Не отпускай меня...

Его мама на ногах держалась с трудом. Даже опираясь на костыль, стояла шатко. Поэтому на стол я накрывала сама. Вскипятила чайник – к счастью, здесь оказался привычный водопровод. Правда, вода текла еле-еле и только холодная. Высыпала пряники и конфеты в вазочку, сделала несколько бутербродов. Есть я не хотела совершенно. Просто тянула время, не представляя, как я сейчас сяду с ней за стол, как посмотрю в ее глаза, как скажу ей, что по моей вине нет больше ее сына…

– Зоенька, так откуда ты моего Лешу знаешь? Долго вы с ним были вместе?

– Нет, – покачала я головой и вдруг всхлипнула: – Простите меня, пожалуйста!

– Да что ты такое говоришь! Я так рада, что ты приехала. Спасибо тебе, Зоенька.

– Не за что.

– Я уж думала всё… пора и мне тоже туда… Все мои там. Муж, старшие сыновья, а теперь и Лёшенька. Что мне тут? Думала, лягу и буду лежать, пока не настанет мой час… А тут ты…

– У вас еще были дети? – вырвалось у меня. – Ой, извините…

– Да, – вздохнула она. – Матвей, самый старший, и Витя, средний. Матвей в то лето только из армии вернулся, а Витя девятый класс закончил. Мальчики мои поехали на рыбалку... вместе с отцом... на моторной лодке. Утром уплыли, должны были к ночи вернуться. А вечером началась гроза, шторм… лодка их перевернулась…

– Какое горе… – прошептала я. – Мне так жаль!

– Да… – кивнула она. – Вот так, в одночасье, осталась я одна, с грудничком на руках. С Лёшей. Он у нас с Юрой поздний, мне уже порядком за сорок было, когда он родился.

– Не представляю, как вы справились.

– Тогда еще были живы наши с Юрой родители, помогали, поддерживали… Да и Лёшу надо было растить. А теперь… сыночек мой… Лёшенька… – она зажмурилась. Подбородок ее мелко задрожал, и по морщинистой щеке прокатилась слеза.

21

Весь следующий месяц я ездила в Березники. Сначала пару раз в неделю. Потом – всё чаще. Ездила втайне от отца. Но Алисе я все же призналась. Она приходила из школы раньше, чем я успевала вернуться. А врать еще и ей не хотелось.

К счастью, она меня поняла, поддержала и поклялась: папе – ни слова!

Он ни о чем не подозревал. Думал, я все дни провожу дома, потихоньку прихожу в себя, восстанавливаю силы после болезни. На позапрошлой неделе у меня началась практика. Но папа неожиданно сказал: «Практика подождет. Окрепни сначала, отдохни хорошенько. Успеешь еще в наших бумагах закопаться».

Даже представить боюсь, что он сказал бы, узнай, чем я на самом деле занималась. Но не ездить я не могла.

Матери Алексея я возила продукты и кое-какие лекарства. Она страдала от запущенного артроза, потому и передвигалась еле-еле.

Я позвонила дяде Володе и выспросила у него, что это за болезнь и чем ее лечат. Оказалось, вылечить артроз нельзя, можно только замедлить его течение и немного снимать боли. В последней стадии, когда сустав совсем разрушен, делают операцию по его замене.

– И тогда человек опять может ходить?

– Ну, в общем, да. Если операция успешна.

– А как узнать какая стадия? Моя знакомая еще передвигается, но очень плохо, с костылем…

– Зоя, по телефону никто тебе диагноз не поставит и лечение не назначит, – сказал дядя Володя. – Надо снимки сделать, анализы сдать, показаться ревматологу.

Но все же пару препаратов он порекомендовал от сильных болей. Затем правда пристал с расспросами, у кого артроз. Я еле выкрутилась. Не сказала ничего, потому что он наверняка передал бы отцу, хоть у них и не самые теплые отношения. А отец… он бы даже не попытался понять, что мне эти поездки гораздо нужнее, чем ей. Я себя хоть ненавидеть перестала и наконец сплю нормально. Дышу нормально. Ем. Живу.

