Морровинд. Последний шанс

Сергей Сериков

Морровинд. Последний шанс

Глава 1. Трюм.

Атмосфера в трюме была пропитана тяжелыми ароматами смолы, человеческого пота и сырой древесины; многослойные запахи смешивались с густой, липкой вонью застоявшегося воздуха, характерной для непроветриваемого пространства судна. Сквозь щели в палубе проникал холодный внешний воздух, контрастирующий с теплым и плотным внутренним пространством помещения. Находясь в положении лежа на спине, я ощущал влажный пол, от которого вода пропитывала одежду и кожу. В состоянии полудремы я попытался коснуться лица рукой и осознал: мои конечности стали чужими — пальцы оказались тоньше, ладонь суше, а кожа на запястье правой руки гладкая, без мозоли от мыши. Спустя несколько секунд пришло осознание того, что мое прежнее тело более не принадлежит мне.

Данный факт вызвал у меня спокойную реакцию; он воспринимался как объективная запись в журнале событий: «тело отсутствует, ожидается новое». Мой профессиональный опыт программиста позволил классифицировать ситуацию как системное исключение, предотвратив паническую реакцию. Я сосредоточился на окружающих звуках: скрип такелажа сверху напоминал медленные движения старика в постели, а мерные колебания судна напоминали качку лодки на мелководье. В дополнение к этим звукам отчетливо слышалось чужое дыхание — близкое и размеренное.

Я оставался неподвижным, анализируя ситуацию. Первичная реакция при осознании смены тела вызывала нерешительность в каждом движении. Мои знания ограничивались фактами: трюм, тьма, новое тело, специфические запахи и далекие воспоминания о сером рассвете над Невой, дожде за окном офиса и мониторе с незавершенным кодом. Эти воспоминания обладали предельной четкостью, однако они относились к иной реальности, где существовал Алексей Воронов — человек, ожидавший завершения процесса развертывания системы. Те полчаса ожидания превратились в бесконечность, за которой последовало пробуждение на борту безымянного корабля без возможности идентифицировать себя перед окружающими.

Дыхание рядом изменилось и стало прерывистым, сопровождаясь осторожными движениями в трюме. Затем раздался низкий хриплый голос с оттенком скрытой угрозы — мягкость хищника, предлагающего помощь перед совершением действий.

— Кайлен, просыпайся. Кажется, мы прибыли в Сейда Нин. Ты жив?

Я сохранял молчание не из-за невозможности ответить, а потому что имя «Кайлен» отозвалось во мне с предельной ясностью. Я осознал, что это имя теперь является моей основной идентичностью, превосходящей прошлое Алексея Воронова. Голос повторил обращение более тихо:

— Кайлен. Не спи. Пристань через час; если не выйдешь на палубу сам, ты останешься в трюме до обратного рейса, который означает рабство в Садрилите. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я. Мой голос прозвучал чуждо: тихим и ровным с гортанным оттенком, словно этот язык был моей истинной речью, которую я наконец обрел.

— Ну вот, — голос облегчённо выдохнул. — Лежал неделю как мёртвый. Я уж думал, не выкарабкаешься.

Я сел, опираясь на локоть, и трюм качнулся, и тьма качнулась вместе с ним, и на секунду меня затошнило — не от качки, а от запаха, который навалился всей своей тяжестью: смола, моча, прокисшее вино, чья-то давняя рвота на дне трюма, и ещё что-то, чему я не мог подобрать названия, но что узнавал телом, не разумом, — вонь медленного умирания, которая бывает только там, где людей держат впритык друг к другу неделями.

— Кто ты? — спросил я.

