Морровинд. Последний шанс

Тогда я не придал этому значения. В этом мире повреждения на клинке являются историей использования, а не предзнаменованием. А знаки видят лишь те, кто их ищет. Я же искал партнера, а не символы.

Мы вышли после полуночи, когда город погрузился в глубокий сон и на улицах еще не появилось ни нарушителей спокойствия, ни случайных прохожих. Мы двигались по деревянному настилу набережной воздух был наполнен запахом тины и соли. Тонкий, словно отчеканенная монета лунный свет падал на каменные ступени, борта барж, чугунные кольца парапета и нагромождённые у стен бочки, источающие аромат дегтя и старого вина. Западные склады выстроились вдоль берега зубчатой линией с темными проемами окон, а за ними река совершала поворот в районе Одая — месте, где скрытые тайны оседали на дно подобно нефильтрованному осадку в непроцеженном зелье.

Молах кратко и тихо изложил инструкции: южный ветер обеспечит отход дыма к воде; главная дверь остается запертой, а вторая, предназначенная для погрузки, удерживается бечевкой. Было поручено ориентироваться исключительно на звук, так как в условиях полной темноты визуальное различие между союзниками и противниками становится невозможным.

При мне был короткий боевой нож из темной стали с характерным волнообразным узором ковки и рукоятью, обтянутой кожей; его присутствие ощущалось совершенно естественно. На бедре находился гильдейский меч, вес которого за месяц стал привычным для мышц — клинок воспринимался как продолжение руки. Деревянные ножны с медными набойками издавали ритмичный стук при ходьбе, помогая сохранять спокойный темп движения.

Во внутреннем кармане я хранил монету Эдди Твилла как напоминание о неисполненных обязательствах, поскольку в данных обстоятельствах забвение имело высокую цену. В подсумке находился новый пузырек зелья, приобретенный самостоятельно после предыдущего магического инцидента; первый же флакон оставался на столе в комнате среди бумаг и чернильницы. Та комната была пропитана запахом пыли, табака и одиночества — местом, куда лишний раз неохота было заходить.

— Кайлен, — едва слышно произнес Бьорн во время нашего движения по набережной. В его голосе отсутствовало привычное веселье и уверенность; в этой непривычной тишине ощущалось нечто сродни прощанию, которое узнавалось скорее по интонации, чем по словам.

— Кайлен, я должен сообщить тебе нечто важное.

— Говори, — ответил я. Мой голос звучал сдержанно. — Я слушаю тебя, Бьорн.

— Я рад нашей дружбе, — произнес он с привычной твердостью в голосе. На мгновение его массивная рука легла мне на плечо; этот жест был красноречивее любых слов: Бьорн не обладал талантом ораторского искусства, но умел выражать суть через простое прикосновение. — Я не знаю нашего будущего, бретон. Совсем не знаю. Но я рад, что мы действуем сообща. Поверь, это имеет значение.

— Взаимно, — ответил я с трудом. Эти слова казались недостаточно весомыми; неопределенность ситуации лишь усиливала беспокойство — Я тоже рад, Бьорн. Искренне.

— Искренне, — тихо повторил он. В его ровной, почти деловой интонации, столь непохожей на привычный гулкий голос, мне почудилось сходство с голосом Сериса. Это сравнение вызвало у меня дрожь: в этом мире люди, совершающие прощание или предательство, порой звучат одинаково монотонно.

Логово было обнаружено благодаря крику часового на бочке — слишком молодого юноши, чтобы его возглас был искренним; голос дрожал и срывался. Бьорн сбил его с ног коротким ударом щита прежде, чем тот успел закончить крик. Тело рухнуло в темноту с глухим деревянным стуком — звук, ставший первым звеном цепной реакции последующих событий.

Распахнувшаяся дверь для выгрузки открыла путь не свету, а крику, в который мы ворвались одновременно с двух сторон. Именно тогда стало ясно: нас ждали не пять пьяниц, а около пятнадцати подготовленных и собранных людей — дисциплинированный отряд. Среди них выделялись двое в чешуйчатых доспехах, характерных для тех, кто финансирует контрабандистов: темные пластины, накладки, туго затянутые ремни и одинаковые наплечники указывали на официальный заказ и государственное финансирование.

В первые секунды боя осознание не успело прийти — действия были приоритетными. Понимание ситуации возникло лишь тогда, когда корректировать ситуацию стало невозможно.

— Засада! — выкрикнул Молах. Его голос прозвучал настолько сухо, что смысл слов дошел до меня с опозданием. — Бретон, отступаем к двери и воде! Немедленно к воде!

— Я не могу, — ответил я, дело было в том, что журнал, по которому мне поручили задание, находился в противоположной стороне. Это «не могу» ощущалось как непосильное бремя ответственности. — У меня есть работа, Молах. Она не может быть отменена.

— Работа! — повторил он без тени гнева или сочувствия. Его посох из темного морёного дуба с кожаной обмоткой и бронзовым набалдашником ударил по полу с привычным ритмом утренних построений. — Работа бывает только у живых, бретон. Забери журнал, но, если ты не вернешься через минуту, я тебя не дождусь. Совсем не дождусь.