Первые дни Надежда Ивановна, мама Алексея, еще очень стеснялась меня, даже больше, чем я ее. Но постепенно привыкла, даже привязалась. Ждала меня и очень радовалась, когда я приезжала.

Я старалась по силам облегчить ей жизнь. Варила еду – слава богу, кроме печи у нее была и обычная плитка на две конфорки. Понемногу прибирала в доме и мыла полы. Перестирала и отгладила постельное белье, полотенца, занавески, одежду. Так что вскоре неприятный запах исчез.

Один раз я и ей помогла помыться. Это было целое дело, конечно. Хорошо хоть она маленькая и худенькая, а то бы я вряд ли справилась. Но зато я сама научилась затапливать печку, хотя поначалу здорово трусила и не знала, с какой стороны к ней подступиться.

Дровами Надежду Ивановну снабжал сосед, тот самый, что меня подвез. И копеечки за это не брал. Сказал, что обещал Леше, мол, он ему должен.

За чаем Надежда Ивановна рассказывала про свою жизнь, про мужа, про Лешу и его братьев. Показывала фотографии, объясняя, кто есть кто. Вспоминала всякие случаи из жизни. А я ловила себя на том, что слушаю ее с жадным интересом. Что хочу узнать о нем еще больше.

Наверное, я сошла с ума, но в какой-то момент вдруг поняла, что мне там хорошо и уютно. Наверное, даже лучше, чем дома.

Но это, конечно, пока я не вспоминала, что я – самозванка, по вине которой погиб ее сын. И лгунья. Потому что так и не смогла сказать ей правду. Пару раз порывалась, когда она, растрогавшись, благодарила за что-нибудь или радовалась, что «судьба послала ей меня».

– Ты меня к жизни вернула, Зоенька, – говорила она со слезами на глазах.

А я готова была сквозь землю провалиться. И честное слово, хотела признаться, но смотрела на нее и язык не поворачивался. А потом решила: нужна ли ей эта правда? Она же ее добьет. Пусть уж лучше я одна буду мучиться.

На выходные я никуда не ездила, потому что по субботам и воскресеньям папа утром всегда бывал дома. Если и уходил на работу, то позже, ближе к обеду. Так что выбраться не получалось. Поэтому в пятницу я напекла для Надежды Ивановны пирогов, чтобы не сидела впроголодь. И чтобы не надо было возиться кастрюлями. В прошлый раз она хотела налить себе борщ и нечаянно опрокинула всё на пол. Счастье, что сама не убилась и не обварилась.

Мы попили чай, и когда я уже засобиралась на вечернюю электричку, она вдруг засуетилась:

– Погоди, Зоенька, у меня для тебя кое-что есть.

Я помогла ей встать из-за стола, подала костыль, и она направилась к серванту. Каждый шажок давался ей с большим трудом, поэтому я спросила:

– Может, что-то подать?

– Сейчас-сейчас… – кое-как она добралась до серванта, где стояли хрустальные салатницы и фарфоровые чашки, распахнула дверцу и что-то оттуда взяла.

Обратно я уже ей помогла дойти – и то она чуть не упала. Хорошо, я следила и успела вовремя ее подхватить.

– Вот, – положила она на стол кольцо. Золотое, с крупным изумрудом. – Возьми, Зоенька, это тебе.

– Нет, нет, что вы, – опешила я. – Нет, я не могу. Не возьму.

– Я прошу тебя, – она посмотрела на меня с мольбой. – Мне и так неловко, что ты ездишь все время, тратишься, ухаживаешь за мной, старухой… Дай мне хоть чем-то тебя отблагодарить.

– Мне же это несложно.

– Это кольцо принадлежало моей свекрови. Она мне его на свадьбу подарила. И я бы все равно тебе отдала, если бы Лёша вернулся…

– Я не возьму, нет. Это слишком дорогой подарок. Я не могу.

