Сплошное недоразумение

— Что?! — вырвалось у меня. Голос сорвался в негодовании, но щёки снова залились теплом.

— Здесь сиди. Мне так спокойнее.

Я вспыхнула.

— Вы вообще обнаглели, Михаил?

Он усмехнулся — едва заметно, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти лукавое.

— Даже не начинал. Планирую с четырёх утра. Готовься.

Он подошёл, не спрашивая, и поправил плед на моих поджатых под себя ногах — пальцы на мгновение коснулись щиколотки. Лёгкое, ненавязчивое прикосновение. Но кожа мгновенно откликнулась — мурашками по всему телу.

Потом он сел за стол, взял стопку бумаг и ушёл в работу — как будто только что не перевернул мою игру с ног на голову.

А я осталась сидеть с чашкой чая в руках — тёплой, почти остывшей, как мои планы на «худшее свидание». И ждала. А странное предчувствие всё нарастало.

Глава 5. Знакомство. Без масок

Михаил

Я не собирался подходить сразу. Устроился на втором ярусе — там, где бар переходит в галерею. Отсюда видно и танцпол, и их столик у края, и при этом я в тени: никто не замечает. Стоял, прислонившись к колонне, с бокалом содовой в руке.

Хотел понять: с кем? Что за компания? Что за парни? Все одного возраста — плюс-минус год. Одежда — не клубная, не «на показ». Джинсы, рубашки, лёгкие платья. Судя по смеху — искреннему, без натуги — и по тому, как держатся: без пар, без притворства. Ни объятий, ни шёпота в ухо, ни «случайных» прикосновений. Просто дружба. Настоящая. Такая, что редкость в этом городе. Скорее всего — одноклассники. Или одногруппники. Выбрались отметить что-то важное. Или просто напоминают друг другу: «мы ещё есть друг у друга».

А вот соседний столик — совсем другое дело. Трое парней. Не из их круга. Приблудились. Двое ушли почти сразу. А третий остался.

Мажор.

Улыбка — как с рекламы зубной пасты: белая, ровная, без единой тени. Волосы уложены так, будто за ними ухаживает целая команда. Одежда — дорогая. Но парень — без души. Взгляд — игривый, лёгкий… но пустой. Не глупый — нет. Просто… вылизанный.

И он уже положил глаз на неё — на малую.

Я читал это по жестам. По тому, как он наклонялся ближе, когда она говорила. По тому, как его пальцы касались её стула, её бокала — будто метил территорию. Как будто она уже его.

А она? Она отстранялась. Не грубо — нет, не её стиль. Но чётко. Поворачивала плечи, отвечала односложно, уходила танцевать при первой возможности. Глаза — вежливые, но стальные. «Не трогай», — говорили они.

Я уже собирался спуститься. Подойти, обозначить присутствие — не как угрозу, а как факт: она не одна.

Но тут — это.

Момент. Один. Единственный.

Все отошли: кто на танцпол, кто в туалет, кто покурить на свежем воздухе. Она оставила бокал на столе — чуть больше половины, с соломинкой и ярко-розовым зонтиком. «Секс на пляже». Дурацкий коктейль. Но милый — как и она.

Он оглянулся. Быстро. Нервно. Как крыса перед кражей. И высыпал в бокал белый порошок из маленького пакетика.

Сердце у меня остановилось. Не метафора — физически. Грудь сжало. В ушах — тишина, потом звон. Я не успел подумать. Не успел взвесить.

Я просто двинулся по инерции.

Схватил его за воротник — не за волосы, не за шею. Так, чтобы позвоночник хрустнул от рывка, но чтобы не сломать.

— Кто ты? — выдохнул он, пытаясь обернуться.

Не ответил. Приложил лицом к столу. Раз. Два. Кровь брызнула из носа — на модную рубашку.

— Сука! — прохрипел он, пытаясь вырваться.

Я молча потащил его к службе охраны.

Семён уже ждал у двери. Он знал по моему лицу — сегодня не просто «разборки», а что-то серьёзное.

— Пятая камера, ноль один тридцать, — бросил я, вталкивая Влада в кабинет.

— Понял, — кивнул Семён, уже щёлкая мышкой.

Запись — как удар ножом. Чёткая. Без шансов отвертеться.

— Вот же ублюдок… — прошипел я. — Лёху вызывай. Пусть забирают. Этого — в подсобку пока. Сейчас девушку приведу.