В этот момент реальность будто отступила, и в сознании возникла холодная ясность: данные не соответствовали условиям договора. Контракт оказался ложью; кто-то намеренно организовал ситуацию, чтобы гильдия прибыла именно в эту ночь, щедро заплатив за подготовку встречи.

В этом «кто-то» ощущалось нечто пугающе знакомое — сущность, чье имя оставалось неизвестным, но чей шаг едва различимый отдавался за спиной подобно эху в пустом коридоре. Ощущение близости этой угрозы вызвало ледяной трепет: возникла вероятность того, что эти шаги принадлежали моему собственному партнеру.

Дальнейшее развитие событий подчинилось законам реального столкновения — лишенного эстетики и отличающегося предельной жестокостью: оно было стремительным, грязным и монотонным. В данном контексте искренность проявлялась не в изяществе движений, а в коротких, тяжелых актах физического действия, когда тело реагировало быстрее сознания.

Из опрокинутой масляной жаровни начал подниматься дым: сначала тонкой струйкой, затем густым рыжим потоком, в котором пламя стремительно распространялось к бочкам со смолой. Крики слились в непрерывный звуковой барьер, за которым невозможно было различить ни своих, ни чужих — видны были лишь мелькающие силуэты, резкие взмахи и вспышки стали в охваченном дымом воздухе.

Склад с его массивными стропилами, бочками, установленными в три яруса, чугунными подставками и просмоленными канатами превратился в ревущую ловушку, лишенную ориентиров пространства; оставалось лишь движение, целью которого было исключительно выживание. В отличие от победы, акт сохранения жизни не требует эстетической составляющей.

Я находился в непосредственной близости от Молаха. Его палка ударялась о чужие доспехи с той же размеренной четкостью, с какой он бил по столбу на рассвете. Этот ритм служил для меня опорой — подобно барабанному такту, предотвращающему панику. В нем ощущался профессионализм старого воина: бой воспринимался не как вспышка страсти, а как рутинная работа, выполняемая спокойно и последовательно.

Тёмный посох Молаха, толщиной в ладонь и с медным набалдашником, работал безжалостно: короткие удары ложились точно в уязвимые места — в стыки доспехов, по горлу, по коленям. В общем шуме битвы каждый удар сливался с общим гулом, однако я фиксировал именно его ритм, который служил метрономом и не позволял мне терять концентрацию. В этот момент пришло осознание: я научился сражаться по-настоящему — не как герой легенд, а как практик умеющий удерживать позицию, контролировать дыхание и защищать левый фланг. Эти четыре секунды ясности стали кратким островком спокойствия, за который пришлось заплатить высокую цену, поскольку в этом мире покой всегда предоставляется взаймы.

Затем я направился к кладовой. Вырвавшись из толчеи в боковой проход — ведь найти и забрать журнал было моей основной целью, которую невозможно отменить ни дымом, ни криками, — я обнаружил коридор и саму кладовую пустыми. Журнал находился именно там, где указал Сотэ: под последним рядом бочек. Тонкий в коричневой коже с едва заметным тиснением торгового дома был мягким и потертым по углам. Я листал его левой рукой, придерживаясь правой за стену; страницы были тонкими, желтоватыми и густо заполненными датами, именами и числами. В этих строках фиксировалась чужая жизнь, однако меня интересовали лишь конкретные сведения. Я подхватил журнал левой рукой и уже поворачивался к выходу, когда всё и случилось.

Удар пришелся прямо в спину, под лопатку... Я даже не сразу понял, что произошло — сначала была лишь странная пустота, будто кто-то просто толкнул меня. Но когда ноги подогнулись и пол ударил по лицу вместе с кровью и пылью из носа, пришла такая острая, белая боль, что дыхание перехватило.

Я лежал на боку. Надо мной стоял Серис Дрот — вообще спокойный, как будто просто дела по дому делает. Он спокойно протирал меч о плащ и всё ещё ухмылялся: улыбка у него всегда таяла последней. Меч был тонкий, прямой, с каким-то тёмно-зелёным налётом на кромке — это не кровь была, а яд. В этом мире по цвету сразу понятно, что за отрава, как в моём прошлом было видно баги по светящемуся экрану.

— Ты хороший парень, бретон, — тихо и даже как-то ласково выдал он тем же голосом, которым когда-то на набережной радовался нашей работе вместе. — Честный. Такие ребята рушат всю систему. Реально всё ломают. Журнал я заберу. Тебе повезло, что я добрый: ты уже труп, а мёртвых я не трогаю.

Я попытался хоть что-то сказать, но из горла ничего не вышло — только боль и кровь мешали говорить

— Да замолчи ты, — отрезал Серис без всякой злости, просто деловито, и это пугало сильнее любой угрозы. — В твоём положении лучше вообще не болтать. Я ухожу. А ты

Я слышал его удаляющиеся шаги... А в голове, сквозь эту жуткую боль, сами собой начали всплывать пугающие мысли о том, что вот, собственно, и всё. Конец пути. Яд внутри меня буквально горел, превращаясь в тяжелую тьму, и я отчаянно пытался удержаться в сознании... Мне пришлось доползти до стены и боль была единственной вещью, которую я мог контролировать сам. Коридор казался бесконечным, пока я не увидел это... Огонь охватил склад, и всё вокруг превратилось в рыжую муть из дыма и пламени.

