Сплошное недоразумение

— Да. Это очень важно.

Мы замолкаем. Смотрим друг на друга. И думаем, скорее всего, об одном и том же: он подходит под описание…

И тут он выдаёт то, что выбивает меня из колеи:

— Ну да. Теперь всё понятно. Я точно не подхожу.

— Почему?! — вопрос вылетает раньше, чем я успеваю подумать.

Он улыбается — открыто, искренне, с лёгкой хрипотцой в голосе:

— Вот ты и попалась, малая.

Пауза. Глаза — тёплые, почти лукавые.

— Вот и я хочу понять… почему? Расскажешь?

Я замираю. Потому что он не отрицает. Он ловит. И в этой ловушке — не хитрость. А доверие. Он даёт мне шанс сказать: «Ты слишком стар. Слишком успешен. Слишком настоящий» — и уйти. Или… остаться.

— А теперь моя очередь, — говорю я, потому что не знаю, что ответить на его вопрос. Правда не знаю. «Возраст» звучит всё больше как отговорка. Как щит, за которым я прячусь от того, что уже начинаю чувствовать.

— Ну давай, — кивает он. — Можно несколько. Я и так получил достаточно информации из одного вопроса.

— Вы… изменяли жене?

— Нет. Я однолюб. И свой выбор предавать не стану.

— Почему нет детей? Не хотели?

— Хотел. Очень. Но не получилось. По анализам — проблем не было. Предлагал усыновление. Она отказалась. Сказала, что не сможет полюбить «чужого» ребёнка.

— А вы бы полюбили?

— Конечно. Родители — не те, кто родил. А те, кто воспитал.

Он делает паузу, почти шепчет:

— Меня тоже усыновили. У меня — прекрасные родители. Они любят меня. Я — их.

— Животных любите?

— Люблю. У родителей всегда были коты. С женой не завели — у неё аллергия. Сейчас никого нет: дома бываю редко, а домашние животные требуют внимания. Настоящего.

Я смотрю на него и думаю: он слишком… цельный.

— Михаил, вы какой-то чересчур идеальный. Расскажите пять своих плохих привычек. Или черт, которые — ну, в общем — не совсем позитивные.

Он усмехается — сухо, без пафоса:

— Ну… Я трудоголик. Не дружу с алкоголем: если выпью много — становлюсь буйным. Поэтому стараюсь не пить совсем. Курю. Иногда. Когда нервы на пределе. Матерюсь. Часто. Филигранно. Но только в мужских компаниях — при девушках стараюсь держаться. И… не мою посуду сразу после еды. Гречку потом приходится отскребать от кастрюли — даже после посудомойки.

Я сижу и не пойму: он врёт? Или просто не договаривает? Потому что если всё это правда — почему он один?

И тут снова сменяется песня. Звучит Vanessa Paradis — «Joe le taxi». Опять из моего плейлиста. Точно. Это уже не совпадение.

— Откуда вы достали мой плейлист?

— ВКонтакте. У тебя страница открытая.

— Вы мне сегодня хоть раз соврали?

— Нет. — Он смотрит прямо. — Для меня враньё — как предательство. Зачем? Я же говорил: хочу, чтобы мы узнали друг друга без масок.

И в этот момент звонит его телефон. Лежит на столе, экраном вверх. На заставке — девушка. Молодая, смеющаяся.

Подпись: Любимая

Сердце замирает. Он смотрит на экран. Потом — на меня. Потом — снова на экран.

— Это не мой, — говорит растерянно.

— Да-да, конечно… — выдыхаю я, резко вскакивая. — А как красиво врал! Филигранно!

Пытаюсь выбежать, но путаюсь в пледе и в его чудовищно больших тапках. Почти падаю.

— София, стой! Это не мой телефон! Это недоразумение!

Я не слушаю. Вырываюсь в коридор. Клуб пуст. Персонал разошёлся. Только тишина и эхо моих шагов. Нужно забрать сумку, куртку, переобуться — и уйти. Быстро. Пока не стало ещё больнее.

Он идёт за мной, не отстаёт:

— София, поверь! Я, кажется, знаю, чей это телефон. Пожалуйста…

Я резко оборачиваюсь.

— И чей же?

— Андрюхи. Охранника. Я, по ходу, перепутал на столе. Он ещё тут. Пошли — на месте проверим.