— Джи'дар, — голос произнёс это без паузы, как будто представлялся уже в сотый раз. — Из Сеншала. Хаджит. Тебя сбросили в этот трюм неделю назад, может, больше — дни здесь идут однообразно, солнца не видно. Сначала ты бормотал что-то про Питер, про какой-то код, про мать в Пскове. Я думал, ты из контуженных, каких везут с пограничья. Потом затих. Я пытался влить в тебя воды, два раза в день, по чуть-чуть. Думал, не выживешь. А ты вот — открыл глаза, и тебя зовут Кайлен, и ты слышишь меня, и я рад, что не зря тратил воду на тебя.

Я молчал. Имя Кайлен он сказал, как само собой разумеющееся, и я не помнил, чтобы называл его ему, — но, видимо, бредил вслух, и хаджит подхватил то, что уцелело в горячке. Я хотел сказать ему, что я не Кайлен, что я Алексей, что у меня в Питере остался недописанный билд и кот у бывшей жены, и что мать, наверное, уже неделю не может дозвониться, — но слова не шли. Они складывались в голове, как складывались строки кода, и где-то на уровне рта ломались, потому что ртом теперь владел Кайлен, и Кайлен не знал ни Питера, ни кота, ни матери, ни билда. Я понял это и сжал ладонь в кулак, и чужая ладонь послушалась, и кулак был лёгким, как у мальчишки, а не у тридцатидвухлетнего мужчины.

— Ты как, держишься? — спросил Джи'дар.

— Держусь, — ответил я, и это была первая ложь, которую я сказал в этом мире.

Где-то наверху, над нашими головами, загрохотали башмаками — кто-то тяжёлый, в сапогах с подковами, прошёл по палубе, и палуба ответила гулом, и под нами, в трюме, задрожали доски. Потом раздался голос, рявкающий, казённый, имперский, из тех, что привыкли отдавать приказы и не ждать, что их переспросят:

— Подъём! Через четверть часа — выход на берег. Кто опоздает — будет отправлен в другое место без права обжалования.

— Слышал? — Джи'дар тронул меня за плечо, и рука у него была тёплая, сухая, и пальцы — тонкие, как у музыканта, и когти на концах царапнули мне по коже легко, без умысла. — Вставай. Я помогу.

— Помоги, — сказал я, хаджит подхватил меня под локоть, и поднял, я встал, качнувшись на чужих ногах.

Трюм открылся предо мной: темное пространство с пятном света в люке наверху. В этот момент пришло осознание реальности происходящего. Сны не обладают столь отчетливым запахом, они не дают тактильных ощущений от чужих рук и когтей, и они не обращаются к человеку именем, которое кажется более близким, чем собственное имя из прошлой жизни. Это не было сном. Это была действительность, из которой невозможно выбраться.

Глава 2. Трап и солнце

Через четверть часа Джи'дар вывел меня к трапу, и я поднимался после него, цепляясь ошеломлённо чужими руками за мокрые перекладины, и каждая перекладина отдавала в ладонь холод дерева отполированной поверхностью, за которую держались сотни людей до меня, и я был одним из сотен, и это была сейчас единственная мысль, которая у меня держалась в голове, пока тьма над люком становилась всё светлее и светлее и наконец не превратилась в белое, ослепляющее пятно неба, в которое я вынырнул, как ныряют из-под воды, задыхаясь, глотая воздух, не успев сообразить, что это за воздух, — солёный, тёплый, с горечью водорослей и запахом гниющей рыбы, и под всем этим — что-то ещё, кислое, смолистое, как будто солнце само по себе пахло кипящей смолой и прокалённым камнем.

Я стоял на палубе, щурился и не мог открыть глаза. Свет резал и я поднял руку, чтобы закрыть лицо, и ладонь была тоньше, чем я ожидал, и запястье — тоньше, и я снова — в который раз — отметил это, как отмечают в логах новую аномалию: тело лёгкое, тело не моё, тело — инструмент, к которому нужно привыкнуть, как привыкают к новой клавиатуре, на которой первые дни путаешь раскладку. Джи'дар встал рядом, и его силуэт на фоне белого неба был отчётлив: невысокий, жилистый, в длинной полосатой рубахе, перехваченной у пояса витым шнуром, и морда у него была — я разглядел, когда глаза немного привыкли — узкая, кошачья, с рыжим мехом, выгоревшим на солнце, и глаза — янтарные, с вертикальными зрачками и в этих глазах была та же мягкость, что и в голосе: мягкость хищника, который точно знает, кто перед ним, и точно знает, что с ним можно сделать, но пока не делает.

