Анахронизм. Стёртый

— Абрамян знает? — спросил он уже без прежнего нажима.

— Я сообщил ему.

— И что он ответил?

— Что, раз дела нет, мне надлежит заниматься другими. — Бельский чуть помедлил. — Сообщено это было в форме достаточно прямой.

— Так. — Храпов снова потянулся за очками, на этот раз надел их с первой попытки. — Игорь, можешь делать что хочешь. Я тебе всё уже сказал в прошлый раз. А вы, Александр Платонович, раз работаете с Алисой, у неё и осведомляйтесь, как вам теперь поступать. У меня всё.

Подполковник медленно поднялся, обошёл стул, поднял с пола упавшее перо и уже безо всякой сдержанности швырнул его на стол. Потом повернулся к посетителям.

— Чего застыли, Александр Платонович? Телефон вам выдали. Звоните Корецкой и ставьте на громкую.

Бельский потянулся было к аппарату, но Храпов уже передумал. Грузно рухнул обратно на стул, вынул собственный телефон — такой же стеклянный, как у Левитана, только меньше и, как успел заметить Бельский, с треснувшим краем. Несколько раз ткнул в него пальцем и, не дожидаясь ответа, положил на стол. Сперва стеклом вверх, потом поспешно перевернул. Но Бельский всё же успел заметить светящуюся надпись: «Алиска».

— Да, Игнат. — Голос Корецкой был сух, слова быстры. На заднем плане что-то шумело — то ли машины, то ли какие-то работы. Явно не кабинет, и звонок этот её, по-видимому, не обрадовал.

— Алиса... Валерьевна, — сказал Храпов, с небольшой заминкой перед отчеством. — У меня тут Левитан. Помнишь нашего гения сети? Пришли вдвоём с Александром Платоновичем.

Пауза, наполненная шумом.

— И что? — спросила Корецкая.

— Давайте наш историк вам и скажет, что, — произнёс Храпов и подвинул телефон ближе к Бельскому.

Тот подошёл, чуть наклонился к прибору и обстоятельно, как на устном докладе, изложил всё, чему был свидетелем в деле Сабурова. И знакомство с Левитаном, и мелькнувшее в архиве дело, и его последующее исчезновение, и разговор во «Французской выпечке» — по возможности без пропусков, по порядку и без лишних домыслов.

Тишина в трубке, прерываемая какими-то рычащими звуками, длилась долго. Левитан стоял, едва дыша. Бельский тоже молчал. Храпов сопел, не сводя глаз с телефона.

— Нет, — сказала Корецкая.

Левитан выдохнул. Храпов потянулся рукой к телефону, но Корецкая продолжила:

— У вас есть основная работа, Александр Платонович. Абрамян вам её не отменял. У меня своих хлопот хватает. И они не про частных детективов, пропавшие души или что там у вас происходит в Сети.

— Я понимаю, — сказал Бельский. — Но позвольте заметить: дело, исчезнувшее из моего доступа, находилось в системе Следственного департамента МВД. Стало быть, кто-то внутри ведомства счёл нужным его скрыть. И этот кто-то — не частный детектив, а сотрудник конторы. Смею спросить — а в чём была причина?

— Причина?

— Причина не удалять его с моих глаз, это я объяснить могу, а устами господина Абрамяна сообщать мне заведомую глупость.

— Это какую же? — спросила Корецкая.

— Что дела будто бы не существует. — Бельский перевёл дух. Корецкая клюнула — теперь важно было не сбиться. — Между тем оно существует. Иначе не возникло бы в архиве изначально. Его не уничтожили — его от меня спрятали.

Снова пауза. Бельский услышал, как Корецкая выдохнула — не в трубку, а куда-то в сторону. Потом тихо сказала кому-то, кажется: «Подожди».

— Продолжайте, Александр.

Бельский бросил взгляд на Левитана — тот походил на статуэтку, которой скульптор в шутку открыл рот, да так и оставил. Храпов постукивал пером по столу и, кажется, едва заметно улыбался.

Бельский вновь наклонился к телефону.

— Если дело закрыто по ошибке — это один случай, — сказал он ровно, без нажима, но и без уступки. — Если же его убрали намеренно — совсем иной. Однако в обоих случаях не отменяется главный факт: дело было. А раз так, господин Левитан вправе продолжать свои розыски как частный детектив. Я же, как частное лицо, могу оказать ему содействие. Полагаю, сообща мы способны добыть сведения, которые по отдельности получить не сумеем.

Он умолк. Корецкая тоже молчала.

— Игнат? — позвала она.

— Я здесь, — отозвался подполковник.

— Ты за этого своего детектива поручишься?

— Он не мой, — буркнул Храпов. — Но не дурак и не болтун.

Левитан наконец закрыл рот, чтобы тут же картинно, не вполне искренне, изобразить изумление, глядя на полицейского. Храпов на эту пантомиму даже не посмотрел.

— Так что да, поручусь, — подвёл он итог.

— Ладно, — произнесла Корецкая. Тон её не потеплел ни на йоту. — Пусть этот интернет-Шерлок платит Александру сам. Бюджет МВД не резиновый, и я не знаю, сколько ещё смогу выбивать деньги на частных консультантов.

Левитан подался вперёд, к телефону:

— Деньги есть. Работа оплачена родственниками пропавшего.

Но Корецкая уже обращалась к Бельскому:

— Александр Платонович, это ваше личное время. Основная работа страдать не должна. Если что-то найдёте — сначала мне. Без самодеятельности. Всё, у меня вызов.

Телефон пискнул и умолк.

Храпов смахнул его со стола в карман и покачал головой.