Но она не успокаивалась.

– Возьми его, пожалуйста. Мне оно уже ни к чему. И отдать его некому. Иначе Томка, Юрина сестра, продаст его.

– Я не могу, – повторяла я уже не так категорично, потому что видела, как мой отказ ее расстраивал.

– Зоенька, прошу тебя. Ты – единственная родная душа у меня. Мне очень хочется, чтобы ты его взяла. Пожалуйста… Мне это важно.

Я нехотя уступила. Надела на средний палец – на безымянном оно оказалось велико. А когда мы прощались, она меня обняла.

Вечером этого же дня папа сказал, что хватит мне прохлаждаться. Выгляжу я уже вполне здоровой, румяной и даже внезапно похорошевшей. Сразу видно – отдых пошел мне на пользу. Так что с понедельника он ждет меня у себя, в прокуратуре. Мол, пора приниматься за практику.

Я по инерции кивнула, мол, да, конечно. А у самой всё внутри опустилось: как же теперь будет Надежда Ивановна? Она же совсем беспомощная. У меня ведь не получится больше ездить к ней. Хоть практика будет длиться всего полдня, но электричка в Березники идет только раз – в девять утра. И затем в шесть вечера – обратно. Но я же не смогу ее бросить, теперь – тем более.

Однако признаться отцу я так и не осмелилась. К тому же вскоре нашла выход.

22

В понедельник утром папа привез меня к себе на работу. В общем-то я не раз у него бывала и знала в лицо почти всех его коллег, но он все равно меня представил. Причем с гордостью и пафосом, так что мне стало не по себе.

– Это моя дочь Зоя. Зоя Павловна Верник. Студентка третьего курса юридического факультета МГУ! Между прочим, круглая отличница. Одна из лучших на курсе. Сейчас у нее практика, и отрабатывать она будет у нас. Так что прошу любить и жаловать.

После такой вводной его подчиненные ко мне лишний раз стеснялись обратиться. Тогда папа прикрепил меня к своему помощнику Николаю. Тот сам был ненамного меня старше и сильно меня не нагружал. Выделил мне стол и стул. Поначалу я должна была сортировать почту: акты, представления, обращения граждан. И вести реестр всей корреспонденции. Ничего сложного.

Но меня изводила мысль: как там Надежда Ивановна? Что она ест? И меня наверняка потеряла, переживает. Получается, что уехала и с концами. Неделю уже меня нет. И я ведь даже позвонить ей не могла – телефона у нее не было.

В конце концов я подошла к Николаю и предложила:

– Можно я лучше буду работать до вечера, но через день?

– Конечно, – ответил он. – Ну, то есть, если Павел Павлович не будет против.

Папа был не против.

***

Надежда Ивановна и правда меня успела потерять. Забеспокоилась, вдруг со мной что-то случилось. И когда я зашла в дом, так заторопилась навстречу, что опять чуть не упала.

Я усадила ее на диван.

– Простите, что я так пропала. Не могла приехать раньше. Я теперь работаю. По понедельникам, средам и пятницам. Смогу бывать у вас только во вторник и четверг.

– Да что ты, Зоенька! Какой разговор! Когда сможешь, тогда и приезжай. А не сможешь – так и ничего страшного. Я же понимаю, что у тебя своя жизнь. Наоборот, только рада буду, если ты еще найдешь свое счастье. Ведь это не дело, что ты, такая молоденькая, столько времени со старухой проводишь. Я не хочу, чтобы ты себя заставляла…

– Я и не заставляю. Мне тут у вас нравится, – ничуть не соврала я и перевела в шутку: – Не гоните меня, все равно не прогоните.