— Не смотри прямо на солнце, — сказал он тихо. — Ослепнешь. Здесь солнце не шутит.

— Я знаю, — сказал я, и не знал. Я не знал ничего. Я стоял на палубе имперского корабля с именем, которое не моё, в теле, которое не моё, в одежде из грубой ткани, которая не моя, и передо мной, за бортом, лежал город — если это можно назвать городом, — и я узнал его, как узнают по фотографии место, где никогда не бывал, и узнал с такой физической точностью, что на секунду меня затопило странное, почти благодарное чувство: я знаю, где я. Я знаю, как называется этот город. Я знаю, кто стоит вон там, у пирса, в имперском доспехе. Я знаю, что мне нужно делать дальше.

Это чувство я знал слишком хорошо. Я узнал его сразу — узнал по прошлой жизни, по опыту разработчика, который слишком рано решает, что понял чужой код, и потом платит за это часовым отладчиком. Это чувство «я знаю» — самое опасное, что есть в этом мире. Я стоял на палубе, щурился и думал: я знаю, где я. Я знаю, что это — Сейда Нин. Я знаю, что меня ждёт вон тот имперец у пирса, и знаю, как его зовут, и знаю, что он спросит. И я знаю, что из этого знания не выйдет ничего хорошего, потому что реальность никогда не совпадает с картинкой, и картинки не пахнут, и картинки не дают хаджита с янтарными глазами.

— Кайлен, — Джи'дар тронул меня за локоть. — Мы выходим. Я — первым, ты — за мной. Не разговаривай. Не здоровайся. Не задавай вопросов. Здесь не любят, когда задают вопросы.

— Почему? — спросил я, и тут же понял, что вопросом нарушил его правило.

— Потому что тот, кто задаёт вопросы, — ответил Джи'дар, — признаётся, что не знает. А не знать здесь — значит быть жертвой. Запомни это. Ты мне был дорог неделю, пока я поил тебя водой. Будь дорог мне ещё день, и не дай им увидеть, что ты чего-то не знаешь.

Я кивнул. Джи'дар двинулся к трапу, что спускался с борта на пирс, — и двинулся мягко, бесшумно, как кошка, как будто всю жизнь ходил по чужим палубам и знал каждую щель, каждый выступ, каждый канат, за который можно ухватиться. Я шёл за ним, держась за борт, и ноги подкашивались, и колени не слушались, и каждый шаг отзывался в животе тошнотой, — тошнотой не от качки, а от света, от запахов, от невероятного, не помещающегося в голове изобилия реальности: я видел, я слышал, я обонял, я чувствовал кожей сразу всё, чего в жизни никогда не чувствовал. Ветер с воды. Соль на губах. Жара солнца на темени, проходящая сквозь тонкие волосы и отдающая в череп тупым, тяжёлым теплом, как будто внутри головы кто-то положил нагретый камень. И под всем этим, на дне всего этого, — мерное, глубокое, тёплое: сам мир, который дышал, как дышит живое, и я был в нём, и он меня держал, как держит большая ладонь маленькую руку.

Пирс встретил меня скрипучими досками, горячими под ногами, и запахом копчёной рыбы от лотка, что стоял у сходен, и голосом имперца, который не смотрел на нас, а смотрел сквозь, как смотрят на доски пирса, и я прошёл мимо него, и он не остановил меня.