Она как раз убегала от двух подвыпивших «джентльменов», которые решили, что одиночество на танцполе — приглашение. Медляк. Музыка — томная, обволакивающая, с вибрацией в груди. Танцпол полон пар, прижавшихся друг к другу. Диджей знает толк в своей работе.

Я встал у неё на пути.

— Малая, потанцуй со мной.

Голос вышел хриплее, чем хотел. Не из-за усталости. А от напряжения. От того, что внутри ещё не улеглась ярость — а уже росло что-то другое. Тёплое. Опасное.

Она моргнула. Потом напряглась.

— Михаил? Вы меня преследуете?

На что рассчитывал — непонятно. К «старый, и вы не в моём вкусе» прилепилось ещё и «преследователь». И всё это — за один день. Просто ахрененный набор, Миха, ты собрал. Даже в Tinder так не забанили бы.

Я не стал отшучиваться.

— Нет. Спасаю. Возвращаю долг за пирожки.

Она чуть расслабилась. Но только чуть.

— Давайте поговорим. Но танцевать с вами не буду. Не хочу.

— Вот же заноза мелкая… — усмехнулся я.

И, не спрашивая, взял её за локоть.

Кожа — тёплая. Под пальцами — лёгкая дрожь. Не от страха. От напряжения. От того, что она всё ещё не понимала: я уже на её стороне.

— Тогда пошли к охране. Посмотрим кино про твоего «друга».

Она не поняла, о чём я. По глазам — ясно. Но пошла.

В комнате охраны, когда увидела запись, её лицо изменилось. Не страх. Не слёзы. А ярость — холодная, сдержанная, взрослая.

— Вот же утырок… — выдохнула она.

И я чуть не улыбнулся. Потому что в этом — вся она. Не жертва. А боец. Просто пока не знала, что бой уже начался.

Отвёл её в свой кабинет. Тихо. Тепло. Без посторонних глаз — ни любопытных официантов с их «а что там случилось?», ни «джентльменов» с танцпола, ни даже Семёна, который, кажется, окончательно понял: это не просто «знакомая».

Принёс тапочки — мужские, 42—45, мягкие, в фирменной упаковке. Прислали бесплатно неделю назад как образцы для новых номеров — мол, «попробуйте, решите, брать или нет». Новые, с махровой подкладкой, чтобы не скользили по полу.

Увидел, как она переступает с ноги на ногу — незаметно для других, но я-то знаю этот жест. Устала. И неудивительно: на ней обувь, которая годится только для фотосессий, съёмок клипов или, в крайнем случае, для того, чтобы красиво уйти от бывшего, оставив его с разбитым сердцем. Каблуки — по пятнадцать сантиметров, если не больше.

Как ты на них вообще стояла, не то что танцевала? — мысленно покачал я головой, глядя на её хрупкие лодыжки. — Ещё и не переломала себе эти ножки — чудо, а не женщина. Или, может, просто привыкла держать равновесие… даже когда мир под ногами крошится.

Плед — плотный, хлопковый, без вычурных узоров. Тоже образец. «Люкс-комфорт», как написано на бирке. Но ей он нужен не как реклама, а как якорь. Потому что её слегка потряхивало. То ли от холода — платье-мини и приоткрытое окно не лучшие союзники. То ли от того, что до неё доходило: чуть-чуть — и всё пошло бы иначе. То ли от простого, человеческого шока — когда тело наконец даёт выход тому, что разум всё ещё держит в узде.

— Ноги прикрой, — буркнул я, будто сердясь, хотя внутри всё сжималось. — Сейчас сюда набежит куча мужиков: менты, медики, охрана… Не хватало ещё от них тебя отбивать.

Она хмыкнула — тихо, но укрылась.

Лёха пришёл с двумя коллегами. Всё по форме. Но я сразу прочитал в его глазах: «Снова эти ублюдки?»

— Мих, ты на этих отморозков специально охотишься? — спросил он, пожимая мне руку. — Это уже четвёртый за месяц.

— Не ищу. Просто они лезут, где не надо.

Он кивнул. Знал. У Лёхи своя боль — сестру изнасиловали около года назад. Тоже в клубе опоили. Виновника не поймали. Он роет землю, чтобы найти хоть ниточку. Пока не нашёл. Но найдёт — я уверен. И такие, как Влад, — его личная мишень.

