Не отпускай меня...

– А если его там убьют? Там же постоянно гибнут… Он же молодой такой. А как же его мать совсем одна останется? Ты же слышал? Больная, одинокая...

– Прекрати! Какого черта ты подслушивала?

– Папа, ну зачем в Чечню? Ну, переведите просто в другую часть, в другой город. Зачем сразу туда?

– А чтоб впредь неповадно было! Этот паршивец опозорил мою дочь! – кипятился папа.

– Но это слишком!

– Зоя, еще раз повторяю, не лезь не в свое дело! Иди давай…

– Папа, Ася ведь тебя никогда не простит.

– Ася? Это я ее, позорницу, прощать должен за ее художества! Я! А она, станет поумнее, еще спасибо скажет.

– Папа, но нельзя так… Пожалуйста, сжалься над ним. Попроси Ивана Федоровича, чтобы он отменил…

– Всё! – прикрикнул отец и треснул кулаком по столику. – Все решено. Разговор окончен. Иди своими делами занимайся. И лучше не зли меня.

Всю ночь я не спала. Какой сон, когда я так виновата! Не надо было отцу рассказывать! Кто меня за язык тянул? Чем вообще я думала? Пусть бы Аська крутила с этим солдатом. Сейчас бы и она жила дома, и папе не стало бы плохо с сердцем, и его не отправляли бы на войну. Было бы всё как раньше.

Господи, что я наделала? А если его и правда там убьют? Как же я буду с этим жить? Я же не смогу… Сама себя никогда не прощу…

Да, он – подонок, я его на дух не выношу, но такого я ему не хотела. Он ведь и правда еще так молод! И Ася его любит. А как же его мама будет? Как она такое вынесет? И всё из-за меня…

17

– Ненавижу тебя! Никогда не прощу! – орала, словно обезумев, Ася. – Это ты во всем виновата! Ходила за нами шпионила, а потом донесла… Ты нам жизнь сломала! Из-за тебя его на войну отправили! Ты мне больше не сестра!

Девчонки, которые жили в одной комнате с Асей, тактично вышли в коридор, когда я приехала.

Ася выла как раненая волчица. Громко, горестно, протяжно. И я не знала, чем ей помочь, как исправить ситуацию.

– Леша, Лешенька… бедный мой… любимый мой…

– Ася, прости меня, я не хотела этого…

– Вон! Пошла вон! – завизжала Ася и, схватив с тумбочки будильник, швырнула в меня. Не попала. Угодила в стену, и девчонки тотчас зашли в комнату. Видимо, под дверью стояли и слушали.

А я, едва сдерживая слезы, выскочила из комнаты и побрела прочь.

***

До самого отъезда я не могла успокоиться. Терзала себя, сокрушаясь: что я наделала? Зачем влезла? Места себе не находила. Все время думала: он уже там или еще нет?

Предчувствия были самые плохие. И сны такие же. Через раз снились кошмары, после которых просыпалась в холодном поту, вся вымотанная. И тогда, закрыв глаза, я почти до рассвета шепотом молилась: хоть бы он остался жив! Хоть бы вернулся домой целым и невредимым!

Но ощущение беды не уходило…

А может, это чувство вины так меня разъедало. Как камень оно висело на душе. Давило, душило, отравляло каждый вдох. Оно и ненависть мою к нему заглушило. Вспоминая его, я больше не испытывала злости, а только страх, что с ним что-нибудь случится.

Я не знала, кто его мать, но воображение очень живо рисовало сгорбленную старую женщину, одинокую и несчастную, которая выплакала все глаза. И от этого становилось так стыдно перед ней, просто невыносимо.

Наконец закончилось это мучительное и горькое лето. Впервые в жизни я рвалась скорее уехать в Москву. Не понимала еще тогда, что от самой себя не сбежишь, езжай хоть на край света. Но за учебу принялась с утроенным рвением. Работала над курсовиком, собирала к нему материалы, закопавшись с головой в библиотеке. Вдобавок записалась на кучу спецкурсов, чтобы уж точно не оставалось времени на самоедство. И везде выкладывалась по полной.

