Анахронизм. Стёртый

С кузиной, впрочем, всё равно следовало поговорить самому. Не то, чтобы он не доверял Левитану — просто был уверен, что Игорь Ааронович искал в несколько ином направлении и задавал другие вопросы, чем задавал бы сам Бельский.

Телефон зазвонил, когда он стоял у перехода через дорогу, размеченного частыми жёлтыми полосами, точно шкура африканского зверя, виденного когда-то на картинке в английской книге. Бельский вынул аппарат, посмотрел на светящееся стекло. Звонила Корецкая.

— Добрый вечер, Алиса Валерьевна.

— Александр, вы где?

Голос у неё был быстрый, деловой, без всякого предисловия, даже без обычного приветствия. Бельский, уже начинавший понемногу привыкать к бесцеремонности нынешнего века, всё же внутренне поморщился.

— Иду к станции метро Бауманская. Был у Левитана.

— Далеко до станции?

— Ещё порядочно.

— Хорошо. Найдите где-нибудь чай и ждите. Я подъеду и заберу вас. Нам нужно съездить в одно место.

И связь оборвалась.

Бельский убрал телефон и огляделся. Место с чаем нашлось неподалёку — та самая лавочка с вывеской «Кофе с собой», мимо которой он недавно проходил. Он вернулся, взял бумажный стакан с горячим чёрным чаем и пил его медленно, маленькими глотками, почти полчаса, пока Корецкая не позвонила снова, уточняя, где именно он устроился.

Он ответил, и через несколько минут к заведению подъехала её машина. Стекло со стороны пассажира опустилось; Корецкая крикнула прямо через окно, чтобы он садился, и кивнула на место рядом с собой, а не назад.

Бельский сел, пристроил конверт с фотографиями на коленях и лишь затем повернулся к ней.

Корецкая была одета в мешковатое серое платье нынешнего века — штаны и просторный балахон, почти такие же, какие он уже видел на Егоре. Волосы у неё были влажные; с них, должно быть, ещё недавно стекала вода, вымочив капюшон. Шрам над левой бровью, обычно не столь заметный, теперь проступал чётко — белёсой нитью на коже, покрасневшей то ли от ветра, то ли от холода.

— Добрый вечер, — повторил он.

— Недобрый.

Бельский помолчал, оценивая и отрывистый тон, и мокрые волосы, и одежду, совсем не похожую на обычный её вид. Потом сделал вывод, показавшийся ему в ту минуту совершенно разумным:

— Что-то случилось, Алиса Валерьевна? У вас голова мокрая.

— Плавала.

Выходит, она и в самом деле недавно была в воде. В конце октября, когда даже лужи уже прихватывает ледком.

— Вам бы домой, — заметил он. — Вода в такую пору коварна. Если пробыть в ней более трёх минут, нужно без промедления в тепло.

Корецкая повернулась к нему — и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла короткой, почти случайной, не то удивлённой, не то обескураженной, и тут же погасла. Но Бельский её заметил.

— Я в бассейне плавала, Александр, — пояснила она. — Там вода круглый год тёплая.

Бельский моргнул.

— В бассейне? — переспросил он. — То есть внутри здания?

— Да.

— И вода тёплая?

— Тёплая.

Он молча принял новые сведения, чуть кивнул и сказал:

— Это многое объясняет.

— Да? — Она не смотрела на него, но слегка склонила голову, словно прислушиваясь.

— Я всё размышлял, отчего у вас такой ровный цвет лица. Теперь понятно: регулярное плавание. Должно способствовать правильному кровообращению.

Корецкая фыркнула и повернула машину в поток.

— Нам через пол-Москвы, — сказала она. — Времени хватит. Рассказывайте, что вы там нарыли у своего интернет-Холмса.

Бельский поправил конверт на коленях и начал доклад — обстоятельно, по порядку и без пропусков, как и полагалось.

4

Ехали долго.

Москва за окном сменила центр на спальные кварталы, потом на что-то более просторное и тёмное: деревья, пустыри, редкие огни. Бельский, держа конверт на коленях, кратко и по существу рассказал последние события и находки. Корецкая слушала, не перебивая. Только раз коротко хмыкнула при словах «искусственный интеллект» — не то одобрительно, не то с сомнением.

— И что вы об этом думаете? — спросила она, когда он закончил.

