Анахронизм. Стёртый

— Доброго дня, матушка, — он поклонился. — Веровал, верую и буду веровать.

— Истинно, или же как положено? Моды ради?

— Истинно, матушка.

Старушка усмехнулась — не зло, а показала картинное недоверие. Но, впрочем, быстро его погасила. Смело подошла к нему почти вплотную — голова её оказалась на уровне груди Бельского, — посмотрела лицо в лицо и произнесла громким, театральным шёпотом:

— А то смотри, нехристей этот подземный храм с душой сжирает!

Из тоннеля, словно в аккомпанемент, задуло холодным воздухом. Резко и без предупреждения.

— А знаешь, почему? — продолжала роль старушка. — Потому что коммунисты-безбожники это всё копали! Копали-копали, чтобы к дьяволу дорогу вымостить.

— И вымостили? — Бельскому хватило духа не улыбнуться, но смолчать было уже выше сил. Старушка старалась в этой пьесе, и получалось у неё блестяще.

— Нет, — всё ещё шёпотом произнесла она. — Дорога к Сатане — она ведь оттуда, сверху. Кто от бога отвернулся, тому и дьявол рад. А кто без веры, того и Ад к себе не пустит.

— Почему?

— Почему? — старушка подняла тембр, поскольку вслед за ветром в тоннеле появились отблески приближающегося света и неясный шум. — Потому что дьяволу душа нужна, а не грехи. Откуда ж душа у неверующего?

Наконец она засмеялась старческим, сухим и резким смехом. Бельский тоже был улыбнулся, но вдруг понял — старушка не роль играла. Не на публику выступала, и даже не для него персонально.

Она и в самом деле верила в то, что сказала.

Ибо «откуда же душа у неверующего»?

Под ногами завибрировало, словно сама планета тяжело вздохнула. А затем из черного зева тоннеля вырвался уже совсем сильный порыв ветра и ударил в нос запахом разогретого металла и резины.

Того, как из тоннеля вынырнул блестящий, лупоглазый червь подземного поезда, Бельский уже не запомнил. Он отошёл к стене и продолжал смотреть на старушку с сумкой-тележкой. Она, как ни в чём ни бывало, зашла вместе с толпой в вагон — кто-то помог ей затащить тележку, — и поезд, самостоятельно закрыв двери, ушёл.

Бельский сжал в кармане синюю карточку «Тройка», словно она могла быть оберегом от козней лукавого. На встречу с которым безбожники копали-копали, да, выкопав, были отправлены восвояси.

Ибо нет души у неверующих.

6

В полицейском участке его узнали и даже документы проверили скорее для проформы. Все указывало на то, что слухи о странном человеке в рваном морском мундире уже разошлись.

Бельского пригласили в комнату для посетителей, где уже сидел тот самый молодой парень, что привёл его в участок. Перед юношей лежал диковинный прибор — терминал, объединённый в одном корпусе с клавиатурой. Рядом — несколько исписанных и исчерканных листов. Увидев Бельского, он порывисто вскочил, чуть не опрокинув стул.

— Дядь, это вы!

— Александр Платонович, — Бельский улыбнулся, но протянутую руку пожал с удовольствием. — А для вас, молодой человек, пожалуй, что и просто Александр. К слову, нас так и не представили лично.

— Ну, круто, — начал молодой человек, но диалог и знакомство состоялись чуть иначе, чем думалось Бельскому. Открылась дверь, и в проёме показался подполковник Храпов. Почему-то уже в штатском — выцветших синих штанах, почти порванных на коленях, и бесформенном коротком балахоне с пятиконечной звездой на груди и надписью «Армия России». За спину у балахона, как заметил Бельский, был откинут глубокий капюшон.

— Муха он, — пробасил Храпов. — Егор Муха. Только осенняя. Ленивая и сонная. Второй час уже заявление нормально написать не может.

— В самом деле? — удивился Бельский и глянул на Егора.

— Я помарок не терплю, — тот пожал плечами. — А сегодня что-то не получается.

— Такой же странный, как тот, кого привёл, — Храпов улыбнулся. — Везёт нам в последнее время на таких.

Бельский внутренне напрягся. Неужели ещё кто-то… оттуда, из прошлого? Но Храпов объяснять не стал, лишь попросил Егора посодействовать Бельскому в оформлении заявления, оставил образец и вышел.

Бельский повернулся к Егору.