Терять уже нечего. Иду.

Заходим. Андрюха сидит, пересматривает записи с камер. Телефон — на столе, рядом с его кружкой.

Михаил протягивает:

— Андрюх, кажется, твой телефон по ошибке взял. Тебе жена звонила.

Тот берёт, разблокирует — легко, по лицу. Михаил берёт свой — тоже разблокирует. Экран чист: ни звонков, ни сообщений.

— Андрей, — прошу я, — перезвоните жене. Она же не просто так звонит в такое время…

— Набери, — подтверждает Михаил.

Он кивает, набирает.

— Катюш, звонила? Почему не спишь?

Тихий, дрожащий женский голос из динамика:

— Андрюш… кажется, начались схватки. Я рожаю. Мне страшно…

Андрей на секунду замирает. Потом — мягко, почти шёпотом:

— Котёнок, ты только не нервничай. Вызывай скорую. Я через час освобожусь и приеду. Сумка же собрана? Документы не забудь…

Михаил хлопает его по плечу:

— Андрюх, дуй к жене. Я сам закроюсь.

— Котёнок, всё будет хорошо, — говорит Андрей в трубку. — Жди меня. Буду через десять минут.

Он хватает куртку и выбегает. Михаил кидает вслед:

— Семёну напиши — если нужен будет отгул. Удачи.

Тишина. Мы снова одни.

Он смотрит на меня — пристально, без оправданий. Я молчу. Всё внутри дрожит.

— Можем закрыть этот вопрос? — спрашивает он тихо. — Или хочешь — дам свой телефон. Посмотришь контакты, переписки… Вдруг там жена и семеро по лавкам, а я тут тебе свидания устраиваю?

Я чуть улыбаюсь — неловко, но честно:

— Не нужно. Я верю.

Пауза. Потом, чуть смягчаясь:

— Вам ещё и за охранника сегодня работать?

Мне становится его жалко. Он реально трудоголик.

— Да, — пожимает плечами. — Мне не привыкать. Могу и за него, и за официанта, и за бармена.

— И за бармена?

— Да.

— А можете мне коктейль сделать, «Секс на пляже»? Но без алкоголя… Я свой не допила.

Он смотрит на меня — долго, пристально. Потом уголки глаз приподнимаются.

— Пошли. Сделаю. Только совсем безалкогольным не получится — вкус будет не тот. Чуть-чуть добавлю. Только для баланса.

Он направляется за стойку — не как хозяин, а как человек, который знает каждую полку, каждый бокал, каждый шаг. Я присаживаюсь на барный стул: прохладная обивка, лёгкий скрип под весом, ноги болтаются — босиком, тапки сразу же сваливаются.

Он движется уверенно, без спешки. Ловко достаёт высокий бокал, несколько бутылок — стекло, этикетки едва различимы, — две упаковки сока и совочек со льдом. Лёд звонко постукивает о стекло. Звуки — чёткие, почти музыкальные: плеск жидкости, хруст кубиков. Получается красиво: красновато-оранжевый напиток. Потом берёт дольку апельсина, аккуратно накалывает на край бокала. Добавляет коктейльную вишню — глянцевую, красную, с блеском. Вставляет яркую, почти неоновую трубочку — розовую — и протягивает мне.

Делаю глоток.

— Ммм… класс! — вырывается искренне. — Ещё и с вишенкой… Бармен мне её не добавлял. А я их обожаю.

Он не отвечает сразу. Просто наклоняется, достаёт из-под стойки банку с вишней — ту самую, густую, в сиропе, с этикеткой на итальянском — и ставит передо мной.

— Угощайся. На здоровье.

Я улыбаюсь — искренне. Беру вишенку за хвостик, кладу в рот. Сладко. Прохладно.

Сижу, пью коктейль, закусываю вишней, чувствую, как напряжение медленно стекает по спине.

— Сонь, — вдруг говорит он, аккуратно ставя бутылки по местам, — что там с вопросами? Есть ещё? А то ты пока проигрываешь.

«Сонь». Не «малая», не «заноза», не формальное «София». Это имя, которое звучит только внутри моей семьи — в тепле, в безопасности, в любви без условий.

А теперь — он. И от этого внутри что-то ёкает.

Я прищуриваюсь, облизываю губы — от коктейля они чуть липкие.

— А вы уже придумали желание?

