайдеса я вышел уже другим не потому что во мне чтото переменилось, а потому что изменился мой статус: я стал агентом. Это новая роль легла на плечи не как звание, а как груз, к которому придётся привыкать, — тихий, но неизбежный.

Я шёл по пыльной улице Сейда Нина, и это слово Агент лежало у меня в голове, как лежит в логах новая метка, что меняет класс всех ошибок, и я уже не был Кайленом-бретоном-освобождённым, я был Кайленом-имперским-агентом, и разница между двумя этими состояниями была — в том, что второе знали те, кого не знаешь, и я их не знал, и это меня тревожило. Я шёл, и пыль ложилась мне на плечи, я не обращал на неё внимания, и шёл через рынок.

Я шёл и видел — то, что в моей памяти было картинкой, стало текстурой, запахом, звуком, и движением. Аргонианин, что я помнил как одинокий силуэт у мостков, стоял у лотка, и швырял серебристые тушки рыбы на прилавок, и заворачивал их в грубую бумагу, и протягивал покупателю, — и всё это в одном плавном, отработанном движении, без единого лишнего жеста.

— Три серебрушки, не торгуюсь, — бросил он, не поднимая глаз, и тут же повернулся к следующему покупателю. Тот отошёл: деньги были пересчитаны, свёрток унесён. Ни суеты, ни лишних взглядов всё шло ровно, по отлаженному порядку.

Я стоял в полутени переулка и запоминал этот ритм: как звучит голос, как ложится жест, как аргонианин чуть приподнимает бровь, если монета кажется сомнительной. И тут до меня дошло: здесь не ценили болтовню. Здесь платили за скорость и точность — только за это. И чтобы не выделяться, мне придётся двигаться так же — быстро, без лишних слов, будто я всегда был частью этого рынка.

Я двинулся вперёд, стараясь держаться так же спокойно и ровно, но вышло неуклюже. Аргонианин поднял на меня глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у Джидара. Только в них не было той мягкой настороженности, что бывает у хаджитов: в этом взгляде жила холодная, неторопливая оценка — взгляд человекаящера, который взвешивает каждый шаг собеседника.

Я отвёл взгляд первым. И в ту же секунду понял: я не выдержал первого прямого взгляда в этом мире. А здесь прямой взгляд — это вызов. И я к таким вызовам пока не готов. Нужно учиться держать лицо и не опускать глаз — и этот урок я только что провалил.

Эльфийкаторговка стояла через три лотка. Я подошёл, но она не посмотрела на меня, не поздоровалась и даже не предложила товар. Я стоял и ждал, а она попрежнему не обращала на меня внимания.

В этом не было ни грубости, ни высокомерия, лишь полное, ровное отсутствие интереса, будто я был не более чем воздухом или человеком невидимкой. И тут я понял простую вещь: в этом мире чужой не стоит того, чтобы его замечать. Чужой должен сперва сделать чтото, чтобы на него обратили внимание.

Я был здесь чужим. И, как ни странно, это оказалось мне на руку. Не быть замеченным — вот она, свобода. А свобода — это и есть быть невидимым.

Я пошёл дальше и подошёл к лотку с вином. У лотка стоял норд высокий, в кожаной куртке, с красным, обветренным лицом. От него пахло прокисшим пивом и потом. Он не был пьян, но и не был трезв — будто завис, гдето между этими состояниями.

Он стоял так, что не давал мне пройти. Я попытался скользнуть мимо, но тут он резко поднял руку и схватил меня за ворот. Ткань натянулась, сдавив горло. Я ощутил его ладонь тяжёлую, холодную, а пальцы пахли рыбой.

В тот миг я понял: это первая прямая угроза в этом мире. И я не знал, что делать. Просто стоял и ждал словно время растянулось, а все готовые слова кудато пропали.

— Что тебе нужно? — спросил норд, и голос у него был хриплый, низкий, и в этом голосе была — та же усталость, что у всех в этом мире, — усталость людей, что долго жили и что устали жить.

— Простите — сказал я.