Но когда Лёха наклонился к Софии, чтобы что-то уточнить, и его рука почти коснулась её плеча… Я сжал кулаки так, что кости хрустнули. Она ещё не моя, держи себя в руках, — повторял я себе. Но тело уже решило иначе.

Лёха, конечно, всё понял. У него глаза — как у гончей. Когда провожал его, он тихо сказал:

— Мих, извини, не сразу понял, что твоя. Думал, ты нос ему случайно сломал. А, видимо, намеренно.

Пауза. Усмешка.

— Очень красивая. Поздравляю.

— Ага, — буркнул я.

А внутри опять что-то оттаяло.

Остались вдвоём.

Она молчала. Смотрела в пол — куда угодно, только не на меня.

Но я ловил каждое её дыхание. Каждый лёгкий вздох. Имя — София. Мягкое. Но в ней — сталь. И огонь. И характер, который не согнёшь. Она сегодня это подтвердила, смелая малышка.

— Михаил… а у вас проблем не будет? — прошептала она. — Влад… его родители, кажется, шишки в городе…

Я хмыкнул.

— Шишки? Ну и пусть. Пусть подают в суд. Мне только в радость.

Пауза.

— Пусть весь город узнает, как их «сыночек» развлекается с подсыпанием наркотиков девушкам.

Потом мы пили чай. Она ела чизкейк — маленькими кусочками, почти задумчиво. А я… как дурак, облизывался. Не на десерт. На неё.

Не хотела соглашаться на свидание — пришлось манипулировать.

— Придётся за тобой ухаживать, — сказал я.

И не шутил. Я готов звонить каждый день. Писать. Стоять под окном. Ждать. Потому что то, что я почувствовал, когда увидел, как этот отморозок сыпет порошок в её бокал… это не просто ярость. Это — страх. За неё. За то, что могло случиться. За то, что я чуть не опоздал. И такое я чувствовал впервые.

Когда она назначила свидание на четыре утра — я почти рассмеялся. Хитрая, заноза. Думала, что выбьет почву из-под ног. Но она не знала: я привык добиваться своего. Привык ждать. А утро — самое честное время. Никаких масок. Только правда. И мы.

Перед уходом поправил плед на её ногах. Пальцы коснулись щиколотки — лёгкое, мимолётное прикосновение. Но она не дёрнулась. И я почувствовал: мурашки пошли не только у неё.

Сижу за столом, делаю вид, что работаю. Но на самом деле — готовлюсь к свиданию.

Впервые за много лет я не думаю о том, что будет завтра. Я думаю только о четырёх утра. О ней.

Если она думает, что это будет худшее свидание в моей жизни, — пусть. Лишь бы оно было. Лишь бы она была рядом.

Потому что, кажется, я нашёл то, что искал, — даже не зная, что искал.

Времени мало. Открываю браузер. Пальцы сами набирают: «Громова София». Не из-за того, что я преследователь. Просто я очень внимательно слушал — каждое слово, каждую паузу. Запомнил всё: ФИО, дату рождения, адрес. Только телефон упустил — с этим у меня всегда беда. Цифры в голове не держатся, хоть убей.

Но адрес есть — уже неплохо. А телефон добуду. Не беда.

Нахожу её «ВКонтакте» почти сразу. Страница открыта: она фотограф, ей важно показывать работы, быть видимой. И к лучшему для меня.

Первым делом — галерея. Смотрю. И — чёрт возьми — нравится. Не «мило», не «симпатично». А по-настоящему. У неё свой взгляд. Не шаблонный, не как у всех этих «эстетичных» инстаграм2-мастеров с одинаковыми фильтрами и позами. У неё — свет, тень, эмоция. Даже в портретах чувствуется, что человек внутри живой, а не манекен.

Потом — музыка. От Limp Bizkit до Asti и обратно. Меломанка. Или просто душа, которая не помещается в одну колонку. Творческая натура — они редко бывают однобокими. Им нужно всё: и рок, и нежность, и хаос, и тишина.

Листаю посты. Короткие, редкие. Ни нытья, ни пафоса. В основном — про работу, ничего личного. Статусы — с юмором, но с умом.

Фотоальбомы — быстро. Не подглядываю, просто проверяю. Ни совместных селфи с «любимым». Ни таинственных «он подарил». Ни даже намёка на кого-то рядом. Только она, её камера, друзья, улицы, природа.

Вывод: по крайней мере сейчас — свободна. И на том спасибо. Отбивать было бы сложнее.