И, в общем-то, у меня вполне получалось не думать о том, что случилось летом. Может быть, как раз потому, что приходила я с учебы поздно и без сил валилась спать. Лишь письма от Алисы ненадолго возвращали меня туда. Даже не так. Ее письма я читала с щемящей нежностью, живо представляя себе свою младшую сестренку: как она морщит лоб, как грызет кончик ручки, как старательно выводит красивым почерком слова. А вот когда писала ей ответ, когда спрашивала, как папа, как Ася, какие новости – тогда снова накатывало это безысходное чувство горького сожаления. Конечно, не такое острое и мучительное, как раньше, но муторное, как тошнота.

В начале декабря я защитила курсовую на отлично. С зимней сессией тоже разделалась быстро. Все зачеты и половину экзаменов мне поставили автоматом. Так что на каникулы я ушла на две недели раньше остальных сокурсников.

На Новый год меня ждали дома. Алиса еще с начала зимы расписывала, как мы будем отмечать праздник. Целую программу подготовила. А в последних письмах все время повторяла, как ей не терпится встретиться. Я тоже, конечно, очень соскучилась.

Со следующего семестра у нас начиналась практика. Папа позвонил заранее и сообщил, что я буду отрабатывать у него, в прокуратуре. С квартирной хозяйкой, у которой я снимала комнату, он тоже договорился. Не знаю, что он ей пообещал, но она согласилась придержать комнату до весны, когда я должна буду вернуться. И хотя уезжала я почти на три месяца, вещей взяла с собой минимум. Только необходимое. Ну и подарки, конечно.

Папе я купила ручку, настоящий Паркер. Алисе – фоторамку и мягкую игрушку. Она их до сих пор любит. А Аське – красивый бордовый свитер английской вязки, такие сейчас в моде.

Про него я тоже подумала. И в церкви поставила за его здоровье свечку…

18

Этот новый год мы впервые отмечали без Аси. Она так и не простила меня и папу.

Тридцатого декабря мы с Алисой наведались к ней в общежитие, думали уговорить хотя бы на праздник побыть дома, в кругу семьи. Папа хоть и злился на нее, и ругался, когда речь о ней заходила, но все равно скучал и беспокоился. Денег ей передал на тот случай, если не удастся уговорить.

Общежитие швейного техникума было женским. И правила, что висели на стене в вестибюле, запрещали приводить парней в гости. За такое нарушение могли выселить. Да и вахтерши у них строгие. Без документов никого не пропускают.

Однако, когда мы поднялись на ее этаж, то на лестничной площадке встретили нескольких парней. Они сидели на корточках и курили. Завидев нас, полезли знакомиться. Но мы быстренько проскочили мимо них. Однако, подойдя к двери Аськиной комнаты, услышали и оттуда мужские голоса.

– Что-то мне страшно, – призналась Алиса, крепче сжимая пакет с подарками.

– Не бойся, – подбодрила я ее и постучала. Подождав несколько секунд, повторила стук уже погромче. Но никто не отозвался. Впрочем, у них довольно громко играл магнитофон. Могли просто не услышать.

Тогда я на удачу толкнула дверь, и она оказалась незапертой. Кивнув Алисе, мол, не переживай, шагнула в комнату первой. Но дальше порога идти не осмелилась.

У них полным ходом шла гулянка. За столом, заставленном стаканами, тарелками, какими-то закусками, сидела компания. Трое парней, Ася и еще четыре девушки. Двух я уже встречала – это ее соседки по комнате. А еще двух – видела впервые.

Строго говоря, Ася не сидела, она стояла со стаканом в руке, как будто собиралась произнести тост.

С нашим появлением вся компания на миг замолкла. Наверное, от неожиданности.