Она на миг замерла, глядя на меня с щемящей тоской. Я даже испугалась: вдруг что-то не то сказала? Но она пояснила:

– Лёша мне так говорил. «Мам, что ты меня все время гонишь?». А мне просто жалко его было. Молодежь гуляет, а на нем весь дом. Я ведь уже давно с ногами мучаюсь. Пенсии моей нам не хватало, скотину я продала. Так он с четырнадцати лет то тут, то там подрабатывал. Утром – школа, днем – работа, вечером – больная мать. И еще кому-то помочь всегда надо. Руки-то у него золотые. Коле, соседу, помог крышу перестелить. Томке, золовке моей, телевизор починил. Туалет вот теплый сделал сам перед армией, для меня постарался. Он заботливый такой. Был…

Я слушала ее и словно кино смотрела, представляя его совсем юным. А на слове «был» вздрогнула, будто резко проснулась.

– Давайте лучше чай пить. Я из дома привезла пирожных, мы с младшей сестренкой вчера их сами напекли.

– С сестренкой? Алисой? Ну, раз такое дело – то с удовольствием. Может, как-нибудь покажешь ее фотокарточку?

– Хорошо, привезу потом, – пообещала я.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина, грузная и одышливая.

– Здравствуйте, – поприветствовала ее я.

Вперившись в меня недовольным взглядом, она ответила сквозь зубы:

– Здрасьте.

– Ой, Тома… а это и есть Лешина Зоя, про которую я тебе рассказывала. Зоя, это Тамара, сестра моего покойного мужа.

Женщина рассматривала меня, не скрывая неприязни. Затем отвлеклась на Надежду Ивановну.

– А я тебе гречку принесла, мчалась с работы как угорелая, думала, ты тут голодаешь, а у тебя вон гости… Деликатесы, смотрю, едите…

– Это Зоенька привезла. Она меня балует. Садись с нами, – пригласила Лешина мама.

Мне хотелось, чтобы эта Тамара ушла – от нее так и веяло какой-то неясной враждебностью. Хотя непонятно, что ей не нравилось. Вроде делить нам нечего. Однако при ней сразу стало некомфортно.

Тяжело вздохнув, она уселась за стол.

– Значит, вот ты какая, Лешкина невеста, – заглотив пирожное, произнесла она с набитым ртом, явно разочарованная. А прожевав, сказала: – Как говоришь, тебя звать? Зоя? Кем работаешь?

– Я еще учусь.

– Ясно, – изрекла она и затем обратилась к Надежде Ивановне: – Любка-то поярче будет, покрасивее.

– Тома, замолчи, – одернула ее Лешина мать.

– А что ты мне рот затыкаешь? Говорю, что есть. Красивой они с Лешкой были парой. Загляденье просто.

Родственница Надежды Ивановны потянулась за конфетами, и я придвинула вазочку к ней поближе.

– Оба такие красивые… – на автомате пробормотала она, не сводя взгляда с кольца на моем пальце. Взяла конфету и отправила целиком в рот.

Надежда Ивановна изменилась в лице и сухо сказала:

– Тебе, Тамара, лучше уйти.

– Что? – встрепенулась она, округлила глаза и закашлялась. – Я не поняла, ты меня выпроваживаешь? Из-за какой-то пигалицы? Это вот такая у тебя благодарность за то, что я тебя, калеку, волочу на себе все это время! В ущерб своим детям! А это что? Мамино кольцо? Ты ей его отдала? Ты совсем уже умом тронулась? Отдать кольцо чужой девке!

– Это мое кольцо. Было. Теперь оно Зоино. И не смей так о ней отзываться. Зоя – не чужая девка. Зоя – Лешина невеста. Ее выбрал Леша.

– Выбрал? – усмехнулась она. – Столько девок тут видных за ним бегало… Про Любку его вообще молчу. Огонь-девка. Ждала его. А тут неизвестно откуда взялась эта пигалица… Да тут и смотреть-то не на что… А ты сразу колечко ей… Дура… Ты хоть паспорт у нее видела?

– Зою выбрал Леша! – еще громче и тверже повторила Надежда Ивановна. – И ты, Тома, будешь уважать его выбор. Или можешь больше сюда не приходить.