Я видел Бьорна — он стоял там как стена между нами и этим кошмаром. Он просто не умел отступать, он всегда шел вперед против всего мира

Перед Бьорном предстал массивный воин в чешуйчатых доспехах, вооруженный широким клинком, предназначенным для рубящих ударов. В багряных отблесках оружие казалось естественным продолжением его непоколебимой руки.

Бьорн не дрогнул перед противником. Позже я неоднократно размышлял о причинах его стойкости и пришел к выводу: он был лишен способности к отступлению. Всю свою жизнь он посвятил практике наступления — на страхи, ожидания и сами предания, стремясь доказать свое мужество. В решающий момент он шагнул вперед, закрывая собой тех, кто не успевал среагировать. Его меч — широкий, прямой клинок с простой гардой и рукоятью оплетённый шнуром из оленьей кожи — первым достиг цели. Но противник легко отразил удар и сделал всего один ответный и его оружие поразило Бьорна безошибочно в уязвимое место на стыке доспеха. На мгновение Бьорн замер, словно пытаясь осознать происходящее или надеясь на возможность изменить ход событий.

Бьорн обернулся, ища в дыму хоть чейто взгляд. Наши глаза встретились — и меня прошиб озноб: в его взгляде было лишь тихое облегчение человека, который наконец совершил невозможное. Губы беззвучно дрогнули. Он рухнул — и в тот же миг перестал быть частью этого мира. Тишина ударила сильнее любой раны. Осталась лишь его последняя сага, написанная этим падением.

— Идём, — голос Молаха прозвучал как приговор, и его тяжелая рука вцепилась в мое плечо, увлекая вперед. Я едва помню путь наружу, осознавая только то, что сжимал журнал одной рукой, а другой цеплялся за пояс товарища. В этом жесте не было стыда — в этом мире ужас вытеснил всё остальное, и я боялся, что моя очередь чувствовать вину еще никогда не настанет. Я помню лишь обрывки: тяжелые руки орка, которые держали меня; ровный, пугающий голос Молаха; холодную воду под мостом и огни Балморы, плывущие вдалеке как чужое утешение. Они напоминали мне о том, что я всё еще здесь, в мире без возможности все исправить или начать заново.

Помню дверь Кая Косайдеса — обшарпанную, с потёртой медной ручкой. Она открывалась не сразу. Я не мог выдавить ни слова: не осталось слов, только жар и боль

Кай принял меня, и я рухнул в его руки, чувствуя, как сознание ускользает в теплую пустоту. Но самое страшное началось потом: перед глазами посыпались обрывки другого мира — Петербург с мокрым асфальтом и той самой аркой у подъезда. Это «так же» было невыносимо болезненным, потому что там жизнь продолжалась без меня. Я видел маму у окна, чувствовал ее шепот: «Зайди поесть...», но между нами выросла глухая стена из тканей миров. Я стучал в нее отчаянно, но тишина была такой абсолютной и холодной, что это пугало больше любой физической боли.

Анна протягивает руку, хочет что-то сказать. Пальцы растворяются в воздухе, едва я пытаюсь их коснуться. Я тянулся к ним, хватал пустоту, шептал: «Подождите, я сейчас…» — но они были дальше, чем когда-либо, потому что границу между мирами не пересекают ни крики, ни письма, ни память.

Потом пришла тишина. И в ней я понял то, что знал и раньше, но теперь понял телом, как понимают голод: они не могут мне помочь. Они в другом мире. Память — не канат, чтобы вытащить. Она — зеркало: только показывает то, чего больше нет, и не даёт отвести взгляд. Я застонал, вцепился пальцами в грубую ткань одеяла. Одеяло было не моё, комната — не моя, потолок — чужой: тёмные балки, мерцание лампы, запах зелий и остывшего воска.

Жар отходил медленной волной, обнажая боль — рваную, глубокую, живую. И именно её живость была доказательством, что я всё ещё здесь. В этом мире, где не бывает сохранений, мне, Кайлену, бретону, клерку, переучивающемуся на бойца, впервые не было жалко себя. Здесь просто держали человека на этой стороне. И этого было достаточно, чтобы дожить до утра.

Лампа у двери горела тускло, с нагаром. Пламя было маленьким и ровным, не дрожало: в комнате не было сквозняка, не было ветра, не было ничего, что могло бы его погасить. И от этой ровной неподвижности вдруг стало ясно: утро придёт, и я его дождусь. В мире без шансов на возврат есть кое-что, что держит крепче любых надежд: тебя держат другие. Пока тебя держат, ты держишься сам.

И от этого тихого, без слов и обещаний присутствия мне впервые захотелось не вернуться — остаться. От этого «остаться» стало больно, и от боли — светло. Я закрыл глаза и уснул. Сон был без сновидений. И в этом отсутствии видений было своё тихое милосердие.