— Как ваши дела, молодой человек?

— Да нормально. Показания вот пишу. — Егор кивнул на листы. — Про того охранника, что на вас бычил.

— Значит, будем писать вместе, — улыбнулся Бельский, изучая образец заявления. — А я, стало быть, буду описывать, как нашел гильзу от некоего травматического пистолета.

Оторвав взгляд от образца, он спросил Егора:

— А что си... это такое — травматический пистолет?

Молодой человек очевидно тяготел к оружию, и охотно объяснил, что это и зачем. И как работает тоже. Включая электрическое воспламенение малой дозы пороха.

— Вот оно как. — Бельский кивнул. Конструкция гильзы в этом свете теперь виделась ему совершенно разумной. — Спасибо. Только вот…

Он замялся, представив, как сейчас будет писать заявление в грамматике двухсотлетней давности.

— Что такое, дядь… то есть… — Егор сбился. — Можно я вас всё-таки по имени-отчеству буду звать?

Бельский разрешил, и объяснил проблему с грамматикой.

— Погодите, — Егор закрутил головой. — То есть вы в самом деле…

— В самом деле я обучен на другой грамоте, — припечатал Бельский, внимательно глядя в глаза Егора. — Со стороны это видится так. Доступно ли твоему пониманию я объяснил суть?

Егор моргнул. Потом усмехнулся — но не обидно, а как-то по-свойски.

— Как профессор дореволюционный, — не выдержал Егор. — Но это даже круто. А давайте я помогу. У меня тут ноут, я сейчас сфоткаю, прогоню через распознавалку текста, а потом нейросеть пусть переведёт на человеческий.

Бельский ничего из сказанного не понял, как выразилась Корецкая, от слова совсем. Но с идеей согласился и принялся писать так, как писал бы двести лет назад. Это заняло каких-то десять минут, и обошлось даже без испорченных листов.

Егор на его почерк смотрел, как на что-то невозможное. Бельский бросил взгляд на исчерканные листы в непонятных закорючках, всё понял, но не подал виду.

Егор взял лист, показал его своему странному терминалу, нажал какую-то кнопку.

— Всё, — сказал он. — Сейчас загрузится.

Бельский смотрел, затаив дыхание. Изображение его рукописного текста — того самого, что он только что выводил, само возникло на экране. Затем Егор снова что-то сделал, и строчки начали превращаться в печатный текст. Яти исчезали. Твёрдые знаки таяли. Окончания менялись. Слова перестраивались.

Через минуту на терминальной части прибора светился документ — тот же самый, но написанный уже в современной тональности и в местной грамматике.

Бельский молчал. Егор с тревогой посмотрел на него.

— Вы чего? Нормально же получилось?

— Машины… — медленно произнёс Бельский. — Ваши машины умеют думать. И писать. На любом языке.

— Ну да. Только не машины, а нейросети.

— Нейросети, — повторил Бельский, пробуя новое слово на вкус. — Это… это невероятно. Это превосходит все мои представления о возможном. Я ведь еще три дня назад…

Он хотел сказать «писал гусиным пером», но осёкся. Егор — приятный человек, но еще неизвестно, чем для него может выйти лишнее знание.

Бельский поднял взгляд на парня.

— А как теперь этот текст вернуть на бумагу? Я бы хотел оставить снизу свою подпись.

Через полчаса оба заявления лежали на столе у Храпова. Подполковник пробежал глазами, кивнул, поставил резолюцию.

— Ну вот, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Теперь дело о хулиганстве выглядит полновесно. Спасибо, Александр Платонович. И вам, Егор Дмитриевич.

— Да ладно, — ответил Егор.

— Рад был помочь, — отозвался Бельский.

Храпов помолчал, перевёл взгляд с одного на другого. Потом, наконец решившись, подался вперёд.

— Александр Платонович, у меня к вам предложение. Неофициальное.

— Слушаю.

— Вы в городе человек новый. Вам нужен кто-то, кто понимает местную жизнь. Кто может помочь и с техникой, и с языком. — Храпов кивнул на Егора. — Вот он. Студент юрфака, голова светлая. Я с ним поговорил — он не против поработать с вами. В качестве помощника.

Бельский повернулся к Егору. Тот сидел, тоже подавшись вперёд, с горящими глазами.

— Вы это сейчас серьёзно говорите? — спросил Бельский.

— Абсолютно, — сказал Храпов. — Если согласны, я оформлю Муху как внештатного практиканта. В органах зачтётся. Денег пока не обещаю, но опыт — бесценный.

— Я согласен! — выпалил Егор. — В смысле, если Александр Платонович…

Бельский перевёл взгляд на юношу. Вспомнил, как тот вёл его по улицам незнакомого города. Как показал море в светящейся пластине. Как не бросил у дверей участка. Сегодня — как прогнал его старомодный текст через машину-нейросеть и сделал письменный голос Бельского понятным для нового мира.

— Я согласен, — сказал он и повернулся к Егору. — Добро пожаловать на борт, юнга.

— На борт? — переспросил юноша. — Юнга?

— Присказка такая, — Бельский улыбнулся. — Странность. Привыкайте.

ГЛАВА VIII. Стёртый

1

Ритуал и впрямь укоренился.

Бельский стоял на балконе и вдыхал чистый, холодный воздух московского октября. Молитва уже отзвучала; теперь он просто смотрел на город — огромный, немыслимо раскинувшийся до самого горизонта, исполненный камня, стекла и скрытой в них жизни.

Во дворе было ещё пусто: для детей слишком рано. Снизу поднимался только ровный гул просыпающейся столицы — далёкий, но настойчивый, как шум прибоя за туманом. И от этого гула Бельский невольно вспомнил старуху из метро — то ли безумную, то ли, напротив, из тех, кому в простоте открывается нечто, недоступное людям рассудочным.

Копали-копали — и докопались.

Он усмехнулся.

Вот ведь как, Александр Платонович: о баллистике рассуждать готов, с умным видом судить о конструкциях здешнего оружия тоже, а ближайшее прошлое Москвы знаешь хуже гимназиста. Исторический консультант.

Улыбка, впрочем, вышла доброй. Он давно выучил полезное правило: самокритика хороша ровно до той черты, за которой начинается бесплодное самокопание.

Бельский вернулся в квартиру, оделся уже привычными движениями и тем же привычным маршрутом вышел из дома. До станции метро было пять минут пешего ходу — удобство, которому он всё ещё удивлялся. По дороге он отметил про себя, что и двух суток не прошло, а утренние действия уже сложились в подобие рутины. А рутина, как он хорошо знал ещё по флоту, есть вернейший признак того, что человек освоился в обстановке и перестал тратить душевные силы на каждую мелочь.

Рабочий день начался так же размеренно.

Абрамян сидел за столом у противоположной стены и пил что-то из бумажного стакана. Взгляд в терминал, пальцы на клавишах. На Бельского он даже не посмотрел — не из демонстративного пренебрежения, а по отсутствию всякого интереса. Отношения между ними установились холодные, но без явной вражды; и на том спасибо. Бельский не обижался. Капитан Абрамян был человеком системы, прочно в неё вросшим, а он здесь — инородное тело, допущенное к делу по чьей-то воле. Такие вещи не любят, но, если они не причиняют боли, с ними мирятся.

Он сел за терминал, ввёл шифр и вошёл в доступную ему архивную часть. Сегодня он намеревался закончить разбор дела о контрабанде через финскую границу и до полудня свести наблюдения в краткий письменный отчёт.

Но прежде, сам не вполне понимая отчего, он решил вернуться к делу Сабурова.

Тому самому — о человеке, исчезнувшем так, словно его вынули из самой ткани этого мира.

Архив на миг задумался и сообщил, что по данному запросу ничего не найдено.

Бельский нахмурился.

Он слишком хорошо помнил увиденное, чтобы усомниться в собственной памяти. Не доверяя даже столь малой вероятности ошибки, он повторил поиск — по фамилии, по инициалам, по категории свежих дел, по ключевым словам из фабулы. Результат оставался прежним.

Ничего.

Он откинулся на спинку стула и скользнул взглядом к Абрамяну. Тот перебирал бумаги и по сторонам не смотрел. Бельский поднялся, подошёл к нему и, кашлянув, привлёк внимание.

Капитан вскинул глаза.

— Что вам?

— Сергей Сергеевич, — сказал Бельский. — Позвольте один вопрос.

— Ну?

— В первый день моей работы я видел в списке недавних дел одно — о пропавшем человеке по фамилии Сабуров. Сегодня его в системе нет.

Абрамян посмотрел на него долгим, совершенно пустым взглядом. Но пустота эта была не настоящей: Бельский успел заметить короткую паузу, в которой капитан выбирал ответ.

— Нет дела — нет задачи, — произнёс он наконец. — Вам же легче.

— Это понятно, — кивнул Бельский. — Однако, по моему разумению, дело убрано из доступа по ошибке. Я не успел с ним ознакомиться и желал бы вернуться к нему впоследствии.

На сей раз Абрамян не медлил ни мгновения.

— Нет дела — значит, его нет, — отрезал он. — Работайте с тем, что есть.

— Ясно, Сергей Сергеевич. Благодарю за разъяснение.

Абрамян коротко кивнул и вернулся к бумагам. Бельский же отошёл назад, сел за терминал и ещё раз — уже скорее для очистки совести, нежели в надежде на иной исход, — повторил поиск по фамилии Сабуров.

Ничего.

Он достаточно прослужил при канцеляриях и архивах, чтобы знать одну простую истину: дела не исчезают. Их не выбрасывают, не сжигают и не развеивают по ветру. Архивная служба держится как раз на том, что бумага — или то, что заменяет её в нынешнем веке, — помнит всё. Да что там… само его появление здесь, в двадцать первом столетии, выросло из архивной надобности. Не пойди он тогда в подтопленный подвал вытаскивать бумаги — не было бы ни котлована, ни Москвы, ни этого стола с терминалом.

Следовательно, дело не уничтожили. Его просто убрали с тех глаз, которым не положено его видеть.

Кто-то не желает, чтобы внешние консультанты совали нос в историю Сабурова.

Что ж. Уже любопытно.

К двум часам пополудни, когда его присутственное время истекло, а у здешних сотрудников начался обеденный перерыв, Бельский вынул из внутреннего кармана визитную карточку. Ту самую, что в спешке вручил ему цифровой детектив Левитан.

Он покрутил карточку в пальцах, прочёл имя ещё раз и убрал её обратно.

Затем поднялся, проверил, вышел ли из своего доступа к архиву, выключил терминал и направился к выходу.

Обедать сегодня он будет не здесь.

2

Левитан отозвался лишь на девятом гудке, когда Бельский отошёл от Департамента почти на квартал.

— Алло.

— Здравствуйте, Игорь Ааронович. Это Александр Платонович Бельский.

— Кто?

— Мы с вами встречались у входа в полицейский участок, рядом с Москвой-Сити. Вы дали мне свою именную карточку с номером телефона.

— А, историк, — голос Левитана заметно оживился. — Да, конечно. Слушаю вас.

— Мы можем встретиться где-нибудь в центре? Место — на ваш выбор.

— А-а… — в трубке повисла короткая пауза. — А вы сейчас где?

— Иду по Мясницкой, от центра. Примерно…

Бельский запнулся. Он уже знал, что страна живёт в иной системе расстояний, но всё ещё не умел переводить шаги в метры — то, чем нынешние люди измеряли пространство, не имея на то, как ему казалось, ни глазомера, ни привычки.

Он поднял взгляд и заметил на углу табличку.

— Сейчас прохожу мимо поворота на Кривоколенный переулок.

— Спасибо за точность, — усмехнулся в телефоне Левитан. — Давайте встретимся у метро Красные Ворота.

— Это далеко от меня?

— Вы пешком?

— Да.

— Тогда минут пятнадцать, наверное. Хотя погодите… Храпов говорил, вы из Питера. Лучше сразу идите по яндекс-картам. Не заблудитесь, там почти всё время прямо.

— Благодарю. Если что, спрошу дорогу.

Они распрощались, и Бельский продолжил путь. Без карт — прямо, пока шла Мясницкая. А там, если понадобится, и впрямь можно будет спросить у кого-нибудь. Город он уже начинал понимать, но не настолько, чтобы безошибочно идти на новое место по одной только памяти и внутреннему компасу.

К станции метро, выход из которой и в самом деле был оформлен в виде красных ворот, он вышел не через пятнадцать, а через двадцать три минуты. Часов у него не было, но выданный телефон умел показывать время, и Бельский понемногу приучал себя доверять этой маленькой полезной вещи.

Левитана на месте ещё не было.

Он появился минут через пять, не со стороны метро, а откуда-то из садовых улиц. Подошёл быстрым шагом, извинился за опоздание и, словно желая тотчас загладить вину, почти потащил Бельского за собой — в заведение по соседству. На фасаде зелёными буквами было написано: «French Bakery». Почему французская выпечка именовалась по-английски, Бельский уже даже не пытался понять: в этом веке языки, по-видимому, жили в гораздо более беспорядочном соседстве, чем государства.

Едва переступив порог, он понял: не трактир.

Скорее булочная — по густому, тёплому запаху свежей выпечки. Но поверх него стоял другой, не менее властный аромат: кофе. Современная Москва, как Бельский уже успел заметить, явно почитала сей заморский напиток с усердием, какого в его времена удостаивались разве что чай да водка. Кофе здесь пили везде и все.

Посетителей почти не было: двое молодых людей с переносными терминалами у окна да пожилая дама с книгой в дальнем углу. Дама поверх страниц смотрела пристально и почти беззастенчиво — но исключительно на Бельского. Левитана она, кажется, вовсе не замечала.

Хотя, если судить беспристрастно, Игорь Ааронович сам по себе привлекал взгляд куда охотнее. Подтянутый, хорошо одетый, с вниманием к каждой мелочи: ладный костюм, светлая сорочка, золотые запонки, блестящие ваксой туфли. Держался он прямо и даже чуть картинно, точно человек, который давно привык к тому, что его замечают.

Но Бельский, привыкший читать не наряд, а лицо, увидел и другое.

Тёмные круги под глазами. Лёгкую припухлость век. Едва заметную дрожь в пальцах, когда Левитан поправлял манжет. Всё это выдавало усталость — глубоко загнанную внутрь, но не до конца подчинённую воле. Человек держался, и держался хорошо, однако уже жил на одном внутреннем распоряжении.

— Давайте и впрямь познакомимся заново, что ли? — сказал Левитан, подавая руку. — Игорь.

— Александр, — ответил Бельский, пожимая её с охотой.

Левитан кивнул, огляделся — по всей видимости, ища полового, — никого не нашёл и вновь повернулся к собеседнику.

— Итак? Что за разговор, который не для телефона?

Бельский помедлил.

Корецкая ясно дала понять, что выносить за пределы Департамента сведения из прочитанного не следует. Но он и не собирался выносить сведения. Ему нужен был ответ на один-единственный вопрос — а ответ этот, судя по всему, мог открыть совсем иную дверь.

— Игорь, — начал он, намеренно удержав себя от отчества, — при нашей первой встрече вы сказали, что не можете найти одного человека. И назвали его, если не ошибаюсь, стёртой личностью.

— Допустим, — Левитан чуть прищурился.

— Фамилия этого человека, случайно, не Сабуров?

Левитан замер.

Ладони его сжались в кулаки быстрее, чем он сам успел это заметить. По лицу один за другим прошли три выражения: удивление, недоверие — и затем нечто, подозрительно похожее на облегчение.

— Откуда вы знаете? — спросил он тихо.

Этого Бельскому было достаточно.

— Неважно, — сказал он ровно. — Скажем так: я узнал об этом случайно. И узнанное совпало с тем, о чём вы тогда говорили.

Левитан по-прежнему держал кулаки сжатыми. Самообладание, как Бельский уже отметил, не было сильнейшей его добродетелью.

— Теперь я хочу понять, что здесь происходит, — добавил Бельский.

— Вы… — Левитан сбился. — Вы мне поможете?

— При одном условии.

Собеседник, уже было начавший расслабляться, снова внутренне сжался, точно пружина под ладонью.

— Я должен сначала обсудить с начальством и условия, и сам порядок нашего сотрудничества.

— С Храповым? — вырвалось у Левитана. — Он ничем не поможет.

— Не только, — Бельский едва заметно усмехнулся, глядя на почти детское отчаяние в глазах молодого человека. — Начальство у меня теперь, как выяснилось, не в одном лице.

3

В полицейском участке всё оказалось почти так же, как в первое посещение. Проходная, звонок начальству, документы — теперь уже с настоящим паспортом, — потом внутрь. Дежурная часть, и тот же старшина Петров в роли встречающего; по обыкновению — без хлеба-соли и без излишней сердечности.

Храпова ждали долго. Левитан успел четырежды с кем-то переговорить по своему стеклянному телефону — вполголоса, прикрывая рот ладонью. Наконец их позвали: другой полицейский провёл обоих в кабинет начальника.

Храпов сидел за столом, буквально заваленный папками. Завидев посетителей, он тяжело вздохнул, снял очки и потёр переносицу. Подполковник устал. И, возможно, даже отчасти обрадовался их визиту — хотя бы потому, что тот дал повод на минуту оторваться от бумаг.

— Я знал, что этим кончится, — вместо приветствия сказал он. — Игорь, это что ещё такое?

— И вам здравия, Игнат Андреевич, — отозвался Левитан. — А что именно вас смущает?

— Я тебе сказал: если совсем увязнешь в своих интернетах, можешь поговорить с нашим историком. — Храпов недовольно дёрнул подбородком в сторону Бельского. — Зачем ты привёл ко мне Александра Платоновича?

Потом повернулся к нему:

— Добрый день, кстати. Как, осваиваетесь у наших следаков?

— Здравствуйте, Игнат Андреевич. — Бельский шагнул вперёд и пожал протянутую руку привставшего Храпова. — Благодарю вас за участие. Осваиваюсь понемногу.

Храпов тяжело опустился обратно на стул и снова перевёл взгляд на Левитана.

— Ну?

Тот заговорил. Бельский слушал и отметил про себя: а ведь излагает молодой человек недурно. Коротко, связно, по делу. Пропавший человек. Стёртые цифровые следы. Три месяца без малейшей зацепки. Родственники наняли его, когда полиция уже развела руками. Он перепробовал всё — без толку. И вот...

Левитан посмотрел на Бельского.

— И тут господин историк звонит мне и говорит, что знает о деле Сабурова.

До этой минуты Храпов слушал, не перебивая. Но на словах про телефонный разговор дёрнулся и резко перевёл взгляд на Бельского.

— Это так? — спросил он.

— Не совсем.

Бельский произнёс это ровно, не желая задевать и без того взвинченного Левитана, но довольно ясно показав, что в рассказе Игоря Аароновича имелась неточность.

— В телефонном разговоре мы личности Сабурова не касались, — сказал он. — Если позволите, я изложу по порядку.

И он кратко пересказал всё, как было на самом деле, — от звонка до разговора во «Французской выпечке».

Храпов чуть расслабился и повернулся к Левитану.

— Игорь, я тебя когда-нибудь точно закрою суток на двое.

— За что, Игнат Андреевич? — с притворным изумлением спросил Левитан.

— За ущерб здоровью. За моё сердце инфарктное.

Храпов прикрыл глаза и несколько раз постучал пером по листу бумаги. Затем шумно выдохнул и снова посмотрел на детектива.

— Короче. — Подполковник отбросил перо в сторону; оно пролетело почти через весь стол и едва не свалилось на пол. — Идите и сами между собой разбирайтесь. Я-то думал, у вас здесь что-то важное.

Он уже поднял голову, явно намереваясь крикнуть дежурного, когда Бельский заговорил:

— Игнат Андреевич.

— Ну? — Храпов повернулся. — Вам есть что добавить, господин историк?

— Я видел дело, связанное с исчезновением Сабурова, — сказал Бельский. — В архиве Следственного департамента.

— Да не пи... — Храпов кашлянул в кулак. — Александр Платонович, следаки не занимаются этими цифровыми смертями и прочей такой белибердой. Это вон Игорь себе такую профэссию завёл.

Подполковник произнёс именно так — не «профессию», а «профэссию», явно нарочно и с явным же отношением к занятию Левитана.

— В материалах дела не рассматривалось ничего цифрового, — спокойно возразил Бельский. — Это было дело о бесследном исчезновении человека. Живого человека.

Левитан смотрел на него примерно такими же глазами, какими Егор в своё время — со смесью недоверия, удивления и растущей надежды.

Храпов же лишь прищурился.

— Так, — произнёс он, потянувшись за пером на краю стола. — Оба — вон отсюда. Можете искать, можете не искать, вы оба люди частные. Делайте что хотите. А мне нервы трепать не надо.

Левитан тяжело вздохнул и повернулся было к выходу. Очевидно, в прошлый визит к Храпову он получил примерно такую же отповедь.

Бельский с места не сдвинулся.

— Дело Сабурова было, — сказал он. — А затем исчезло.

— Не понял. — Храпов всё-таки уронил перо; на сей раз оно всё-таки упало на пол. — В каком смысле исчезло?

— Кто-то убрал его из той части архива, которая доступна мне. Уже после того, как я однажды его просмотрел.

Храпов откинулся на спинку стула, нащупал на столе очки и попытался надеть, но промахнулся дужкой, чертыхнулся беззвучно и снова отложил их.