Это было первое, что пришло на ум, и я даже не знал, годится ли такое слово здесь, в этой грубой, пыльной тишине. Я опустил взгляд, чуть отступил, но норд не разжал хватку.

Я стоял и ждал, а в голове крутилась одна и та же холодная мысль: сейчас он ударит, я упаду, он пнет меня сапогом — и всё, конец. Умру прямо тут, на улице Сейда Нина просто потому, что не нашёл нужных слов.

— Простите — повторил я.

Голос прозвучал тихо, ровно будто принадлежал комуто другому. Я сам его не узнал.

Норд наконец разжал пальцы. Я сделал ещё шаг назад, не сводя с него глаз. Он молча отвернулся, будто и не было ничего. Я развернулся и пошёл прочь, стараясь не сорваться на бег.

Я не оглянулся. Ни разу. Будто если посмотрю назад – всё вернётся: его рука на вороте, тяжёлый запах рыбы, эта глухая, злая тишина.

В конце улицы я прислонился к стене и просто дышал — глубоко, жадно, пока сердце не перестало колотиться, гдето у горла и снова не стало моим.

И думал: я — никто. И это нормально. В игре эти люди были NPC — кликнул, поговорил, пошёл дальше. Здесь они настоящие. Здесь нельзя просто подойти и заговорить. Здесь надо понимать, где стоишь… а я не понимаю. Совсем.

Я стоял у стены, в полутени. Пыль тихо ложилась на плечи, оседала на одежде — будто сама улица ставила на мне метку: «ты здесь чужой».

Я двинулся дальше. Дорога в Балмору легла передо мной — пыльная, каменистая, с белыми силуэтами камней, будто застывшими на горизонте. Я шёл и не оглядывался. Ни разу. И в этом «не оглядывался» была вся моя жизнь до этого момента — и вся, что ждала впереди.

Я не знал, доживу ли до вечера. Но идти было нужно.

Глава 8. Дорога в Балмору: крыса-грязеког

Маршрут из Сейда Нина в Балмору пролегал через обширную запыленную местность с редкими искривленными деревьями и скудным кустарником у небольших болот. В процессе следования поднимались облака сухой пыли, оседавшей на одежде и коже, а также накапливающейся в волосах и складках плаща. Высокая концентрация взвеси в воздухе затрудняла дыхание, вызывая раздражение в горле и грудной клетке, что делало каждый вдох крайне дискомфортным. Солнце беспощадно обжигало голову, словно стремясь стереть из сознания любые посторонние мысли.

Я шел долго — час или два, я уже сбился со счета. Ноги отяжелели, а горячий воздух стал давить на грудь. Наконец я присел у большого плоского камня и замер, глядя на пустую дорогу перед собой. В этой пустоте меня начало пугать отсутствие ориентиров: ни столбов, ни знаков — только безмолвие, в котором мой исчезновение осталось бы незамеченным.

Тишина была внезапно нарушена едва заметным шорохом. Резкое движение головы позволило обнаружить существо, выходящее из-за камня: это был грязеког — создание размером с теленка, чья мокрая чешуя поблескивала на солнце подобно речным камням. Тварь обладала пастью, усеянной острыми зубами, и передвигалась с пугающей ловкостью.

Я не успел среагировать: зверь рванулся вперед и прыгнул. Когти прошили ткань одежды и вонзились в голень, а следом за ними сомкнулись челюсти. Шок от внезапной атаки парализовал меня на мгновение прежде, чем пришла резкая боль.

Я упал на спину под равнодушное белое небо. Над собой я видел тяжелую, пахнущую тиной и кровью тушу грязекога. В его горящих глазах читалось лишь одно: для него я был добычей. Инстинкты сработали быстрее мыслей — рука метнулась к ножнам и выхватила нож. Мои движения стали хаотичными, словно кто-то чужой управлял моими руками, пока я наносил удар за ударом.