Иду организовывать досуг. Останемся здесь — сэкономим время на перемещениях, да и сил у нас уже с гулькин нос. Она еле на ногах, я — в состоянии «работай, тело, ещё час». А четыре утра — не шутка.

Отдаю распоряжения ребятам:

— Готовьте випку к четырём. — Свечи. Настоящие — не LED-подделки. Чтобы свет был тёплый, не резал глаза. — Закуски лёгкие, но разные. Фруктовую нарезку. Чай — хороший, крупнолистовой. И бутылку воды. — И чтобы всё было без суеты. Тихо. Доставили — и исчезли.

Подхожу к диджею — парень лет тридцати, в наушниках.

— Слушай, у меня тут… ситуация.

Кратко объясняю: нужно собрать из музыки девушки только медленные, спокойные композиции. Чтобы фоном шли — еле слышно, из колонок. Никакого напора. Только атмосфера.

Он кивает. Открываем её страницу у него на ноуте, листает её плейлист, уже что-то отмечает.

— Сделаю в лучшем виде, — говорит с лёгкой усмешкой. — Уважаю тех, кто знает, что хочет.

Ухожу. Ну вот. План-капкан готов. Свечи, музыка, чай, фрукты — никакой драмы, никакого пафоса. И мы — уставшие до чёртиков, но в безопасности. Посмотрим, что из этого выйдет.

Хотя… Если честно, уже не важно, «выйдет» или нет. Главное — чтобы она почувствовала: рядом не угроза. А человек, который хочет просто быть рядом. Без масок. Как и обещал.

Глава 6. Лучшее худшее свидание

София

Я устала. По-настоящему. Не телом — хотя каблуки, конечно, убили меня ещё в первом часу ночи — а душой. Всё это напряжение, адреналин, вопросы, взгляды… Оно оседает где-то глубоко, тяжёлым комом под рёбрами. И теперь начинает морить — не болью, а той самой слабостью, когда хочется просто лечь, закрыть глаза и чтобы никто не требовал ничего: ни слов, ни решений, ни даже улыбки.

Уже жалею, что назначила это дебильное свидание сегодня. Кто вообще придумывает встречаться в четыре утра? Только дура, которая решила «проучить» взрослого мужика. А теперь сижу, как идиотка, с кружкой остывшего чая и думаю: ну и зачем я это затеяла?

Ровно в четыре Михаил захлопывает ноутбук. Не «примерно», не «в районе» — ровно. Как будто у него в голове часы с боем. Встаёт, подходит — не торопясь, но и без пауз — и говорит тихо, почти шёпотом:

— Ну, пойдём, малая. Наше свидание начинается.

Я приподнимаю бровь.

— Куда мы идём? Мне обуться нужно, где мои вещи?

— Не надо, — отрезает он, но без грубости. — Всё — не отходя от кассы. Я же не изверг, чтобы ещё куда-то тебя тащить в таком состоянии.

Боже, как я ему благодарна в этот момент.

Потому что «идти куда-то» — это последнее, чего я хочу. Даже думать об этом — усилие.

Он берёт мой плед с дивана и ещё хватает со стола лист бумаги с ручкой. Интересно… А это зачем?

Мы выходим из служебного коридора, он ведёт меня наверх — туда, где вип-зоны. Клуб уже закрывается, посетителей нет, официанты убирают со столиков, бармены наводят порядок за стойкой.

Заходим в крайнюю вип-комнату. Дверь закрывается за нами — и мир как будто приглушается.

Полумрак. Тёплый свет. На низком столике — свечи (настоящие, с дрожащим пламенем), тарелка с фруктами и закусками, чайник на подставке с тлеющей свечкой под ним. Две кружки. Бутылка воды. Стаканы. Всё.

Небольшой диванчик, максимум на троих. Подушки — мягкие, будто только что из сушилки. Из колонок — тихо, едва слышно — доносится музыка. Эта песня… Я узнаю её сразу. Иногда включаю, когда накатывает настроение порефлексировать. Мягкая, грустная, но не убивающая — как лёгкий дождь.

Он подкидывает на мою сторону ещё пару подушек и аккуратно кладёт плед мне на колени.

— Всё чистое, — говорит, будто читая мысли. — Попросил сменить чехлы на диване и подушках после гостей.

Пауза. Голос становится чуть мягче:

— Располагайся, как тебе удобно. Просто посидим. Поговорим.