Аська тоже сначала застыла с улыбкой на лице, но как только оторопь прошла, она скривилась, будто увидела что-то гадкое. Затем один из парней подскочил к нам:

– Девчонки, присоединяйтесь! Давайте-давайте, проходите, садитесь.

– Спасибо, но мы буквально на секунду, – на автомате ответила я, даже не взглянув на него. – Ася, можно тебя на пару слов?

Теперь сестра смотрела на меня как на заклятого врага.

– Ася, выйдем в коридор на минуту, – повторила я свою просьбу.

– А зачем? – вздернув подбородок кверху, с вызовом спросила она. – Говори, что хотела. У меня от друзей секретов нет. Только скажу сразу. Если вы приперлись звать меня домой к папочке, разворачивайтесь и чешите обратно. Я не пойду. Ноги моей больше там не будет. Ясно? Так что ты хотела?

– Ась, а кто это? – спросила ее незнакомая девушка.

Аська вдруг осклабилась.

– Ой, простите-извините, – гримасничая, обратилась она к своим друзьям. – Забыла вам представить. Вон та испуганная овечка в белой шубе – это моя младшая сестра. Алиса. Вся такая добрая, хорошая и правильная. Правда, слегка того… – она постучала пальцем по голове. – Не то чтоб совсем дура, но наглухо застряла в детстве.

– Прекрати ерничать! – одернула я ее.

Но Аську понесло.

– Ну а это, – она театрально, широким взмахом руки, указала на меня, – это моя старшая сестра. Зоя. Познакомьтесь! Она у нас – само благоразумие и порядочность. Ну, якобы. А на самом деле она – жалкая лицемерка. Подлая, завистливая и лживая. Это из-за нее мой Леша сейчас воюет в Чечне! Мы должны были пожениться, но она все разрушила. Я даже не знаю, что с ним! Не знаю, когда увижу его… и увижу ли…

– Ась, успокойся… – попыталась ее утешить девушка, что сидела справа от нее. – Не думай сейчас об этом…

Аська, как подкошенная, рухнула на стул и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись в беззвучном плаче. Девушка приобняла ее. Наклонившись к ней, стала что-то нашептывать. А я не могла сдвинуться с места, прибитая ее горем. Смотрела на нее – и сердце кровью обливалось. Как же я могла так поступить с ней? С ними…

Музыка замолкла, наверное, кассета закончилась. Друзья ее тоже притихли. И в наступившей тишине ее жалобный плач раздирал мне душу.

– Ась, ну не расстраивайся ты так… еще же ничего неизвестно… – гладила ее по плечу подруга. – Ну не плачь.

Аська подняла на меня мокрое лицо. Сощурив глаза, зашипела с ненавистью:

– Какого черта ты приперлась? Поговорить? Так мне не о чем с тобой разговаривать после того, что ты сделала. Ты мне больше не сестра. Ты для меня умерла. Всё. Тебя нет. Поняла?

Я взяла у Алисы пакет с подарками, поставила на край стола. Туда же положила конверт от папы.

– С Новым годом, Ася, – произнесла я не своим, механическим голосом. Затем взяла под руку Алису: – Идем.

Мы заговорили с Алисой, только когда вышли из общежития. И то, если б не Алиса, я бы молчала всю дорогу – так меня придавило.

– Зоенька, как ты? Ты не должна обращать внимания на Асины слова, – утешала меня Алиса. – Она сама не понимает, что говорит.

– Она права, – глухо возразила я. – Все правильно она сказала. Я всё разрушила. Я ему жизнь сломала и ей.

– Не говори так! – запротестовала Алиса. – Ты – очень хорошая. Ты – замечательная. Я люблю тебя. А тогда ты поступила так, как считала правильным. Ты же не знала, что папа отправит его на войну.