— Нет, — отвечает он, глядя прямо. — В конце свидания придумаю. Сначала хочу понять, чем оно закончится.

— Предлагаю закругляться, — говорю тише. — Вы всё равно отвечаете на все мои вопросы… Мне кажется, даже если начну жестить — смущаться буду я, а не вы. И ещё придётся все эти откровения выслушивать.

Он чуть улыбается — уголки глаз поднимаются, голос становится мягче:

— Совсем больше ничего не интересно?

— А вам? — спрашиваю в ответ.

— Мне — интересно всё. Могу слушать без перерыва.

Я откидываюсь на спинку барного стула, прижимаю ладонь ко лбу.

— Ммм… Михаил… а вы точно алкоголя не переборщили? Меня немного ведёт…

— Это от стресса, скорее всего, — отвечает он спокойно. — Я тебе полрюмки от положенного количества добавил. Даже бармен бы осудил. Воды?

Я хихикаю — смех выходит неожиданно, чуть звонко, почти девчачий.

— Нет… Ммм… Михаил… а вы знаете — вам с вашим именем повезло.

Он приподнимает бровь.

— Да? Почему?

— Ну… его как ни крути — оно мягкое.

— В смысле? Не понял.

— Вот есть имена, которые можно грубо сократить: Анька, Машка, Катька… Звучит резко, грубо. А ваше… — я делаю паузу, чуть усмехаясь, — даже если переделывать — всё равно мягкое. Мишка. Как игрушка плюшевая. Медведь-мишка.

Он замирает. Потом смотрит на меня — долго, пристально — и вдруг улыбается так, что в груди что-то дрогнуло.

— Ууу… София Александровна, — тянет он, намеренно пафосно, — больше тебе не наливаю. Ты уже примеряешься, как со мной ругаться будешь?

— Да нет! — быстро отвечаю, но щёки горят. — Я просто так сижу… прикидываю.

— Ну тогда имей в виду, — говорит он, наклоняясь чуть ближе, — я не в восторге от того, как ты мне «выкаешь» и называешь Михаилом. Это почти как Софья для тебя.

— Могу «Михаил Александрович», если так лучше? — поддразниваю.

Он качает головой, но глаза смеются:

— Вот заноза мелкая… Нет. Не лучше. Так — ещё хуже.

Глава 7. В её вкусе, но…

Михаил

Малую начинает «вести». Хотя коктейль был слабый — не должно было так ударить. Но, видимо, не алкоголь сыграл. А сброс. То ли стресс, накопленный за ночь, наконец вырвался наружу, то ли усталость, что накрыла её, как тяжёлое одеяло, то ли просто то, что стены рухнули — и она позволила себе расслабиться. А может, от всего сразу.

Она сидит на барном стуле, ноги болтаются — в моих огромных тапочках, которые всё время сползают, — и улыбается. Не той вежливой, отработанной маской, что в начале вечера, когда держала дистанцию как щит. А по-настоящему: с прищуром, с лёгкой хрипотцой в голосе, с искоркой в глазах, которая цепляет за живое. Шутит. Подкалывает. Примеряется к моему имени «медведь-мишка». Голос дрожит чуть — от усталости или от чего-то большего, я не знаю. Но она смотрит на меня… не как на угрозу. А как на человека.

Понимаю: пора закругляться. Уже восьмой час утра. За окном — серый рассвет, такой, будто мир только-только проснулся и не уверен, стоит ли начинать день. А в моём теле — тяжесть: от недосыпа, от десятка решений, принятых за ночь… и от чего-то ещё. Чего-то тёплого. Непривычного. Почти опасного. Потому что я не хочу её отпускать. Не сейчас. Не так. Пусть она ещё немного посидит в этом полумраке, в пледе, с вишней во рту — и не думает о завтра. Потому что она раскрывается. И мне чертовски хочется смотреть, как это происходит.

Оставляю Роману записку, прижав её бокалом: «Похозяйничал в баре. Банку вишни увёл. Не искал — сама нашлась. Хромов.»

Подхожу к ней.

— Сонь, — говорю тише, чем планировал. Голос сам сел — не от усталости, а будто уважает эту хрупкую минуту. — Вижу, что ты устала. Уже семь утра. Давай, наверное, закругляться на сегодня. Я отвезу тебя домой.