На стол он кладёт свой телефон, лист бумаги и ручку.

Я не выдерживаю:

— А это зачем? — киваю на бумагу.

Он чуть усмехается — не насмешливо, а с лёгким вызовом:

— Хочу предложить сыграть в игру. Проигравший загадывает желание. Без пошлости, естественно. Что-нибудь простое. Реально выполнимое.

Я устраиваюсь поудобнее: подтягиваю ноги под себя, прижимаю пятки к дивану, накрываюсь пледом.

— И во что будем играть? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, а не дрожал от усталости.

— Знаешь игру «Правда или действие»? — Он слегка наклоняется вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. — Давай скорректируем. Просто разговариваем. Задаём друг другу вопросы — какие захочешь. Если не хочешь или не можешь ответить — получаешь балл. У кого больше баллов к концу свидания — тот проиграл.

— Ммм… интересно. — Я прищуриваюсь. — А откуда ты узнаешь, что я отвечаю честно?

Он смотрит прямо — без уклончивости, без игры:

— Всё только на доверии. Я обещаю тебе: либо отвечаю честно, либо отказываюсь — и тогда мне балл. Честность или пропуск. Никаких полумер.

Его слова звучат так просто, что становится неудобно. Потому что я привыкла, что «честность» — это редкость, почти каприз. А он говорит об этом, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Ну хорошо, — киваю. — Я тоже обещаю отвечать честно. Только без пошлых вопросов, ок?

— Обижаешь, — усмехается он, и в уголках глаз мелькает усталая, но тёплая искра. — У нас же только первое свидание. И я — джентльмен.

— Договорились. Кто начинает?

— Дамы вперёд.

Я делаю паузу. Не из кокетства — из осторожности. Потому что первый вопрос — это всегда шаг на лёд.

— Зачем вам это свидание, Михаил?

Он не моргает. Не отводит взгляд. Не приукрашивает.

— Ты мне понравилась. С первого взгляда. Зацепила — и танцами, и песнями, и… искрой в глазах.

От его прямоты пересыхает во рту. Я тянусь к бутылке с водой — неуклюже, как человек, которого застали врасплох.

Но он перехватывает:

— Давай я налью.

Берёт бутылку, наливает в стаканы — мне полный, себе чуть меньше. Протягивает. Его пальцы почти касаются моих — и я ловлю себя на мысли, что не хочу отстраняться.

Потом он достаёт из кармана блистер с таблетками.

— Цитрамон. От головы. Болит, когда не сплю по ночам. Поделиться?

— Нет, спасибо. Голова не болит.

Пью воду. Холодная. Освежающая.

Из колонок тихо вступает следующая песня. Тоже из моего плейлиста. Совпадение?

— У тебя очень красивое имя, — говорит он. — И от него так много производных. Какие нравятся? Какие — нет?

Вопрос кажется простым. Но имена — это про то, как тебя видят.

— Ну… София — нормально. «Софа» — в основном так друзья называют. Родители ещё «Соней» зовут. А не люблю… — морщусь, — когда говорят «Софья». Звучит как из девятнадцатого века, и грубо как-то. А «Софочка» — вообще… — закатываю глаза, — как из анекдота.

Он смеётся — тихо, без издёвки, с настоящим пониманием.

— Принял. «Софочка» — табу.

— Кем вы тут работаете, Михаил? — спрашиваю, осторожно возвращаясь в игру. — Вы администратор?

— Нет. Владелец. — Он произносит это спокойно, без пафоса. — Но сегодня за некомпетентность пришлось уволить администратора, поэтому временно заменяю.

Вот как… Всё сразу встаёт на свои места. Его уверенность. Отношение персонала. Даже то, как охрана замирает, когда он проходит. Он не просто работает здесь. Он — хозяин. И, судя по всему, не только клуба.

— У меня не только клуб, — добавляет он, будто угадав мои мысли. — Если интересно, расскажу?

— Нет, — отвечаю чуть резче, чем хотела. — Пока достаточно.

Он не обижается. Просто кивает и берёт чайник:

— Чай налить?

— Давайте.

Тишина. Только пламя свечей потрескивает, да музыка шепчет на заднем плане.

Потом он смотрит на меня — не оценивающе, а… мягко:

— А сколько ты мне ещё будешь выкать?

Я отвожу взгляд, поправляю край пледа.

— Не знаю. Пока не готова переходить на «ты». Вы для меня… слишком взрослый.