Я не стала с ней спорить. Зачем? Только ее огорчать. Но на душе осела такая едкая горечь…

19

На следующий день я все делала на автомате: резала, тушила, жарила, пекла. Папа запросил к новогоднему столу фаршированную щуку и салат с грибами, а Алиса – слоенный торт. В другой раз я бы выкладывалась со всей душой, я люблю готовить, особенно что-то необычное, праздничное. Люблю радовать. Но сегодня я двигалась как заводная кукла: руки делали, а мысли и душа были далеко отсюда. Как еще ничего не сожгла, не пересолила – не знаю.

Алиса мне, конечно, помогала, но пока она мало что умеет. Мы с папой ее всегда берегли и домашними хлопотами не нагружали. А когда я уехала в Москву, к нам три-четыре раза в неделю стала приходить женщина – та же, что давно уже ходит к Ивану Федоровичу. У соседа она выполняла всю домашнюю работу. А у нас – только готовила в мое отсутствие.

К одиннадцати вечера мы накрыли в гостиной стол.

Иван Федорович тоже праздновал с нами. Принес отцу коньяк, нам – по коробке конфет. В общем-то, он почти все праздники отмечает с нами уже несколько лет, но в этот раз он почему-то угнетал меня одним своим видом. Впрочем, к чему кривить душой? Ведь очень даже понятно, почему. Из-за Асиного солдата…

Папа с Иваном Федоровичем потихоньку цедили коньяк и вели размеренную беседу, поглядывая то на часы, то на телевизор в ожидании полуночи. Мы с Алисой и вовсе молчали.

Папа вдруг всполошился:

– Ой! Уже без пяти! Шампанское! Заболтались и не налили шампанское…

– Да ну эту кислятину, Паша, – наморщил нос Иван Федорович.

– Пригубить все равно надо, – возразил ему папа, разливая в хрустальные бокалы по чуть-чуть. Буквально с наперсток. – Традиция! Вот так…

Только Алисе налили сок. Затем папа замер с бокалом в руке, устремив ждущий взгляд в телевизор. Наконец на экране появился Ельцин с новогодним обращением. И как только он закончил, начали бить куранты.

На последнем ударе папа поднял свой бокал и пробасил:

– С Новым тысяча девятьсот девяносто шестым годом! Ура-а-а!

Заиграл гимн, и папа с Иваном Федоровичем торжественно поднялись. Мы тоже, конечно, встали. Я даже вымучила из себя улыбку и пару дежурных фраз.

А потом мы с Алисой отсели на диван смотреть «Голубой огонек». Все равно папа с соседом завели разговор о своем. Алиса смотрела увлеченно, даже некоторым тихонько подпевала. Она очень любит концерты. Я же пялилась в телевизор как баран на новые ворота. И в конце концов снова забылась и ушла в себя.

– Зоя, тебе почистить мандаринку? – коснулась моей руки Алиса.

– А? Что? Нет, спасибо, – улыбнулась ей.

Алиса убежала на кухню.

– Доча! – крикнул ей вдогонку папа. – Принеси нам еще бутылочку коньяка.

– Тебе же нельзя! – вернулась в гостиную Алиса.

– Один раз можно!

Она посмотрела на меня вопросительно, и я жестом показала: делай, как просит. Ему и правда пить врачи не рекомендуют, но он уже хорошо поддал, и теперь его так просто не остановить. Только разбуянится.

Со страдальческим видом она принесла им коньяк и уселась со мной рядом, забыв про свой мандарин.

Пока папа разливал, Иван Федорович что-то ему рассказывал. Я не вслушивалась, но вдруг отчетливо уловила «Гаранин».

Это же Аськин солдат Леша!

Стараясь не выдавать своего интереса, я сразу напрягла слух и теперь жадно ловила каждое слово. Вдруг он скажет, что с ним.