— Думаю, Левитан искал не там, — ответил Бельский. — Он искал в цифровом пространстве. А этот человек, спутник Сабурова, укрылся в ином. В бумаге. В памяти.

— В памяти?

— Фотографий слишком много, иные не несут никакой художественной ценности. Семья была памятливая. Бережливая к прошлому.

Корецкая кивнула. Машина, послушная её руке, свернула, и впереди, за деревьями, показались первые отсветы — синие, красные, пульсирующие. Бельский уже знал: так светят полицейские экипажи.

Подъезжая, Корецкая коротко сообщила, что они прибыли к Гребному каналу. Пояснять не стала, но Бельский и сам сообразил: значит, место для лодок или состязаний на воде.

Канал в ночи выглядел мрачно. Длинная полоса воды уходила во тьму; фонари на столбах бросали жёлтый дрожащий свет на рябь. Пять или шесть полицейских машин стояли у ограды. За ней виднелись ленты оцепления, люди в форме, бетонный берег, лодка у причала. Красно-синие всполохи то выхватывали из темноты кусок плиты, то снова гасили его. Пахло водой — холодной, осенней, с гниловатым привкусом.

Корецкая поставила машину у обочины, вынула удостоверение и вышла, бросив через плечо:

— Идём. Только молчите. Я говорю — вы смотрите.

Он кивнул.

Сквозь оцепление они прошли вдвоём: Корецкая показала книжечку с гербом, что-то сказала и коротко указала на Бельского; тот прошёл в её тени, и никто не стал допытываться, кто он таков.

У самой воды стояла группа человек в пять. Один — старший, судя по нашивкам; двое в штатском; ещё кто-то в форме. Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью. При виде Корецкой цигарку поспешно затушили. Старший — высокий, чуть сутулый, с усталым лицом — шагнул навстречу.

— Алиса Валерьевна. Вы быстро.

— Поняли, как?

— Всплыл. Сторож заметил, позвал. Когда опера прибыли — уже у берега был.

— По документам?

— Паспорт. Как здрасьте. Прямо в наружном кармане.

— Показывайте.

Они двинулись к месту, где на бетонной плите лежало тело, накрытое серой тканью. Бельский шёл следом.

Утопленников он в жизни повидал достаточно. Морская служба отучает от лишнего ужаса перед мертвецом. Но одно дело — море, совсем другое — эта каменная плита под синими всполохами огней, где человек лежал уже не как умерший, а как вещь, выставленная для опознания.

Полицейский откинул ткань.

Лицо было уже почти не лицом. Вода и время сделали своё дело: черты угадывались лишь приблизительно. Мужчина. Тёмные волосы. Одежда — вернее, то, что от неё осталось, — Бельскому была незнакома. Он смотрел спокойно, без содрогания. Заинтересовало его другое.

Паспорт.

Тот самый, о котором говорил полицейский.

Корецкая взяла книжицу, раскрыла её. Даже стоя чуть позади, Бельский услышал хруст почти новых страниц. Вода не успела повредить ни обложку, ни печать, ни переливчатые защитные знаки.

— Паспорт новый, — заметил полицейский. — В воде меньше суток.

— А тело?

— Тело — не один месяц. Точнее скажут после исследования, но я бы сказал — полгода, а то и больше.

— Снова гольфисты?

— Да чёрт их знает, — полицейский пожал плечами. — Тут такое место, сами понимаете. Кто только не дурит. Заборы не спасают.

— Понимаю, — кивнула Корецкая.

Она уже собиралась было вернуть паспорт, но передумала и передала его назад, через плечо, Бельскому.

Тот взял.

Открыл.

И не сразу понял, зачем она это сделала.

Потом прочёл имя — и едва заметно дрогнул на имени:

Бельский Александр Платонович.

А потом прочитал дату рождения, она показывала тысяча девятьсот девяносто первый год, и весь собрался. Снова ошибка, и снова на два года, уже в сторону от указанной в его нынешнем паспорте даты. Тот, кто делал паспорт утопленнику, не знал, как именно его идентифицировали в местной государственной структуре. Или же знал точное его время рождения там, в прошлом... Но тогда бы он указал и место: Санкт-Петербург. А в мокром паспорте почему-то была указана Москва. Опять ошибка. Многовато их для такого серьёзного дела.

Он закрыл паспорт и, не говоря ни слова, вернул его Корецкой.