Он хмурится. Не от злости — от чего-то более личного.

— У нас всего тринадцать лет разницы, София. Это немного. В отношениях мужчина должен быть старше. Это нормально.

Я молчу. Может, он и прав — старше-то должен быть. Но не на тринадцать лет. Это не разница — это пропасть. Я росла в мире айфонов и Instagram3, а он, наверное, ещё помнит, как звонил по стационарному.

— Давай так, — говорит он, явно чувствуя моё сопротивление. — Какого возраста был твой последний парень?

— Отказываюсь. Это личное.

— Хорошо. Тебе балл.

Он берёт лист, аккуратно чертит посередине линию. Слева пишет «София», справа — «Михаил». В моей колонке — «1».

— Спрашивай. Твоя очередь.

— Вы женаты? Или были?

— Сейчас — нет. Свободен. В отношениях не состою. Был женат десять лет. Развелись год назад. Детей нет. Бывшая — в Москве. Не общаемся.

— А почему… — начинаю я, но тут же осекаюсь. — Ой, не моя очередь.

— Да ладно, — усмехается он горько. — Давай закроем эту тему сразу. Почему развелся?

Я киваю.

— Изменила. С моим другом. Можно сказать — компаньоном.

Он делает паузу, смотрит в чашку, будто оттуда можно вычерпать спокойствие.

— Пять лет… носил рога и не знал.

Улыбается — но в глазах — боль, прикрытая иронией.

— Закрываем тему?

— Да. Ваша очередь.

Он молча подвигает ко мне тарелку с закусками — будто хочет, чтобы я заняла рот, а не думала о его боли.

— Расскажи, — говорит тише, — какой у тебя вкус на мужчин? Хочу понять, что со мной-то не так.

Я смеюсь — нервно, почти беззвучно.

— Даже не знаю… Это сложно объяснить словами. Это не совсем характеристики, типа «высокий, блондин, с голубыми глазами и с чувством юмора». Это больше про… ощущения.

— Ну давай на ощущениях. Попробуй. Я пойму.

— Знаете… У меня мама и папа до сих пор нежны друг к другу. Через сорок лет! Всё так же заботливы, ласковы… Смотрят друг на друга как на сокровище. Я хочу как у них. А ещё брат… Он всегда на моей стороне. Даже когда я не права. Чуткий, внимательный. Помогает, решает проблемы. Прощает мне всё. Любит — по-настоящему. Безусловно.

— Понял, — усмехается он. — Ты залюбленная и избалованная принцесса в семье.

— Ну… типа того. Мне повезло с семьёй. Они — лучшие.

— Давай я подытожу, — говорит он, и в его голосе — не издёвка, а сосредоточенность. — А ты скажешь: так или нет.

— Я должен быть чутким, заботиться о тебе искренне. — Да. (И тут же вспоминаю: тапочки. Плед. Как он поправил его на моих ногах. Как в сервисе хотел согреть меня кофе.)

— Я должен быть рядом. Не только когда всё хорошо, но и когда плохо. — Угу. (Он сидел рядом при допросе. Не вмешивался — но контролировал каждое слово.)

— Я должен решать твои проблемы. — Естественно. (Машина. Влад. Полиция — всё в один вечер.)

— Я должен быть милым, но с характером. Настойчивым. — Наверное… (Кто ещё устроил бы свидание в четыре утра, зная, что я хочу его испортить?)

— Я должен быть образованным. Умным. — Да. Хотелось бы. (Интересно, какое у него образование?)

— С чувством юмора. Харизматичным, но без перебора. — Точно. Без перебора. А то иногда бесят. (И это — тоже про него. Даже его «малая» не раздражает — а греет.)

— Я должен быть немного симпатичным. Следить за собой. Неухоженные толстячки — вряд ли в твоём вкусе. — Да… — шепчу я, глядя на него. На широкие плечи, на руки с сухожилиями, на эту усталую, но крепкую фигуру. Он описывает себя. А я поддакиваю… Как так получилось-то?

— Я должен быть чуть старше. Молодые — немного глуповаты для тебя.

Хочу возразить, но… он прав. Просто тринадцать лет — это не «чуть». Это — много.

— Да, — подтверждаю тихо. — Немного старше. Но не сильно.

— И главное, — он смотрит прямо в глаза, — ты должна нравиться такой, какая есть. Без масок. Ты не будешь подстраиваться.