Джи'дар шёл впереди, не оглядываясь. Он шёл к берегу, к городу, к рынку, к чему-то, что было ему известно. На полпути по пирсу он чуть повернул голову — не ко мне, а в сторону, — и я уловил в этом повороте короткое, быстрое: прощай. И я понял, что больше не увижу его, и что это правильно, и что в этом мире не держатся за тех, кто неделю поил тебя водой, и что благодарить его сейчас — значило бы выдать нас обоих, и что он знает это лучше меня, и он уже простился, и я только кивнул, в спину ему, и он не видел, и это было всё, что я мог ему дать.

Я находился на пирсе, созерцая Сейд Нин. Передо мной простиралась бухта — выжженная, пыльная и яркая; среди холмов виднелись невзрачные строения с элементами провинциальной имперской архитектуры, которые поднимались вверх подобно наростам на старом дереве. На пирсе застыл офицер империи в ожидании моего приближения.

Мир — первый раз — выглядел как игра. И первый раз — не был ею. Потому что игры не пахнут прокисшим пивом и нагретым камнем, и игры не имеют над головой такого солнца, и в играх хаджиты не прощаются молча, чтобы не выдать того, кто был им дорог неделю. Я стоял на пирсе и думал: я знаю, где я. Я знаю, что это — Сейда Нин. Я знаю, что вон тот имперец — Селлус Гравий. Я знаю, что он спросит меня, как меня зовут. И я знаю, что я ему отвечу.

Глава 3. Имя

Селлус Гравий стоял у сходней с пергаментным журналом в руке, и я шёл к нему, и каждый шаг давался мне труднее предыдущего, не потому что ноги не слушались, — ноги уже слушались, — а потому что с каждым шагом ко мне возвращалось привычное, профессиональное, выученное за годы работы: я анализировал. Я отмечал рост — выше меня на полголовы, в имперском доспехе, который сидел на нём, как сидят только ношеные вещи, — потёртый на локтях, залоснившийся на плечах, с застёжкой у ворота, что поблёскивала медью в солнечном свете. Я отмечал лицо — узкое, обветренное, с шрамом на скуле, какой бывает от ножа, а не от меча, и с глазами серыми, водянистыми, какие бывают у тех, кто рано встаёт и поздно ложится, и кто долго смотрит в бумаги при свече. Я внимательно разглядывал его руки: ладони были квадратной формы, пальцы короткие. На среднем пальце красовалось кольцо с печатью, потемневшее от времени. Металл не походил ни на серебро, ни на золото — какой-то незнакомый мне сплав. Такого кольца у меня никогда не было.

И я отмечал запах — запах кедрового масла, и под ним — пот, и под ним — кожа доспеха, и под ним — ещё что-то, чему я не мог подобрать названия, и что было у этого человека своим, ни на что не похожим, как бывает свой запах у старого оружия, которым пользовались часто и берегли плохо.

— Имя? — спросил он, не здороваясь, не поднимая глаз от журнала.

Я остановился в двух шагах от него, и язык мой не повернулся. Не от страха, — от того, что я вдруг понял: это будет первое, что я отдам этому миру. Не тело, — тело уже отдано, и не мной. Неделю бреда в трюме — это уже было. А вот это — имя, которое я сейчас произнесу, — это будет первое, что я выберу сам, и выбирать надо было быстро, потому что Селлус Гравий поднял на меня глаза, и в этих серых водянистых глазах не было ни жалости, ни любопытства, а было только ожидание, какое бывает у чиновника, у которого в очереди ещё сорок человек, и каждый должен сказать своё имя, и каждому он должен вписать это имя в журнал, и каждому он должен сказать «свободен», и это — работа, и её надо делать, и она не должна занимать больше тридцати секунд на каждого.

— Алексей, — попробовал я, и язык не пошёл, и губы не сложились, и я услышал, что из горла моего вышел только невнятный хрип.