– Нет, ты точно сбрендила! Дура старая…

– Как вам не стыдно, – не удержалась я, хотя не собиралась вмешиваться.

– Это мне должно быть стыдно? – вскинулась женщина. – Ты втерлась в доверие к больной старухе… А ей что? Много и не надо. Привезла вон ей пряников-конфет и всё, старуха поплыла. Колечко золотое на радостях задарила. Что дальше, Надежда? Дом этой невесте отпишешь? Ты совсем из ума выжила?!

– Вам действительно лучше уйти, – снова подала голос я и для убедительности поднялась из-за стола.

Женщина тоже встала.

– Ты еще мне указывать будешь, козявка? Мошенница! На дом можешь не рассчитывать, поняла? – направила она в меня указательный палец. – Ничего у тебя не выгорит, невеста.

Потом повернулась к Лешиной матери.

– А ты, Надежда, еще пожалеешь. Как ты просила, больше я к тебе ни ногой. Пусть тебя твоя невестушка теперь кормит и обхаживает. А я умываю руки. Палец о палец больше не ударю.

Она направилась к дверям, продолжая возмущаться.

– Нет, вы только посмотрите! Гречку ей варю с утра, бегу сломя голову, а она… ну что ж, ладно…

Уходя, она от души хлопнула дверью и громыхнула чем-то на веранде. Затем наступила неловкая тишина.

– Я могу вернуть кольцо, – предложила я, первой нарушив молчание.

– Даже не думай! И на ее слова не обращай внимания. Томка всегда такая была. Не язык, а жало. Сама не знает, что несет…

Снова воцарилась пауза. Я рассматривала узор на кружке, но боковым зрением видела, что Надежда Ивановна поглядывает на меня. Она как будто хотела что-то сказать, но не знала, как начать.

– Леша… – все же промолвила наконец. – Он дружил с одной девушкой. Одноклассницей своей. Любой. Но они расстались еще до того, как он в армию ушел. Не знаю, почему. Он никогда не говорил. Но… это же было в прошлом. Выбрал-то он тебя. Так что не слушай, что Томка болтает.

Потупив глаза, я молчала. Да уж, выбрал…

Всю обратную дорогу в электричке я думала: как же так? Приехала ей помочь, а стала причиной ссоры с единственной родственницей, которая, пусть и нехотя, но худо-бедно заботилась о Надежде Ивановне. И теперь Лешина мама останется совсем одна. Совершенно беспомощная…

Ладно, сейчас, пока у меня практика, я буду ездить. А потом? Когда вернусь в Москву? Как она будет? Кто о ней позаботится? Я же не смогу теперь ее так оставить…

23

Практика подходила к концу. И вместе с тем на душе росла и крепла тревога.

Каждый день я собиралась сказать отцу, что хочу взять на год академ, чтобы ухаживать за Надеждой Ивановной. Каждый раз морально готовилась к этому разговору и даже репетировала. И каждый раз меня что-то останавливало.

Чаще всего папа приходил не в духе или был слишком занят, а порой – вообще не приходил до поздней ночи. У него сейчас шел какой-то сложный и нервный процесс, и его уже дважды вызывали в область и, видимо, закручивали гайки. Потому что возвращался он дерганый и злющий. Срывался на своих работников, орал и угрожал, а дома даже для Алисы не мог выдавить из себя ни единого доброго словечка. Хотя она изо всех сил старалась его порадовать.

Я к нему такому и с невинным-то вопросом побаивалась подходить, что уж говорить о моей новости.

– Ты знаешь, когда ему обо всем скажи? – придумала Алиса. – Седьмого марта. Папа на работе поздравит женщин, придет домой выпивший и добрый. Вот ты ему и скажешь всё. Он, может, и разозлится, но не так. И к тому же восьмое марта на носу, он не станет сильно ругаться в такой день.

Но всё случилось двумя днями раньше.

Во вторник я возвращалась от Надежды Ивановны. Накануне ночью я мало спала, и от мерного покачивания задремала. Как вдруг рядом со мной раздался громкий возглас:

– Зоя! А ты как тут?

Вздрогнув, я открыла глаза, в первый миг ничего не понимая спросонья. Напротив меня сидел знакомый паренек. Он был сыном какого-то папиного приятеля и на полставки работал в прокуратуре курьером. За все время мы с ним несколько раз пересекались, здоровались, ну и всё.

– Я домой еду, – ответила я, тщетно пытаясь вспомнить его имя. Саша? Сережа?

– Ну это понятно, что не из дома, – хохотнул он. – Я тоже. А ты откуда?

– От знакомых.

– В гостях была?

Я из вежливости продолжала этот натужный и пустой разговор, но к счастью, вскоре мы уже приехали. На следующий день я и думать забыла об этой встрече. С утра работала в архиве – меня попросили найти кое-какие документы по делу. Вечером прошлась по магазинам – хотела купить подарки Алисе и Надежде Ивановне. Потом, уже дома, на скорую руку приготовила ужин, когда вернулся папа.

Он выглядел усталым, даже ел вяло. И почти все время молчал. А под конец вдруг вспомнил:

– Ах да, хотел тебя спросить. Мне тут Славик Тимошенко, наш курьер, сказал, что видел тебя в электричке. Вчера вечером. Он тебя с кем-то спутал?

Я закаменела, а сердце упало куда-то вниз. Но все же ответила правду:

– Нет, он действительно видел меня.

– В электричке? – удивленно переспросил папа и вскинул на меня глаза.

– Да.

– И куда ты ездила, позволь узнать?

За столом повисла тягостная пауза, пока я собиралась с мыслями. Алиса взволнованно смотрела то на меня, то на папу. Затем с деланной радостью сообщила:

– Папа, а я сегодня контрольную по химии написала на пять. Одна из класса. Меня очень хвалили…

Наивная моя Алиса думала его хоть немного задобрить. Но папа, естественно, даже не отреагировал на нее. Он не сводил с меня цепкого взгляда, как будто уже что-то понял.

– Ну? Что ты молчишь?

– Папа, я давно хотела с тобой поговорить, – наконец решилась я.

– Так, – вздохнул папа и отложил вилку. – Кто-то что-то натворил?

– Помнишь, Асиного солдата? Который погиб в Чечне?

– Как не помнить, – нахмурился пуще прежнего папа.

– В общем, в поселке… тут рядом… у него осталась мать. Она совсем одна. Она очень больна и беспомощна. Почти не ходит. Живет впроголодь. У нее никого нет, вообще никого.

– И дальше что?

– Я ездила к ней.

– Зачем?!

– Проведать. Ну, сначала проведать, а потом помочь… продуктами и так… Я же говорю, она сама не справляется.

– А ты тут при чем?! Есть собес. Это их работа, а не твоя. Тебе заняться больше нечем? Что за дурость! И что значит – сначала? Хочешь сказать, что ты еще и не раз к ней ездила? – стремительно закипал папа.

– С января.

– С января? То есть всё это время ты таскалась тайком в какую-то дыру к какой-то… Это потому ты попросила ходить на практику не каждый день?

– Да, но я не об этом хотела поговорить.

– То есть это еще не всё?! Этого, по-твоему, недостаточно?! Ты еще что-то приготовила?!

– Папа, я не могу ее бросить. Я должна остаться…

– Я не понял. Ты сейчас о чем? Что значит – остаться? Где остаться?

– Здесь. Я не могу просто уехать и всё. Я хочу взять академ на год. Буду ездить к ней два-три раза в неделю, в остальное время работать у тебя… ну или еще где. В общем, буду ухаживать за ней, пока что-нибудь не придумаю.

На папу страшно было смотреть. Он жутко побагровел, как будто вся кровь, что есть, хлынула в голову, выкатил глаза, а на лбу и на шее вздулись узловатые вены.