Та передала документ дальше, попрощалась с полицейскими и направилась обратно к машине. Бельский пошёл рядом. Позади вновь зазвучали голоса. Кто-то говорил о дальнейшем исследовании тела. Кто-то невнятно и нервно засмеялся чьей-то шутке.

В машине было тихо.

Корецкая завела мотор, но не тронулась. Сидела, положив руки на руль, и смотрела перед собой.

— Понимаете, зачем я вас сюда привезла? — спросила она наконец.

— Понимаю, — ответил Бельский. — Это не предостережение. Это показ.

— Именно. — Она повернулась к нему. — Кто бы это ни был, он знает ваше имя. Наверняка знает, где вы работаете. И у него достаточно возможностей, чтобы изготовить документ и подбросить к уже утопленному в канале.

— Я уже подумал об этом, — кивнул Бельский. — И, к слову, состояние тела скорее говорит о проточной воде, а не о стоячей, как здесь.

Корецкая вздохнула.

— Вы вообще хоть чего-нибудь не знаете?

— Разумеется, — спокойно ответил он. — Я не знаю, кто тот спутник Сабурова. И кому захотелось меня испугать. И зачем. И почему так театрально. И ещё многого не знаю.

— Тогда примите к сведению ещё одно, — сказала она тише. — Здесь, в Москве, в благородство не играют. И в театр тоже.

Он не ответил. Смотрел на синие огни, отражавшиеся в лужах на асфальте, и думал о том, что впервые за двести лет кто-то захотел его убить по-настоящему. С расчётом. С приготовлением. С вежливо оставленным посланием.

Машина тронулась. Бельский заметил, что Корецкая миновала поворот к метро — знак в виде буквы «М», светившийся у бульвара, остался позади.

— Позвольте спросить, куда мы едем? — сказал он.

— Уж точно не к вам домой.

5

На сей раз ехали и впрямь долго — почти два часа.

Корецкая вела быстро. Деревья и столбы мелькали в окнах так, что глаз не успевал зацепиться. А когда машина вышла на широкую, ровную и ярко освещённую дорогу, она разогнала её до такой скорости, что Бельскому стало не по себе. Не от страха — от ясного понимания, как далеко человек ушёл за какие-то двести лет. Машина неслась, как птица в воздухе, только ни одна птица, известная Бельскому, не могла бы с нею тягаться.

Он проговорил вслух мысль, что возникла почти сама собой:

— А воздушные машины у вас имеются?

— Имеются, — просто ответила Корецкая. — Самолёты.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Не замечали до сих пор? Над вашим домом глиссада к аэропорту.

— Простите?

— Ваш дом недалеко от места, где самолёты садятся и взлетают. Воздушный вокзал. Я думала, вы первым делом увидите. С двадцать третьего этажа-то.

Бельский припомнил, что несколько раз действительно слышал странный шум в небе, но до сих пор принимал его за отзвуки далёкого грома.

— Самолёты, как я понимаю, ещё быстрее машины?

Корецкая не выдержала и рассмеялась. Смех её был искренний, хотя и с нервной ноткой, как бывает у человека, слишком долго державшего напряжение в себе.

— Простите, Александр, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Я всё никак не привыкну к вашей… особенности.

— Понимаю.

— А самолёты... Они разные. Скоро будем проезжать мимо аэродрома перед Можайском — там лёгкие машины. Эти не слишком быстры, пожалуй. Раза в два-три быстрее автомобиля.

— А которые летают над моим домом?

—Еще быстрее, — она чуть прищурилась. — Вам и правда это так интересно?

— Да, весьма.

Он не лгал. Техника всегда влекла его, и потому Англия в своё время произвела на него такое сильное впечатление.

— Около часа чистого полётного времени. А военные еще быстрее.

Бельский сперва даже не поверил.

Один час меж двумя столицами? Впрочем, чему он удивляется... Вон, ограждение вдоль дороги, за которое от скорости и взглядом не уцепиться. Поэтому не стал ни спорить, ни переспрашивать.

— Вот ведь как, — всё же проговорил он. — Куда бы человек ни взошёл, он всюду приносит с собой и войну. Даже в небо.

— Таков человек, — коротко ответила Корецкая.

С этим и впрямь было трудно спорить.

Мысль, впрочем, пришла и другая — тяжёлая, неуютная: не прогневает ли человек когда-нибудь Господа, если начнёт так свободно вторгаться в небесную область? Но мысль эта была слишком велика и безответна, чтобы держать её при себе, и Бельский отогнал её прочь.

Они миновали Можайск, в котором ему прежде бывать не доводилось. Разве что узнал в темноте силуэт кремля на холме справа от дороги. Примерно в этих местах, чуть западнее, двести с лишним лет назад стояла армия. Он помнил карты, помнил сводки, помнил тот год — тысяча восемьсот двенадцатый, когда ему было двадцать три и он, как и другие молодые мичманы, с напряжением слушал вести об отступающей русской армии. А потом — и о сданной врагу Москве. И затем, как будто Господь вдруг вмешался — французы внезапно покатились прочь от Белокаменной. К слову, вот по той самой дороге, или какой-то рядом, по которой в том же направлении едет он сам.

Наконец добрались до места.

Корецкая свернула влево, и по уже совсем узкой, неровной дороге, бежавшей между крепкими деревенскими домами, они подъехали к нужному двору.

— Это дача, — сказала Корецкая, отщёлкивая ремень, державший её в кресле.

— Ваша? — Бельский тоже нажал кнопку; ремень сам ушёл в свою щель.

— Нашей семьи.

Он удивился. Слова этого — семья — он от неё прежде не слышал.

— Родительская, — добавила она, уловив его взгляд. — Точнее, теперь уже отцовская.

Корецкая резко открыла дверь и вышла в темноту. Бельский последовал за ней — через калитку в дом.

Там пахло деревом и было удивительно тепло для такой погоды. Корецкая быстро, по-хозяйски, провела его по комнатам: гостиная с камином, кухня, лестница наверх.

— Ваша комната — вот, слева. Всем, что есть, пользуйтесь. Это отцовское, а вы с ним почти одной фигуры.

Говорила она коротко, деловито, но без обычного холода. Скорее так говорит человек, делающий необходимое и не желающий из этого делать ни подвига, ни чувства. Точно так же продолжила и про обживание: где котёл, как включить, как поправить температуру в доме, если потребуется, где найти источники электричества для приборов — чайник, например. При этом женщина ни на секунду не позволила себе иронии или усмешки. Как будто в самом деле объясняла человеку из другого времени.

— Когда я смогу вернуться домой? — спросил Бельский, когда лекция окончилась.

Корецкая остановилась у двери и обернулась.

— Когда я удостоверюсь, что ваше пребывание в городе безопасно.

Он спорить не стал.

— Вещей у меня нет, — заметил он. — Даже мундира. Он остался в участке.

— Я распоряжусь.

Она произнесла это так же просто, как если бы речь шла о хлебе или свече. Потом уже взялась за ручку двери.

— Еды пока нет, но утром будет. Вода из крана питьевая. Что-то ещё?

— К утру дом выхолодится, — сказал он. — Где топливо?

— Забудьте, — усмехнулась Корецкая. — Тут газ подведён, всё работает само. Не замёрзнете.

— Тогда вопросов не имею, Алиса Валерьевна.

— Отлично. — Она слегка улыбнулась. — Телефон не отключайте. Завтра созвонимся. Нет, постойте. Дайте его сюда.

Он вынул аппарат и передал ей. Корецкая включила экран, быстро взглянула на светящееся стекло и тут же вернула телефон, по-видимому довольная увиденным.

— На пару дней хватит. Если что, пришлю зарядку. Или сами купите — напротив церкви есть лавка.

Они спустились вниз, и Корецкая, не теряя времени, сразу села в машину. Бельский остался на веранде и смотрел, как удаляются красные огни. Сначала два ярких пятна, потом две точки, потом и они скрылись за поворотом. Он остался один — на холодном ветру, который к ночи только усилился и раскачивал молодые сосны. Где-то в деревне залаяла собака — и тут же смолкла.

Он постоял ещё немного, потом повернулся и вошёл в дом.

Поднялся в отведённую ему комнату. Она оказалась небольшой, но уютной: деревянные стены, кровать под лоскутным одеялом, стол у окна, книжная полка с несколькими томами — беллетристика, какие-то технические справочники, брошюры. Бельский провёл пальцем по корешкам, оглядел стены — и вдруг замер.

В углу, под самым потолком, висела маленькая полочка.

А на ней — иконы.