Селлус Гравий поднял бровь. Не высоко — на полсантиметра. Но я увидел в этом жесте всё, что он не сказал, и всё, что он думал: «Контуженный. Их везут много. Прощать или нет — решать мне». И я решил не быть контуженным.

— Лёша, — попробовал я снова, и снова — не пошло, и я услышал, как слово рассыпалось у меня во рту, как рассыпается в пальцах сухой песок.

— Раса? — спросил Селлус Гравий, не дрогнув ни одним мускулом лица. — Бретон?

— Бретон, — ответил я, и слово вышло легко, и Селлус Гравий записал, и перо заскрипело по пергаменту, и этот скрип был мне знаком, как знак, что я уже не в игре, и что в этом мире записи остаются, и что в этом мире меня уже записали, и что теперь я есть, — Кайлен, бретон, освобождён по приказу имперской канцелярии.

Имя «Кайлен» я произнёс третьим, после двух неудачных попыток, и оно вышло само, как выходит само слово на родном языке, когда чужие слова не идут, и я понял, что носить его мне — до конца, какой бы длины он ни был. Селлус Гравий записал его в журнал, поставил точку, посмотрел на меня снова, на секунду дольше, чем следовало, и в этом взгляде мелькнуло чтото едва уловимое — короткая, нечитаемая оценка: ты мне интересен или нет, ты мне полезен или нет, ты мне опасен или нет, и в итоге — нет, не интересен, не полезен, не опасен, и он двинулся дальше.

— Освобождён, — сказал он, закрывая журнал. — С сегодняшнего дня ты свободен. Свободен — значит, ты не раб, не каторжник и не арестант. Свободен — не значит, что ты гражданин. Гражданин — это те, кто платит подати и имеет землю. У тебя нет ни того, ни другого. У тебя есть только то, что я тебе сейчас дам. Возьмёшь — и ступай в Канцелярию, к Каю Косайдесу. Не найдёшь его — ступай в Балмору. Дорога длинная пойдёшь — сам увидишь.

— Да, Селлус, — сказал я, и он обернулся, и в его лице я увидел короткое, ничтожное удивление, что я назвал его по имени, — а я назвал, потому что узнал, и узнал неправильно, и не подумал, что он мог не представить, и не подумал, что в этом мире люди не читают мыслей, и не подумал, что я уже выдал себя. Селлус Гравий был профессионалом, и он увидел, и он запомнил, и я увидел, что он запомнил, и в этот момент между нами пролегла первая тонкая, незримая, но необратимая черта, что отделила меня от тех, кто сошёл с корабля безымянными.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спросил он, и голос его не изменился, и я не мог понять, плохо это или хорошо.

— Слышал в трюме, — сказал я, и это была вторая ложь, и она вышла так же легко, как и имя «Кайлен», и я отметил это с холодной тревогой: я умею лгать в этом теле. Ложь идёт.

Селлус Гравий некоторое время хранил молчание. Затем он повернулся к ларцу у стены пирса, открыл крышку и извлек рубаху из грубой темной ткани с короткими рукавами, после чего передал ее мне.

— Надень это, — произнес он, протягивая нож. Оружие имело короткий прямой клинок в простых деревянных ножнах, обтянутых кожей; рукоять была обмотана черной бечевкой. В руке оно ощущалось не как оружие, а как обычный инструмент, подобно гаечному ключу или отвертке.

— Это не оружие, — заметил Селлус Гравий, словно предугадав мои мысли. — Это рабочий инструмент: для разделки рыбы, разрезания ремней или заточки кола. Лишь в крайнем случае он служит для убийства. Запомни это: тот, кто прежде всего воспринимает нож как оружие, первым становится его жертвой.

Я кивнул в ответ на его краткое, деловое движение. Селлус повернулся к очередному претенденту — высокому и сутулому норду с обветренным лицом. Я уже был включен в их систему: стоя перед ним с рубахой и ножом, я осознавал необходимость поиска Канцелярии, Кая Косайдеса и пути в Балмору. Несмотря на отсутствие четких ориентиров, я понимал, что справлюсь с этой задачей.