Он и сказал…

– … да, Паш, погиб… Понимаю, что ты зол на него. Я и сам зол... как ни крути, а он тут покуролесил. Но, черт возьми, молодой же пацан… жалко его... И мать его жалко… Представь, на новый год получить похоронку…

Внутри у меня всё оборвалось. Погиб?! Как погиб? Нет! Пожалуйста, нет!

– И когда это случилось?

– В начале декабря. Но сообщили нам только на днях. Так, мол, и так, младший сержант Гаранин погиб, выполняя боевое задание... – Иван Федорович издал протяжный вздох. – Такие вот дела, Паша.

Цепенея от ужаса, я зажала ладонью рот. Мне казалось, что все мои внутренности в одну секунду застыли, покрылись ледяной колючей и хрусткой коркой и не могут больше нормально функционировать. И следом потихоньку умираю я сама...

– Самое нелепое, был же такой засранец и шалопай, а поди ж ты погиб героем, – продолжал Кирсанов. – Думаю, к награде потом представят… посмертно…

– Что? Серьезно – героем? И что он такого сделал?

– Спас шестерых бойцов и командира ценой своей жизни. Так-то вот.

Папа недоверчиво хмыкнул.

– Там как было? Зачистка района шла… неподалеку от Грозного… И тут их группа нарвалась на обстрел боевиков из окон разрушенного здания милиции. Там окна были забраны решетками, а второй выход завален. Командир приказал нашим штурмовать здание. К тому же на открытой улице их бы просто перебили. Боевики попали в ловушку, но зато по численности их оказалось в два, а то и в три раза больше наших. И оснащены под завязку. Кого-то из них положили, но оставшиеся открыли шквальный огонь. Во время боя ранили командира и вот его, Гаранина. Мальчишка велел своим уходить и уносить командира, а сам закрыл собой выход и отстреливался до последнего патрона… А когда осталась одна граната, видимо, подпустил боевиков к себе поближе и выдернул чеку... Был взрыв, все погибли...

Не выдержав, я вскочила и выбежала из комнаты.

***

– Ты не виновата, слышишь? – приговаривала Алиса, сидя рядом. – Ужасно, что он погиб, но в этом нет твоей вины. Зоя, Зоенька, ну не плачь…

А я не могла даже слова вымолвить. Лежала ничком на тахте, закусив подушку, и глухо подвывала.

Он… такой юный… мог бы жить и жить… а я его убила.

20

Спустя две недели

– А как доехать до села Березники? – спросила я в вокзальной справочной.

– Покупаете билет на электричку и едете, – ответила диспетчер таким тоном, словно я спрашивала несусветную глупость. И посмотрела на меня так же – как на дурочку.

– А когда электричка будет?

– Сегодня уже была. Только завтра. В девять двадцать.

Очень удачное расписание. Папа как раз уедет на работу и Алису заберет в школу. А я останусь дома одна и смогу туда съездить. Сейчас самое подходящее время – пока папа думает, что я больна и не дергает меня. Потому что врач ему сказал, что всему виной стресс и переутомление, что мне нужен отдых и покой.

Нет, я на самом деле слегла. Сразу же после Нового года. Все каникулы провела в постели. Но сейчас стало полегче, только под вечер еще температура немного поднимается. Ну и слабость небольшая осталась. Но это ерунда, все равно поеду. Я должна проведать его маму. И я же не успокоюсь, пока не съезжу. Я себя знаю.

После вылазки на вокзал у меня опять поднялась температура. Алиса, вернувшись из школы, первым делом проверила градусник и сразу взяла меня в оборот. Уложила в кровать, заставила проглотить таблетку, натерла меня какой-то ядерной мазью.

– Вот тебе чай с лимоном и медом, пей, пока горячий. А хочешь, я тебе почитаю?

– Хочу.