Она вздрагивает — не от испуга, а как будто вынырнула из глубокой воды, из своих мыслей.

— Спасибо, — улыбается. — Вы читаете мои мысли.

«Вы». Всё ещё держит дистанцию. Словно цепочка на двери — не заперта, но и не снята. Но я не обижаюсь. Пусть. Главное — она не ушла.

Спрыгивает со стула, начинает искать тапки — и снова они сваливаются. Смешная. Милая. Как ребёнок, который впервые оказался в чужом доме, но уже чувствует себя почти как дома.

— Ты иди в кабинет, — говорю. — Я быстро наверху порядок наведу и приду за тобой.

— Я помогу! — отвечает, уже делая шаг к лестнице.

— Я сам. Быстро. Иди переобуйся. Вещи собери.

— …Хорошо.

Она уходит, а я — в випку. Посуда — в посудомойку. Еда — в мусор. Дальше сами разберутся. Забираю плед — тот самый, который теперь хранит её запах, лёгкий, слегка уловимый. Складываю аккуратно, забираю с собой.

В кабинете она уже готова: куртка застёгнута до подбородка, сумка на плече, обувь — на ногах. Даже волосы поправила — собрала в небрежный пучок, но две пряди выбились и лежат на шее. Готова к миру. Но не уходит. Ждёт.

Достаю ключи, запускаю двигатель — пусть прогреется, пока я закрываюсь. Гашу свет, щёлкаю сигнализацией, запираю последнюю дверь.

И вот она — рядом. Не вызывает такси. Не говорит: «я сама». Просто стоит. Молча. Неужели пробил броню?

Помогаю сесть в машину — не из вежливости, а потому что руки сами тянутся. Она не сопротивляется. Пристёгивается. Я ввожу её адрес в навигатор.

Она смотрит на меня — вопросительно.

— Я запомнил, когда ты показания давала, — объясняю. — А номер телефона — нет. Поэтому… — усмехаюсь, — пока едем, думай: поделишься сама? Или мне потратить своё желание?

Она закусывает нижнюю губу. Опять. Заметил ещё в кабинете: так делает, когда нервничает. Или когда принимает решение.

— Ну думай, малая, — шепчу. — Телефон всё равно сегодня у меня будет. Так или иначе.

Она смеётся — тихо, почти про себя, с лёгкой дрожью в голосе:

— А вы знаете… мне не получилось испортить свидание. И оно было… совсем не худшим. Для меня.

Сердце замирает на секунду.

— И мне понравилось, — отвечаю. — Нужно повторить.

Она молчит. Ни «да», ни «нет». Думай, малая. У тебя ещё целых пять минут.

Еду молча. Иногда поглядываю.

Она сидит у окна, как статуя: брови чуть сведены, губы поджаты, взгляд утонул где-то между фонарями и собственными выводами. Внутри, похоже, идёт совещание на уровне Совета Безопасности: «Допустить Михаила в личное пространство — да или нет? Риски? Профит?»

Ну же, малая. Решайся.

Сегодня я уже понял: она не трусиха. Смелая. Боевая. В обиду себя не даст — ни пьяному ухажёру, ни «симпатичному парню с белым порошком в кармане». И главное — с принципами. Такая, что не изменит себе, даже ради выгоды.

Чёрт. Это почти свято.

Мне чертовски интересно, что там у неё в голове. Выбирает она между «остаться» и «сбежать», или уже придумывает, как вежливо отказать, не обидев своего «спасителя»?

Доезжаем слишком быстро.

— Желание готовы озвучить? — спрашивает, но не смотрит в глаза. — Не люблю оставаться в долгу.

— Сонь, сначала ты мне расскажи, что надумала в своей прекрасной головке. Давай, будь честной до конца, — поворачиваюсь. — Признайся: «Да, Михаил, вы в моём вкусе»… А потом — что-то про мою очередную «ущербность», возраст, статус, про «не сейчас», про «я не готова»… И прекрати уже губу кусать — будет болеть. Уже и так опухла.

Она смотрит на меня. И в этот момент я понимаю: Она уже решила. Осталось только сказать.

— Признаюсь. Ты… действительно в моём вкусе, и ты вовсе не ущербный, — говорит она и смотрит прямо в глаза.

«Ты». Не «вы». Не «Михаил». Просто — ты.