— Эй, — окликнул меня Селлус Гравий. — Передвинь тот сундук к стене. Он слишком тяжелый для одного человека.

Я подошел к массивному изделии из темного дерева с медными углами и печатью Канцелярии на крышке. Приложив значительные усилия, я сумел немного сдвинуть его. Это осознание напомнило мне о том, что возможности моего нынешнего тела ограничены; мне предстояло привыкнуть к нему так же, как к несовершенному инструменту — понимая его пределы и не требуя невозможного.

Завершив задачу, я увидел лишь краткий кивок Селлуса Гравия вместо слов благодарности. Стало ясно, что в этом месте принято выражать признательность исключительно через жесты, которые необходимо изучать так же тщательно, как программный код. Этот невербальный язык стал для меня приоритетной задачей обучения.

Глава 4. Канцелярия и Селлус Гравий

Здание канцелярии Сейда Нин представляло собой массивную конструкцию из теплого серого камня, уложенного методом сухой кладки — архитектурное решение, характерное для раннего средневековья. Если ранее подобные сооружения оставались лишь статичными иллюстрациями в исторических учебниках, то теперь их материальность ощущалась физически: шершавая поверхность камня источала тепло и аромат нагретой пыли. Прикосновение к стене у входа передавало накопленное за день тепло, вызывая почти инстинктивное ощущение связи с реальностью окружающего мира.

Внутреннее пространство канцелярии отличалось прохладой. Каменный пол отражал пыльные лучи света из трех окон южной стены. В этой атмосфере отчетливо ощущались три звука: шорох пергамента, скрип половицы и отдаленный крик чайки. Окружающее пространство было пропитано специфическим ароматом — смесью старой бумаги, пыли, кедрового масла, воска и кожи с едва уловимой горьковатой ноткой лекарственных средств. Я осознал, что у канцелярии присутствует характерный аромат — специфический запах офиса, серверной или лаборатории. Это запах рабочего пространства, где люди ежедневно выполняют рутинные задачи, и в котором пот, воск, масло и бумага сливаются в единую ноту, становясь неотъемлемой частью личности человека, подобно его имени.

Селлус Гравий находился за массивным столом из темного дерева, заваленным пергаментами с различными печатями различных цветов. Наличие этих различий воспринималось как систематизация данных о сложности окружающего мира. За спиной Селлуса на встроенной полке располагались кожаные доспехи — нагрудник и поножи со следами эксплуатации и регулярного ухода, что указывало на их практическое использование в повседневной деятельности. Интерьер помещения напоминал скорее казарму, адаптированную под нужды конторы.

— Сядь, — произнес Селлус Гравий, не отрываясь от работы.

Приняв положение на каменной скамье, я ощутил холод поверхности и выпрямился после замечания сотрудника о необходимости соблюдения правильной осанки во избежание ошибочного диагноза и последующего помещения в лазарет с соответствующим режимом питания.

После завершения записи Селлус Гравий предложил подойти к столу. Он предъявил пакет, обернутый в плотную серую холстину и скрепленный сургучной печатью с имперской литерой, а также грубый железный ключ значительного веса. В завершение передачи документов он добавил кожаный мешочек, содержимое которого издало характерный металлический звук, указывающий на наличие денежных средств.

— Пятьдесят драхм, — сообщил он. — Этих средств достаточно для поездки до Балморы и обеспечения базовых потребностей на неделю. Избегайте лишних расходов на вино, женщин или азартные игры. Также крайне важно не давать в долг.

— Понял вас, — ответил я. Это была уже третья ложь за пять минут: фактически ситуация оставалась для меня туманной. Селлус Гравий осознавал это, как и я знал о его осведомленности; мы оба придерживались формальных правил диалога. Я скрывал свое незнание, а он — свои цели, которые мне было невозможно разгадать.