Алиса устроилась с ногами в кресло и стала читать вслух повесть «Вам и не снилось» Щербаковой. Она хорошо читала, выразительно, в лицах, и книгу эту я люблю, но все равно меня сморило. Зато ночью, наоборот, металась в постели, мучилась, давилась беззвучными рыданиями. Смогу ли я вообще когда-нибудь нормально жить, зная, что из-за моего вмешательства погиб он…

***

До самого утра я так и не заснула. Не вставая с кровати, слышала, как у Алисы в комнате прозвенел будильник, как она собиралась в школу, как внизу ходил отец, как позже оба уехали. Только тогда я поднялась и в темпе засобиралась. А через два часа я уже ехала в электричке, полупустой и выстуженной.

Я не знала точного адреса его матери. Но, по моим представлениям, в селах не так уж много жителей и все они друг с другом знакомы. Надеюсь, кто-нибудь да подскажет, где ее найти.

Ехать было страшно. Особенно одной. И особенно тайком. Но папа о моем поступке знать не должен. Мне стыдно, что приходится действовать у него за спиной, но у меня нет выбора. Он бы меня просто не пустил.

Алису втягивать я тоже не хотела, поэтому ни о чем ей не сказала. Вот с Аськой можно было бы поехать, но она меня ненавидит как самого лютого врага.

Третьего января она приходила к нам домой. Хотя точнее будет – ворвалась. И устроила жуткую истерику. Громила посуду, орала, проклинала нас с отцом. Норовила подняться ко мне – я тогда еще лежала в полубреду, но папа ее не пустил. Как сквозь туман я слышала ее крики: «Эй ты, трусливая тварь! Что, спряталась? Боишься на глаза мне показаться? И правильно. Бойся! Я все равно до тебя доберусь! Ты – убийца! И ты тоже! Вы его убили! Он из-за вас погиб! Лучше бы он жил, а вы умерли! Сдохли бы как собаки. А я бы даже на минуту о вас не пожалела…».

Потом отец ее вытолкал. А Алиса снова вызывала скорую.

В начале двенадцатого электричка остановилась на станции Березники. Я вышла и сразу угодила в сугроб выше колена. Еле выбралась на дорогу. В сапоги набился снег и неприятно холодил ноги.

Я зашла в привокзальный магазинчик. К счастью, кроме сонной продавщицы там никого не оказалось. При людях мне было бы неловко ее расспрашивать. Я и наедине-то не сразу отважилась.

– Извините, вы не подскажете, где дом Гараниных? Алексея Гаранина и его мамы…

Продавщица смерила меня оценивающим взглядом.

– А тебе зачем? Ты вообще кто такая?

Я занервничала еще больше: что ей сказать? Что?

– Я… я его подруга, – стремительно краснея, соврала я. И отвела глаза, не выдержав ее взгляда.

Сейчас она мне скажет: «Какая ты подруга?» и прогонит. Но она спросила:

– Оттуда?

Я не поняла, про что она, но кивнула.

– Надежда, Лешкина мать, вроде, что-то говорила или я путаю с кем-то другим… Но ты молодец, что приехала. Плохо ей сейчас очень. Не знаю, как она держится, бедная. Такое горе…

Я снова кивнула, чувствуя себя лживой сволочью.

– А дом их рядом с почтой. Луговая, шесть. Сейчас выйдешь, повернешь направо и иди, иди до самого конца улицы, потом снова – направо и… налево, – женщина прикидывала в уме, как идти, и сама крутилась на месте, поворачиваясь то направо, то налево. – До водонапорной башни. Снова направо, еще немного пройдешь и там будет сначала двухэтажка, а затем – почта. Синий такой дом. Увидишь. А напротив – как раз их, Гараниных. Можешь не стучать, сразу заходи, она почти не встает. Собак у них нет.

– Спасибо, – поблагодарила я. – А что можно ей купить, не подскажете? Может, ей что-то надо?

– В каком смысле? Из продуктов, что ли?

– Да.

– Да что хочешь. Колбаску вот возьми, ну или сосиски, печенье, пряники… Мармелад есть свежий. Она там, поди, голодом сидит.

– С ней… всё так плохо?