— Даже так? — удивляюсь искренне. Не притворяюсь. Не играю.

Меня поражает не только то, что она это сказала, — а то, как сказала. И я жду. Жду это самое «но», которое должно упасть, как гильотина: «но ты стар», «но я не готова», «но это безумие»…

А его нет.

Мы просто смотрим друг на друга. Молчим. И в этой тишине — напряжение. Как перед грозой.

— Это всё? — наконец спрашиваю. И сам не верю своим ушам.

— Не поняла.

— Не будет продолжения?

— Какого?

Мы как в «сломанный телефон» играем.

— Ну… типа: «ты не ущербный, но…»

— А-а-а… — она усмехается, чуть смущённо. — В этом плане… нет. Продолжения не будет.

Сердце делает лишний оборот.

— То есть… телефон ты мне оставишь? Без использования желания?

— А какое тогда будет желание?

Она сидит, опустив глаза, пальцами теребит край куртки. Смущается. Смешная. Милая. Такая, что хочется притянуть к себе, усадить на колени и целовать, пока не перестанет сомневаться — в себе и во мне.

— Сонь, — говорю тише, сдерживая порыв, — так не пойдёт. Давай по порядку. Не надо вопросом на вопрос отвечать. Чего ты опять зажалась? Десять минут назад мы нормально общались. Шутили. Ты можешь быть просто собой. Какая есть.

Она молчит. Потом — глубокий вдох.

— Хорошо. Я дам свой номер.

Достаю телефон, разблокирую, протягиваю. Она набирает — медленно, будто каждая цифра — решение. Я записываю под именем «Соня» — не «София», не «малая», а именно так. Ей так нравится, и мне тоже.

Нажимаю «вызов».

Из её сумки — звонок. Выдыхаю. Свой номер дала. Сама. Добровольно.

Смотрю на неё. И не могу оторваться от её губы — искусанной, припухшей, будто просит о пощаде.

— Бедная твоя губешка, — шепчу и тянусь пальцем. Сам того не желая. Не планировал трогать её сегодня — слишком много уже произошло.

Но палец сам касается нижнего края — мягко, почти невесомо.

Она не отстраняется. Не отводит взгляд. Не останавливает.

И это — самое удивительное.

Смотрит своими голубыми глазищами — прямо мне в глаза. Потом — на мои губы. Потом — снова в глаза.

— Сонь, — шепчу, заправляя ей прядь за ухо, — знаешь, что ты сейчас делаешь?

Пальцы касаются её щеки — тёплой, мягкой, с лёгким румянцем. Её дыхание учащается.

— Ммм?

— Приглашаешь поцеловать. А у нас же только первое свидание. И я — джентльмен.

Сейчас рванёт. Вижу по её глазам — сам напросился.

Но не жду. Перехватываю её за затылок — мягко, но уверенно — и притягиваю к себе.

Целую.

Она упирается ладонями в мою грудь — не в грубом отказе, а как будто ловит опору. Пальцы слегка впиваются в ткань водолазки, будто боится, что я исчезну, если отпустит. Но не отталкивает. Держит расстояние — не как стену, а как последний рубеж между «можно» и «нельзя». Между «боюсь» и «хочу».

Не отвечает сразу. Упрямая. Гордая. Я целую мягко: нижнюю губу — как приветствие, будто говорю: «Я здесь». Верхнюю — чуть дольше, чуть настойчивее — как обещание: «И никуда не уйду». Совсем чуть-чуть. Чтобы не напугать. Чтобы дать ей время — передохнуть, подумать, выбрать.

— Ну же, малая… — шепчу, почти касаясь губами её дыхания. — Давай. Ответь мне.

И она сдаётся. Не сопротивляется — открывается. Губы расслабляются, как будто наконец-то решают: «Да, это безопасно». Пускает меня дальше.

Целую глубже — но не жадно, не торопливо. Медленно. И она отвечает. Неуверенно. Почти робко. Губы чуть дрожат, дыхание сбивается — будто впервые целуется.

На вкус — как вишня. Та самая, которой она решила закусывать коктейль: сладкая, с лёгкой кислинкой, с оттенком сиропа и чего-то… родного.

Её рука сжимает мою водолазку, другая скользит по щеке, по шее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

* Instagram — сервис компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации.

2

* Instagram — сервис компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации.

3

* Instagram — сервис компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации.