Не отпускай меня...

Глядя на меня исподлобья, она выпалила со злостью:

– Ненавижу тебя!

Мы обе в растрепанных чувствах разбрелись по своим комнатам и больше до конца вечера не сказали друг другу ни слова. Да и вообще на глаза не показывались.

У меня в комнате стояло высокое трюмо. Я встала перед ним, глядя на себя в зеркало. Выглядела я и правда ужасно. С синяком на пол-лица, косматая, в растянутой линялой футболке. Я же думала, что дома буду сидеть, не предполагала, что придется куда-то бежать. Впрочем, зачем я оправдываюсь? Я и в самом деле не красавица.

Его слова, конечно, очень ранили. Я даже немного всплакнула. И потом долго убеждала себя: «Мне плевать. Мне нет дела до его слов. Еще бы меня не волновало мнение какого-то подонка и быдла!».

***

На следующий день Аська опомнилась. Наверное, испугалась, что скоро вернется отец и я ему расскажу про ее похождения. Так что весь день она старательно ко мне подлизывалась и даже извинилась. В добавок сама пожарила картошку, отварила на нас двоих сардельки и настрогала салат с помидорами и огурцами, а после обеда вымыла посуду, опять же, по собственной инициативе.

Но я бы и так ничего папе не рассказала. А вечером, перед самым возвращением отца, Ася с покаянным видом попросила уже прямо:

– Зоя, ты на меня еще сердишься? Я не хотела, честное слово! Пожалуйста, не говори папе! Это был самый-пресамый последний раз! Клянусь!

13

Продержалась Аська недолго. Все-таки натура взяла свое. Хотя поначалу она демонстративно изображала из себя скромницу. Где-то на антресолях раскопала мамино старое платье, длинное и балахонистое, и ходила в нем. И все время смотрела на меня так, будто вопрошала: ну что? Довольна?

Однако спустя неделю я снова застукала ее с этим подонком.

На этот раз они прятались в сарае Ивана Федоровича, где он хранит садовый инвентарь и всякие инструменты. Папа попросил у него компрессор и отправили за ним меня.

Я их не сразу заметила. В сарае, даже с включенной лампочкой, было довольно темно. Хотя это, наверное, мне так казалось после солнечного света. Я стала шарить по полкам, по верстаку. Потом услышала за спиной шорох, обернулась и увидела, как Аська, оправляя сарафан, выбежала из сарая.

А этот остался. Шагнул из темноты, прожигая ненавидящим взглядом.

Я, если честно, внутри дрогнула и хотела тотчас уйти. Черт с этим компрессором, скажу, что не нашла. Но когда я бросилась к выходу, он метнулся ко мне наперерез.

Выскочить я не успела. Он меня поймал. Его руки, точно стальное кольцо, обвили талию и с силой дернули на себя.

Взвизгнув, я внезапно оказалась прижата спиной к шершавой деревянной стене сарая. Прижата его телом, полуголым и пышущим молодым жаром. Ноздри забивал его запах. Запах мужчины. Горьковато-терпкий и будоражащий. Я отвернула голову и старалась дышать поверхностно, через раз.

Грудь его тяжело и часто вздымалась. Как и моя.

– Отпусти сейчас же! – облизнув вмиг пересохшие губы, потребовала я. Но он и не подумал. Не ослабил свою хватку ничуть, не отстранился. Наоборот, еще плотнее вжался в меня. Прессом, пахом, бедрами.

Это было неприлично, удушающе стыдно. От этого вмиг ослабели колени и кровь ударила в лицо, опалила скулы, застучала в висках.

Я попыталась оттолкнуть его. Уперлась одной ладонью в его грудь, другой – в каменные бицепсы. Но не сдвинула его ни на миллиметр. Он нависал как скала и давил собой. И все мои трепыхания не приносили ни малейшего результата.

– Ты следишь за нами? – выдохнул он мне в губы. – Шпионишь? Нет своей личной жизни, так портишь ее другим?

– Убери от меня свои грязные лапы, сволочь! – пыхтела я, пытаясь вырваться.

– Грязные лапы? А ведь тебе это нравится, – самодовольно ухмыльнулся подонок. – Вон как завелась.

– Ты мне омерзителен!

– Ну да, оно и видно. Тебя хоть раз хоть один мужик трогал? Нет? Так я и думал. Потому ты и бесишься. И нос свой везде суешь. А ночами, поди, мечтаешь, чтобы тебя наконец отодрали…

– Заткнись! Мерзость какая! Фу! Только такие приматы, как ты, думают, что все сводится к… этому делу. И не хватает ума понять, что не всем это надо!

– Ну да, тебе-то точно не надо. Именно поэтому ты себе сиськи из тряпок делаешь, – глумился он.

– Отпусти меня сейчас же или закричу!

– Кричи сколько влезет. Но если ты навредишь Асе, я с тобой разберусь очень жестко. И не посмотрю, что ты девка.

– Это ты вредишь Асе! А я ее защищаю от таких ублюдков, как ты.

– Я тебя предупредил. Попробуй только пойти сейчас пожаловаться на нее вашему папаше. Горько потом пожалеешь.

Он наклонился ко мне близко-близко и прошептал в самое ухо, задевая его губами так, что всю шею подернуло мурашками:

– Я тебе обещаю.

Наконец он отстранился и убрал руки. Я опрометью выскочила из сарая и побежала домой. Хотелось немедленно смыть с себя его наглые прикосновения, его запах, которым я пропитана насквозь.

Глотая слезы, я терла себя губкой как ненормальная, стоя под горячим душем. И все равно, казалось, его следы так и горели на коже.

Вечером ко мне забурилась Ася, вся из себя несчастная и смиренная.

– Расскажешь отцу?

– Расскажу.

– Ну не надо. Пожалуйста! У нас ничего не было. Мы только разговаривали. Ну и поцеловались разок. И всё. Это же не преступление.

Я молчала.

– Если расскажешь, я сбегу из дома. И вы меня никогда не найдете.

Я опять ни слова в ответ.

– Ну, Зоя, ну пожалуйста, не говори отцу. Я же ничего такого не сделала…

Я ее даже не слушала. И слезы ее, и мольбы на меня больше не действовали.

Нет, про то, как их застукала в кустах, я рассказывать не собираюсь. И даже про сарай не скажу. Не из-за ее рыданий и, уж точно, не из-за угроз этого подонка, а просто папу пожалела. Для него такая новость будет ударом. Я решила, что скажу мягко, обтекаемо, без конкретики.

Пусть поговорит с Аськой и заодно с Иваном Федоровичем, чтобы тот приструнил своих бойцов. Потому что сама я уже устала ее опекать. И не хочу больше. Очень сильно не хочу. В памяти тотчас всплыли слова: "Ты шпионишь за нами?". Почему-то от них мне становилось нехорошо, даже как будто стыдно, так что опять горело лицо, хотя я не шпионила, а вообще случайно их застала.

– Ну, Зоя...

Я не реагировала.

Наконец она ушла.

14

С того дня, как подонок зажал меня в сарае, прошло несколько дней, а я все не могла успокоиться. Почти не выходила из дома. Окна свои не только не открывала, но даже не раздвигала шторы – лишь бы не видеть и не слышать этого мерзавца и его дружков. Иногда мне даже снилась та сцена в сарае, причем так отчетливо, что я снова как вживую ощущала его горячую кожу, стальные мускулы, этот проклятый запах и даже его руку на своей груди. И просыпалась с колотящимся сердцем.

Ненавижу его! Мерзавец, подонок, неотёсанный чурбан!

Скорее бы конец августа – я уеду и всё забуду.

Но до моего отъезда оставалось больше месяца...

Аську подводить под монастырь я не стала. Папе сказала только то, что некоторые солдаты Ивана Федоровича ведут себя с ней слишком фривольно, не называя имен. Сосед в тот же день выстроил их в ряд и страшно наорал, сама слышала.

Этот, конечно, принял всё на свой счет. Понял, в чей огород камушек. А вот пусть теперь попридержит свое достоинство в узде. Потом, правда, смотрел на меня так, будто пытался взглядом сжечь. Но хотя бы ничего не сказал, и на том спасибо. Хотя, скорее всего, промолчал, потому что я в тот момент была не одна.

Ко мне как раз приходил Егор Плетнев, звал на день рождения. Я в дом его заводить не стала, разговаривала с ним во дворе. Точнее – отказывалась, а он уговаривал. А этот проходил как раз мимо со строительной тележкой и посмотрел так, что не только мне, но даже Плетневу стало не по себе.

Егор сразу перестал меня уламывать и ушел. Я тоже поспешила в дом от греха подальше. Мне и одного его убийственного взгляда хватило, чтобы занервничать.

***

В один из дней мы с Алисой гуляли по городу. С утра съездили на Киевский рынок, купили там по просьбе папы свежих груздей. Ему вдруг захотелось на ужин жареной с грибами картошки. Заодно зашли в Стекляшку, объелись мороженным. И на автобусе вернулись обратно.

Папа не мог нас отвезти – он был в тот день в суде. Ждали мы его только к вечеру. Если не к ночи. После суда папа частенько задерживался допоздна и приезжал навеселе.

Мы с Алисой сидели на террасе, ели малину из чашки и играли в песни.

– Шесть семь в мою пользу! – радостно провозгласила счет Алиса. – Теперь твоя очередь загадывать слово.

Я обвела взглядом залитый солнцем двор, террасу, в общем, всё, что попало в поле зрения. Посмотрела на сестру, которая в ожидании крутила пуговку на блузке.

– Пуговица, – загадала я.

Алиса тотчас озадаченно наморщила лоб.

– Что-то не могу вспомнить ни одной песни с пуговицей...

Минуты две она сосредоточенно перебирала в уме песни, неслышно нашептывая их себе под нос. Потом просияла.

– Знаю! Слушай! У солдата выходной, пуговицы в ряд… – напела она мелодично.

– Молодец, – улыбнулась я и тут же вспомнила: – Интересно, как там Ася.

Мы ее где-то час назад звали посидеть с нами. Она пожаловалась на головную боль и сказала, что полежит у себя в комнате.

– Ой да! Я совсем забыла про нее. А пойдем проведаем? – предложила Алиса. – Вдруг ей стало хуже...

– Ну пойдем.

– Погоди, я ей в блюдце малины отложу.

Алиса торопливо наполнила блюдце ягодами.

– Всё, пошли.

Мы поднялись к ней в комнату. Но там ее не оказалось. Поискали дома и на участке, даже в гараж спустились – нигде ее не было. Как сквозь землю провалилась.

Затем снова вернулись в ее комнату и вышли на балкон.

Рядом с недостроенной баней Ивана Федоровича толклись солдаты. Один из них вознамерился зайти внутрь, но другие парни его остановили.

– Да дай пройти, у меня там сигареты.

– Ну подожди. На вот, мою добей, – протянул ему окурок.

– Да че там такое-то?

– Да там Лёха с этой своей…

Парень несколько раз развратно качнул бедрами взад-вперед и кивнул в нашу сторону. Но, увидев нас на балконе, тотчас прекратил свои похабные движения и вообще как-то бочком-бочком стал отходить за спины товарищей, пока не скрылся из виду.

– А-а, – понимающе протянул тот, кто просил курить. – Так бы и сказали. И давно они там?

– Да, по ходу, Леха уже на второй круг пошел, – ответили ему.

И все снова захохотали.

Алиса посмотрела на меня с благоговейным ужасом.

– Зоя, ты слышала? Это же то, о чем я подумала?

Я обречённо кивнула. Господи, какая же Аська дура! Какой стыд! Какой жуткий позор!

Мы спустились вниз, вышли на террасу. И тут услышали, что у ворот остановилась машина. Это вернулся папа.

– Он же говорил, что сегодня допоздна будет? – спросила Алиса.

Я пожала плечами.

– Мамочки, что сейчас будет, – прижала она ладошку к губам.

– А чего это вы тут стоите, мои красавицы? Меня встречаете? – спросил папа, заходя во двор. – А где оркестр и цветы?

Папа крайне редко шутит. В общем-то, никогда – на трезвую голову. Но сейчас он немного выпил. Я уловила запах.

– Ты рано, – пролепетала Алиса.

– Да, заседание перенесли. А Ася где? – спросил отец.

Мы с Алисой переглянулись. Алиса сделала страшные глаза и еле заметно качнула головой, мол, тихо, ничего не говори.

– У нее болела голова, – выпалила вперед меня. – Она пошла к себе.

И я решилась. Пора с этим ее безумием заканчивать.

Ася совсем уже с катушек слетела. И этот подонок тоже… Плевать он хотел на мои предупреждения. А что еще я могла сделать против него? Ничего. Пусть, значит, получает по полной программе, раз не понимает слов.

– Папа, я должна кое-что тебе рассказать. Это касается Аси.

Алиса дернула меня сзади за футболку.

– Слушаю, – сразу посерьезнел папа.

– Папа, наша Ася крутит любовь с одним солдатом.

– Каким солдатом? – не понял он.

Я махнула рукой в сторону дома Ивана Федоровича.

– Это ты опять про Ваниных бойцов? Я же с ним говорил на днях... Так что, у Аськи с кем-то из них шуры-муры? – папа стремительно мрачнел. – С кем? Он сейчас тут? Я ж ему покажу, паршивцу! Говори, где он?

– Папа, они оба сейчас в бане. Они... – я не смогла произнести это слово вслух.

– В бане? В той, что строится?

Я кивнула.

– Зачем они там? Что они там делают? – на миг озадачился папа. А потом всё понял сам.

В считанные секунды он побагровел так, что страшно было на него смотреть. Выругнувшись матом, он развернулся и огромными шагами очень быстро пересек наш двор. Рванул на себя калитку в заборе, разделявшем наши участки, так, что она чуть не слетела с петель. И устремился прямиком к бане. Солдаты, заметив его, засуетились. Один крикнул: «Леха!». Второй заскочил в баню, но поздно. Отец, растолкав их, сам туда ворвался.

И в следующую секунду раздались крики отца и Аськины вопли.

Спустя пару минут она выбежала из бани. Полностью голая, только руками себя прикрывала. Затем выскочил папа, размахивая ремнем, а следом – подонок. Он пытался папу остановить. Тот развернулся и начал его бить. Я боялась, что этот мерзавец будет с папой драться. Но он, слава богу, только уклонялся от ударов, но даже не старался дать сдачи.

– Выслушайте нас, пожалуйста… – Этот идиот пытался еще что-то папе сказать. – Мы с Асей...

В какой-то момент папин кулак все же его настиг, угодив в челюсть. Он перестал закрываться, и папа принялся наносить удары один за другим. Словно в раж вошел. Даже когда тот упал, он продолжал бить его ногами. Солдаты мялись рядом, но не решались его остановить.

Алиса зажмурилась и отвернулась.

Аська, оглянувшись, побежала назад, к ним, вереща на всю улицу:

– Папа, нет! Ты его убьешь! Перестань!

Тогда папа кинулся к ней и с размаху стеганул ее ремнем. Она отскочила и помчалась с воплями прочь. А папа до самого дома гнался за ней, хлестал ремнем и осыпал распоследними ругательствами.

15

Этот кошмар продолжился дома. Аська пронеслась мимо нас с Алисой, пулей влетела по лестнице на второй этаж и закрылась в своей комнате. Но папа вынес дверь и продолжил ее бить.

Мы тоже вернулись в дом.

Сверху доносились звуки шлепков и крики:

– Дрянь бесстыжая! Позорница! Шалава подзаборная! Потаскуха! Ты не только себя, ты всех нас осрамила! Как мне теперь людям в глаза смотреть? Хорошо, что твоя мать этот позор не застала…

– Мы с Лешей любим друг друга! Мы скоро поженимся! Папа, не надо! Мне больно!

– Я тебе поженюсь! Я всю дурь из тебя выколочу!

– Папа, прекрати! А-а! Мне больно! Я тебя ненавижу! Я никогда тебя не прощу! Ты мне больше не отец! Слышишь, я ненавижу тебя! Ты мне никто!

Алиса сползла по стене на корточки и закрыла ладонями уши. Ее бедную аж трясло. Мне тоже было не по себе. Я поднялась к Асе, поймала папу за руку.

– Папа, пожалуйста, перестань! Хватит! Успокойся!

Он еще дергался, но я буквально повисла у него на руке. Аська и так была вся исполосована пунцовыми следами от армейского ремня. Видимо, он его там, в бане, схватил.

С огромным трудом мне удалось вытянуть его из Асиной комнаты и отвести вниз, на кухню. Спускаясь по лестнице, он еще яростно клокотал, громогласно ругался, грозил, что уничтожит Аськиного солдата. Но переступив порог кухни, резко притих. Будто выдохся.

Я хотела заварить папе чай с мелиссой и мятой, чтобы он успокоился, но заметила, что он вдруг побледнел, даже посерел и как-то обмяк, а еще потирает рукой левую грудь.

– Пап, тебе плохо? Сердце? – испугалась я.

Он даже не ответил внятно, только что-то промычал.

– Алиса! Папе плохо! Накапай ему скорее корвалол! Бутылек в холодильнике, сбоку, на дверце.

Алиса тут же встрепенулась, засуетилась, а я побежала в гостиную к телефону. Набрала скорую.

– Верник Павел Павлович, сорок пять лет. Мой папа – прокурор города, – добавила я, хоть диспетчер и не спрашивала, кто он. Но так к нему, возможно, приедут быстрее. Папина должность всегда на всех действует. А женщина на том конец провода показалась мне равнодушной и вялой.

– Адрес? – сразу как-то бодрее спросила она.

– Химки, коттеджный поселок, улица Мира, дом двадцать пять. Приезжайте скорее! – выпалила я на одном дыхании.

– Ждите.

Скорая приехала достаточно быстро, не прошло и пятнадцати минут. Мы к этому времени помогли папе перебраться в гостиную и уложили его на диван. Потом Алиса побежала на улицу встречать скорую у ворот и почти сразу вернулась уже с врачами.

Папу осмотрели, послушали, сделали ЭКГ на переносном аппарате.

– Да, изменения в работе сердца есть, – произнес пожилой врач, разглядывая ленту с кардиограммой. – Предынфарктное состояние. Однако это тоже дело такое, опасное. Поэтому лучше поехать с нами в больницу. Полежите недельку-другую, прокапаетесь, подлечитесь.

– Вот еще! – фыркнул папа. – Никуда я не поеду.

– Павел Павлович… – начал было врач.

– Сказал, не поеду! Дайте мне какую-нибудь таблетку и всё.

Но тут к нему подсела Алиса.

– Папочка, не отказывайся! Ты же сам говорил, что врачам виднее. Помнишь, когда меня положили в больницу с ангиной? Папочка, мы за тебя очень боимся. Что я буду делать, если ты умрешь? – всхлипнула она.

– Ну, ну, не плачь. Хорошо, – нехотя согласился отец. – Что там надо? Вещи какие? Паспорт?

– Пап, я всё соберу, – встала я.

Мы с Алисой тоже поехали в больницу. И вместе с папой сидели в приемном покое, пока его оформляли. Впрочем, долго ждать не пришлось. Его быстро определили в кардиологию.

Обратно мы возвращались пешком – автобусы уже не ходили.

Дома я поднялась к Аське. Она не вышла, когда папу увозили. И когда мы с Алисой вернулись, тоже не поинтересовалась, что с ним.

– Ась, как ты? Хочешь чаю? Или, может, поесть? – спросила я у нее.

Она лежала в спортивном костюме на кровати, лицом к стене. И даже не пошевельнулась. Я присела рядом.

– Ась, папу в больницу положили. У него предынфарктное состояние.

– Так ему и надо, – буркнула она.

– Что ты такое говоришь?

Она резко обернулась и посмотрела на меня с ненавистью.

– Что думаю, то и говорю! Я его ненавижу! Пусть сдохнет, я только рада буду.

– Замолчи сейчас же! Он твой отец!

– И что? Я его не-на-ви-жу, – по слогам отчеканила она. – И тебя ненавижу. И эту блаженную дуру Алиску ненавижу. Вы все мне уже вот где, – Ася полоснула ребром ладони по шее. – Век бы вас не видеть.

– Ты сейчас просто злишься, вот и говоришь что попало. Но ты сама виновата в том, что случилось.

– Иди к черту! Это ты во всем виновата. Таскалась за нами, следила, и отца в баню привела ты. Правильно Леша сказал про тебя. Ты – лживая лицемерка. А я еще и от себя добавлю: завистливая сучка ты, которая только притворяется хорошей. Тебя никто не любит, вот ты и завидуешь нам. Потому что мы любим друг друга. И мы все равно с ним поженимся, поняла? Он мне уже предложение сделал, а я согласилась. У него скоро дембель, и мы с ним уедем к нему. А вас я вообще больше видеть не хочу. Убирайся из моей комнаты!

– Ну какая тебе женитьба?

– А вот такая, тебя не спросила, – огрызалась Аська.

– Женитьба – это же не по кустам и сараям обжиматься. Брак – это очень серьезно...

– Ой, ты-то откуда знаешь, что такое брак? Тебе он точно никогда не светит. Тебе даже обжимания не светят. Сдохнешь старой девой.

– Тебе сейчас очень плохо, поэтому я сделаю вид, что ничего не слышала.

– Лучше уйди отсюда! Уходи, я сказала! Оставьте меня все в покое!

16

Папа пробыл в больнице всего неделю. Не вытерпел дольше. К тому же Аська, пока его не было, выкинула очередной фортель – собрала свои вещи и ушла из дома.

Нашли мы ее быстро – она подселилась к подруге в общежитие швейного техникума.

Как мы с Алисой ни упрашивали ее вернуться домой, она ни в какую не соглашалась.

– Ну уж нет! Ни за что! После того, что он сделал, я туда ни ногой.

– Но там же наш дом! – искренне не понимала ее Алиса, с отвращением оглядывая убогую обстановку комнаты: ободранные обои, зашорканный пол, облезлую тумбочку, по которой полз жирный таракан.

– Тюрьма там, а не дом.

– Папу скоро выпишут. Что мы ему скажем? Вдруг ему опять плохо станет?

– Да мне по барабану. Он мне больше не отец.

Алиса ахнула.

– Как ты можешь так говорить про папу?!

– Он меня зверски избил, если ты забыла.

– А как ты жить будешь? – пыталась я ее образумить.

– Прекрасно жить буду! Как хочу, жить буду. Без его указок. И учиться буду, где хочу, а не в его институте, который мне нафиг не сдался. Это называется свобода, поняли? Сво-бо-да! И это кайф. Так что обратно вы меня в эту тюрьму не загоните.

Она сложила фигу.

– А на что ты жить будешь? Питаться, одеваться?

– До осени как-нибудь уж протяну, недолго осталось, а там Лёша дембельнется, и мы уедем.

– Куда?

– В Березники. Он оттуда родом. Там его мама живет. Справим свадьбу. Будем у него жить. И я стану Асей Гараниной. Звучит?

– Это где вообще?

– Это село. В ста километрах отсюда.

– И ты поедешь в село? – ужаснулась Алиса.

– И правда, – поддержала я. – Ты хоть представляешь себе, как там люди живут? Ни воды своей, ни отопления, ни туалета, ни душа. А из развлечений только огород и скот.

Меня-то трудности никогда не пугали, а вот Аську даже посуду помыть не заставишь. Так что в какое село она там собралась?

– С милым рай и в шалаше, – беспечно ответила Аська.

– А вы с ним еще виделись после того раза? – спросила Алиса, покосившись на меня.

– Нет, – Аськино лицо вмиг стало злым. – Я два раза ходила на проходную в его часть. Мне сказали, что он на гауптвахте… наказан… Всё из-за тебя, – она метнула в меня сердитый взгляд. – Довольна?

– Ась, может, все-таки одумаешься? – предприняла последнюю попытку Алиса.

– Нет, нет и нет! Ладно, сестрички, чао!

***

Папа, когда выписался, тоже пытался забрать ее из общаги. Но она закатила жуткий скандал. Визжала и орала на весь этаж. В конце концов папа ушел ни с чем.

С расстройства даже запил, хотя врачи строго-настрого запретили. На работу он не ходил, так как все еще числился на больничном.

Три дня подряд папа практически безвылазно сидел дома, в гостиной, и потихоньку глушил коньяк перед телевизором. На четвертый, наконец, прекратил. Отпаивался молоком – он всегда так делает, когда накануне перепьет.

Ну а на пятый день, это как раз была суббота, к нему наведался сосед, Иван Федорович. Я думала, они опять пить будут, теперь уже на пару. Но нет. Они просто разговаривали «о деле».

Я как раз за стеной готовила на кухне ужин и слышала каждое слово. К тому же двери гостиной они оставили открытыми и телевизор выключили, чтобы не мешал.

– Надеюсь, Ваня, у тебя хорошие новости, – сказал папа.

– Хорошие, Паша, хорошие, – ответил отцу Иван Федорович. – Все эти дни он на киче* в одиночке. Но главный наш вопрос, считай, решен. С кем надо я договорился. И не только договорился, уже всё на мази. В самые ближайшие дни его переводят в другую часть. А уже оттуда по разнарядке вместе с другими солдатами младший сержант Гаранин отправится в Чечню.

– Это точно?

– Абсолютно, – заверил Кирсанов. – Приказ о переводе уже подписан. Через две недели он уже будет там.

– Туда ему и дорога, паршивцу, – прокряхтел папа. – Главное, чтобы не сорвалось, а то мало ли…

– Не сорвется. Связей у него никаких. По словам ротного, у него только одна больная мать-старуха в деревне. Так что отчалит скоро наш Ромео далеко и надолго, не переживай, Паша.

– Спасибо, Ваня. Должен буду.

– Да что ты такое говоришь? Я виноват перед тобой. Мой солдат. Я не уследил.

Оба немного помолчали, затем Иван Федорович снова спросил:

– Как там она?

– Ася-то? Да совсем сдурела. На полном серьезе собралась за этого ублюдка замуж. Не понимает, дура, что он ей наплел с три короба про любовь да про женитьбу. Ничего слышать не желает.

– Ну, ничего-ничего. Побесится да успокоится. Возраст такой. Больше его не будет, так и забудется все быстро. Не переживай так.

Забыв про готовку, я, замерев с ножом в руке, слушала их разговор. И когда Иван Федорович ушел, я насела на папу.

– Отмени всё!

– Что отменить? – не понял он меня.

– Вот о чем вы сейчас говорили. Отмени перевод Аськиного солдата. Не отправляйте его в Чечню.

– А ты с чего вдруг защищаешь этого подонка? – вскинулся отец.

– Я никого не защищаю. Просто ты же его на смерть отправляешь. Это же… слишком жестоко.

– Не на смерть, а родину защищать. Это долг любого солдата. Так что нечего тут мне нюни разводить.