– Да давно уж. Лешка еще пацаном был, она заболела. Какое было хозяйство, корова там, куры – всё продала. А как Лешку призвали, совсем сдала. Тамара, сестра ее покойного мужа, помогает, чем может, не дает совсем загнуться. Но ругается, мол, достало уже, у нее ведь своя семья, самой жить не на что…

– Тогда дайте, пожалуйста, колбасу, хлеб, масло…

Я накупила два полных пакета и еле смогла их поднять.

Тут в магазин вошел какой-то мужчина в ватнике. Поздоровался и попросил Беломорканал. Продавщица положила на прилавок пачку папирос и, кивнув на меня, сказала:

– Коля, будь человеком, подбрось девчонку до Гараниных. Это Лешкина девушка, приехала из города Надю проведать.

– Какой разговор, – посмотрев на меня с любопытством и, кажется, уважением, ответил он. – Подброшу. Че ж не подбросить?

Он подхватил мои пакеты и вышел из магазина.

– Спасибо, – поблагодарила я продавщицу и поспешила за ним.

На его уазике мы доехали минут за пять и остановились у небольшого деревянного дома с белыми резными ставнями и палисадом. Мужчина оказался такой отзывчивый, что не только подвез, но и помог выгрузиться и даже проводил в дом.

– Надежда! – позвал он. – Ты как тут?

Я даже не видела, кому он это сказал. В доме царил полумрак. И лишь спустя минуту я услышала какую-то возню, потом шарканье ног, глухое постукивание, а затем показалась маленькая и тощая фигурка.

– Вот, Надежда, к тебе гостья. Лешкина невеста. Из города приехала.

От его «невесты» лицо мое сразу полыхнуло. Как же стыдно! Знали бы они, кто я и что натворила…

– Ладно, мне надо на базу. Вы тут сами.

Он поставил пакеты и развернулся к выходу.

– Спасибо большое! – спохватившись, крикнула я ему вслед.

А оставшись наедине с его мамой, я так сильно разнервничалась, что растеряла все мысли и не знала, что сказать. Так и стояла у порога, молча и неподвижно.

Она, опираясь на костыль, приблизилась сама. А я увидела, какая она, худенькая и сгорбленная, с каким трудом передвигается, и чуть не заплакала. В груди екнуло, а в горле встал ком. Господи, кому я жизнь сломала? У кого отняла единственную надежду и радость?

Я хотела попросить у нее прощения, а сама словно язык проглотила.

– Проходи, милая. Как тебя зовут? – улыбнулась она.

– Зоя.

– Зоя, – повторила она. – Чудесное имя. Означает "жизнь". Проходи, пожалуйста. Я чайник поставлю.

– Я ненадолго, я просто… Вот, это вам. Я не знала, что вы любите, и на свой вкус всякой всячины взяла… Куда это поставить? – подняла я тяжеленные пакеты.

– Ой, зачем? Не надо было, – смутилась она.

Я все-таки прошла на маленькую кухоньку. Может, она не была бы такая крохотная, если бы не огромная печь, а так – и развернуться негде.

Я составила пакеты на стол и принялась выкладывать свертки, упаковки, банки.

– Я кое-что уберу в холодильник? Можно?

– Ой, мне так неудобно, – сокрушалась она. – Прости меня, пожалуйста, что я вот так…

Я открыла небольшой округлый холодильник, почти пустой. Сложила на полки колбасу, сосиски, масло. Открыла шкафчики – там тоже шаром покати. А в хлебнице обнаружила половину черствой булки. Чем же она тут питается?

– А давайте я вам суп сварю? У вас есть картошка?

– Что ты, милая! Ничего не надо! Давай лучше чайку попьем, поговорим... Ты мне расскажешь, как вы с Лёшей познакомились. Он мне ничего про тебя не рассказывал. Но он у меня такой всегда был. Хоть клещами из него слова вытягивай.