Агония Грязекога продолжалась, наполняя окружающее пространство резким металлическим запахом крови и тяжелым ароматом сырой чешуи. После прекращения последних движений существа я остался неподвижным на пыли, осознавая всю горечь произошедшего события. Мое дыхание было прерывистым; я пристально вглядывался в бескрайнюю белизну небес в момент, когда время словно замирало, а сердце продолжало биться в неровном ритме, отражая внутреннее потрясение.

Я ощущал кровопотерю из раны на голени и учащенное сердцебиение в области шеи, нарушающее привычный ритм пульсации.

Столкновение с Грязекогом и последующая победа над ним в данных обстоятельствах были маловероятны. Тем не менее действительность диктовала свои условия: я жив и сумел одолеть монстра. Мне оставалось только зафиксировать произошедшее и постепенно принять его как свершившийся факт.

Присев, я заметил, что рукоять ножа стала скользкой от крови; попытка очистить лезвие о штанину оказалась неэффективной из-за стойких пятен. При попытке подняться колено подогнулось под весом тела, и я вновь упал на землю. Стало понятно, что сил осталось немного и нужно отдохнуть.

Изучая детали туши Грязекога — его чешую, пасть и зубы — я размышлял о природе этого существа.

В этот момент из марева появился путник в поношенном плаще с мешком и посохом. Он двигался вдоль дороги, не обращая на меня внимания, пока не сократил дистанцию. Его взгляд был быстрым и аналитическим: он зафиксировал наличие человека, убитого существа, крови и оружия без тени любопытства или осуждения — исключительно как набор фактов. Короткий кивок в качестве признания моего присутствия сменился мерным постукиванием посоха по камням. Эта отстраненность была своего рода утешением, позволявшим мне остаться наедине со своими переживаниями.

После исчезновения путника я остался один перед лицом произошедшего и собственной травмы. Белесое небо не давало никаких подсказок о близости цивилизации или убежища. При попытке изменить положение тела возникла острая боль в коленном суставе. При осмотре ран, нанесенных клыками существа, были обнаружены фрагменты чешуи внутри поврежденных тканей.

Ввиду отсутствия медицинских средств, я использовал упаковочную ткань из пакета, полученного от Кая Косайдеса. Выложив содержимое — свиток с печатью Гильдии Бойцов, ключ, монеты и особую медную монету Эдди Твилла — на камень, я разрезал полосу небеленого льна. Плотно обмотав голень в три слоя, я добился замедления кровотечения и притупления боли до терпимого уровня. Снова упаковав ценности и закрепив их на поясе, я ощутил эту грубую ткань как единственную опору в условиях дестабилизировавшейся реальности.

Я оставил грязекога у обочины. В условиях игры с него гарантированно извлекли бы клешню, фрагмент панциря или иные ресурсы, которые алхимик в Сейд-Нине приобрел бы за незначительную сумму. Однако в реальности подобных гарантий не существовало. Хотя может и ошибаюсь, но задерживаться не стал.

В течение первого дня я следовал вперед до наступления сумерек. Окружающая равнина была пустынной: лишь камни, сухая трава и белое небо под медленно заходящим солнцем. Темнело пора было приступать к поиску места для ночлега.

В ходе следования мною был обнаружен скальный навес, обеспечивающий эффективную защиту от ветра. Под ним обнаружил следы старого кострища. Вместо подготовки нового очага я решил воспользоваться существующим, дополнив его сухой травой и щепой, собранными поблизости. Несмотря на затруднение при разведении пламени и выделение едкого дыма с характерным ароматом местной смолы, полученное тепло имело критическое значение в сложившихся обстоятельствах.

Присев у огня, я снял обувь и осмотрел повязку; кровотечение было незначительным благодаря плотному узлу. Поместив сумку на плоский камень, я проверил содержимое при свете затухающего дня: свиток, ключ, пятьдесят драхм и медную монету Эдди Твилла. Отсутствие свечей вынуждало меня полагаться на осязание; пальцы, привыкшие к работе с клавиатурой и монитором, теперь ощупывали рельеф монет. Это монотонное действие вызывало странное чувство сопричастности с прошлым опытом.