– Ты с ума сошла?! Ты сама себя слышишь? Что за бред ты несешь?! Я ушам своим не верю, что моя дочь может всерьез такое говорить.

– Папа, я абсолютно серьезно. Пойми, пожалуйста. Я не могу поступить иначе. Просто не могу и все. Я виновата перед ней… Мы виноваты, ты тоже…

– Замолчи сейчас же! Я даже слышать этого не желаю! – орал он так, что Алиса вжала голову в плечи и зажмурилась. – Это мы виноваты, что ее сын – кобель, что обесчестил мою дочь, твою сестру?! Что еще ты придумаешь? Нет, я не хочу ничего знать. Никаких академов! Ты сейчас же выкидываешь из головы всю эту дурость, а через неделю отправляешься в Москву, на учебу. Ясно? И чтоб больше я этой чуши про виноватых и должна никогда не слышал, ты меня поняла?

Несколько секунд я молчала, стиснув челюсти. В ушах барабанной дробью частил пульс.

– Поняла меня, не слышу! – рыкнул он.

– Прости, папа, но я никуда не поеду. Я ее не оставлю, – произнесла я тихо.

– То есть ты сейчас мне, своему отцу, в лицо бросаешь, что тебе плевать на меня, на мои слова, на всё, что я для тебя делал?

– Папа, мне на тебя не плевать, но…

– Именно – плевать! Раз смеешь мне вот так перечить. Я уж не говорю о том, что ты собралась похерить свое будущее, свои перспективы, похоронить себя в какой-то глуши с чужой старухой…

– Папа, я буду просто ездить к ней дважды в неделю, как все это время. А в другие дни буду так же работать у тебя, набираться опыта…

– Работать у меня? Ты как себе это представляешь? Меня спросят, а почему ваша Зоя все еще тут, не уехала в Москву? Что я должен буду рассказывать? Про какую-то чужую больную тетку? Или про ее сынка и то, что он сотворил с Асей? Еще и от тебя такой позор я терпеть не намерен.

– Зачем вообще кому-то что-то объяснять?

– Затем! Мы не на острове живем. Как у тебя вообще хватает наглости? Ты врала мне все это время, хитрила, таскалась туда за моей спиной. Да как тебе такое в голову могло прийти?! Кстати, на какие шиши ты ей продукты покупала? На мои! И я же еще и в чем-то виноват? Ну, спасибо, дочь. Уж от кого, но от тебя такого я не ожидал. Я всегда считал тебя лучшей… всем говорил, какая ты умница, как я тобой горжусь, а ты… Ты хочешь всю свою жизнь спустить к чертям, и чтобы я еще это одобрил? Нет, ты и впрямь сошла с ума. Выкинь эту дурь из головы и иди спать. А завтра решим, что с тобой делать. Может, удастся купить билеты на пораньше…

– Папа, я все равно не поеду. Позволь мне остаться, пожалуйста! Всего на год… Ну, хотя бы на полгода?

– Что значит – все равно не поеду? Или ты делаешь, как я сказал, или… ты мне больше не дочь.

Последние слова ударили больно, как пощечина.

– Папа, прошу тебя! – голос мой дрогнул, а на глаза навернулись слезы.

– Папочка, пожалуйста, разреши Зое! – тихонько попросила Алиса.

Но он встал из-за стола и, глядя снизу вверх, твердо повторил:

– Выбор за тобой. Или ты делаешь, как я сказал. Или можешь убираться на все четыре стороны. И ты мне больше не дочь.

Он вышел из кухни.

– Папа, не всерьез, не расстраивайся так, – горячо зашептала Алиса.

Но я прекрасно понимала, что это конец.

Я поднялась в свою комнату, на автомате собрала вещи в чемодан, паспорт положила в сумочку.

На пороге возникла Алиса. Она всхлипывала, зажимая ладошкой рот. Я же, наоборот, больше не плакала.

– Зоя, не уходи, пожалуйста! Куда ты сейчас? Уже ведь так поздно! Папа утром остынет и…