— Вам необходимо найти Кая Косайдеса в Сейда Нин, — продолжал Селлус Гравий ровным, официальным тоном. — Кай является мастером-наставником; однако не используйте этот титул при личной встрече, так как он относится к нему с неодобрением. Он примет вас, заберет пакет и даст дальнейшие инструкции. В случае отсутствия Кая в данном месте, направляйтесь непосредственно в Балмору к Гильдии Бойцов для получения информации. Не оставайтесь в Сейда Нин на долго. Здесь, — он сделал паузу, и в его голосе промелькнула едва заметная живая эмоция, — это место не предназначено для длительного пребывания.

— Какова причина? — осведомился я. Селлус Гравий ответил коротким взглядом, аналогичным тому, что он бросал на пирсе. Я осознал излишнюю прямолинейность своего вопроса и заметил, как он внес в журнал запись рядом с моим именем — сведения, которые не предназначались для моего ознакомления и оставались мне недоступными.

— Это обусловлено внутренними причинами, — ответил он. — Однако я укажу одну из них: в Сейда Нин находится человек по имени Эдди Твилл. Избегайте любого контакта с ним; его личность обманчива. Если он обратится к вам, сохраняйте молчание и слушайте. В случае предложения какой-либо помощи или сделки — категорически отказывайтесь. Запомните имя: Эдди Твилл.

— Эдди Твилл, — повторил я. Селлус Гравий кивнул в знак того, что предоставленная информация является исчерпывающей. Помимо пакета, ключа, пятидесяти драхм и казённой рубашки он не сообщил никаких дополнительных данных.

Я собрал все вещи: пакет, ключ, мешочек и рубашку. Селлус Гравий открыл дверь; между нами не было ни жестов прощания, ни слов благодарности — лишь формальная, лишенная глубокого смысла встреча. Тем не менее оба мы понимали неизбежность будущих встреч. Я вышел на улицу Сейда Нин. Солнечный свет заставил меня на мгновение прикрыть глаза, и в этот миг в памяти всплыли образы Питера, матери, которая, вероятно, уже неделю пыталась связаться со мной, недописанный билд и кот моей бывшей жены. Все эти воспоминания казались бесконечно далекими, почти нереальными.

Я замер на пороге Канцелярии. Передо мной предстал Сейда Нин — серый, ветреный и чужой город. Каждый переулок вызывал одновременно любопытство и тревогу; я не знал маршрута и того, что скрывается за следующим поворотом. В этой неопределенности заключалась суть этого мира и моего положения в нем. Следовательно, каждый шаг вперед представлялся не просто перемещением, а окончательным решением. Я сделал этот шаг.

Глава 5. Эдди Твилл: первая ложь

Эдди Твилл стоял у столба, поддерживающего навес над входом в канцелярскую лавку, как будто ждал меня, и, может быть, действительно ждал, — я не знал и не мог знать, и подошёл к нему, потому что дорога в Балмору шла через этот навес, и обойти его было нельзя, и я думал: «Не связывайся с ним», — и я не связывался, я просто шёл, и он стоял, а я не мог не пройти мимо. Он был одет в длинный, тёмный, прекрасно скроенный кафтан, какой носят торговцы, — кафтан был перехвачен витым поясом, и на поясе висел кошель из тонкой, выделанной кожи, и я отметил, что кошель — пустой, и что это — неправильно, и что у торговцев кошель не бывает пустым в середине дня, и что у Эдди Твилла, видимо, были на это свои причины. Лицо у него было тонкое, смуглое, с короткой чёрной бородкой, подстриженной по моде, какую я видел в иллюстрациях к итальянским хроникам пятнадцатого века, и глаза у него были тёмные, и в тёмных глазах — лёгкая, нечитаемая насмешка, как будто он давно уже ничего не принимал всерьёз, и я ему тоже не казался серьёзным.