— Ну, Александр Платонович. Умеете же вы убеждать. Не хотел бы я иметь вас против себя.

— Простите, против себя — в каком смысле?

— Во всяком, — Храпов снял очки и повернулся к Левитану. — Игорь, слышал товарища следователя? Готовь деньги.

4

Контора Левитана помещалась в месте, которое Бельский иначе как чудным назвать не мог.

Они вышли из метро на станции «Бауманская», миновали несколько старых, явно ещё фабричных корпусов, свернули в проулок и остановились перед массивными воротами бывшего завода. Кирпичная кладка, высокие окна, труба в отдалении — всё говорило о том, что прежде здесь что-то делали руками, шумом и огнём. Теперь же над входом красовалась надпись: «Центр креативного цифрового творчества».

— Здесь, — сказал Левитан, прикладывая пропуск к машине на проходе, такой же, как в метро. Кажется, эта штука именовалась турникетом.

Внутри завод оказался уже вовсе не заводом.

Просторный холл, стеклянные перегородки, зелень в кадках, люди на диванах с переносными терминалами на коленях. Кто-то пил из кружек — разумеется, кофе, — кто-то вполголоса спорил над разложенными на столе чертежами. Бельский уловил обрывок фразы про какую-то «блокчейн-платформу» и в который уже раз подивился тому, сколь причудливо ныне плодятся слова, называющие вещи, которые ещё вчера показались бы колдовством.

Поднялись на последний этаж — шестой. Подъёмник здесь был старый, почти промышленный, скорее клеть, нежели кабинка, но внутри отделан деревом и снабжён зеркалом. Левитан отпер ещё одну дверь ключом-карточкой и пропустил гостя вперёд.

— Прошу. Скромное жилище холостяка.

Скромным жилище не было.

Под самой крышей располагалось огромное помещение — мансарда с наклонными окнами, из которых открывался вид на вечернюю Москву. Пол — светлое дерево. Вдоль стен — стеллажи с приборами, назначения которых Бельский не знал. Рабочий стол с тремя терминалами, кресло, похожее скорее на кокон, чем на кресло. В углу — кожаный диван, потёртый, но добротный и, без сомнения, дорогой. Рядом — стеклянный столик, на нём бутылка янтарного напитка и два стакана.

— Вы здесь один живёте? — спросил Бельский, окинув взглядом простор.

— Я здесь один работаю, — поправил Левитан. — Живу в другом месте. Хотя, бывает, и ночую.

Бельский продолжал осматриваться.

Он повидал довольно казённых квартир и чиновничьих кабинетов, чтобы без труда отличать настоящий достаток от пущенной в глаза роскоши. Здесь было и то и другое. Техники — много, и, судя по виду, недешёвой. Мебель же — не новая, собранная, по всей видимости, из разных мест. Стены выкрашены недавно, но кое-где уже тронулись трещинками. Левитан тратился на то, что считал важным, и без сожаления скупился на всё остальное.

— Располагайтесь, — сказал хозяин, указывая на диван у стеклянного столика. — Коньяк? Нет? Тогда чай.

— Для коньяка, полагаю, ещё не время, — ответил Бельский, кивнув на бутылку. — А за чай буду признателен.

Левитан кивнул и отошёл в сторону. Оттуда донеслись щелчок и следом ровный шум закипающей воды. Через несколько минут он вернулся с двумя чашками на блюдцах, от которых шёл лёгкий пар.

Чай оказался чёрным и весьма недурным — почти как в Портсмуте, где Бельскому случалось бывать в настоящей чайной, куда добрые сорта доставляли прямо из Ост-Индии.

— Ну что ж, Александр Платонович, — сказал Левитан, когда Бельский отставил чашку. — Теперь, может быть, объясните, откуда вы вообще знаете фамилию Сабурова? И что это за дело вы видели?

Бельский покачал головой.

— Я бы предложил прежде условиться о порядке нашего сотрудничества.

— То есть?

— То есть пока я не принёс вам никакой пользы, — спокойно пояснил Бельский, — мы друг другу ничем не обязаны, кроме общего интереса к этому делу. Но именно поэтому лучше заранее определить, на каких условиях будем действовать и как разделим вознаграждение, если до него дойдёт.

Левитан отставил чашку и громко, даже чуть нарочито, рассмеялся.

— Да вы, господин историк, ещё и делец!

Бельский не ответил и молча отпил чаю.

— Хорошо, — сказал Левитан. — Предлагаю так. У меня на руках невозвратный задаток — двести тысяч. Делим пополам. Считайте это платой за хлопоты.

— Продолжайте.

— За достоверные сведения о пропавшем мне обещано ещё полмиллиона. Их поделим в зависимости от значимости того, что каждый из нас сумеет добыть. Если не договоримся — третейским судьёй будет, ну, скажем, Храпов. Устраивает?

Бельский снова поставил чашку — почти пустую.

— Игната Андреевича вовлекать в раздел денег не стоит, — сказал он. — Думаю, два честных человека сумеют между собою договориться по справедливости.

На том и порешили, скрепив уговор рукопожатием.

— Я видел только фабулу, — сказал Бельский, откинувшись на мягкую спинку дивана. — Без подробностей. Исчезновение человека, сопровождавшееся уничтожением всех его так называемых цифровых следов. Затем — отметка о приостановке дела за отсутствием улик. Пока мне известно лишь это.

— И вы сразу поняли, что речь о моём клиенте?

— Вы сами сказали, что ищете стёртую личность, — ответил Бельский. — Подобные совпадения случаются крайне редко.

Левитан кивнул, обдумывая услышанное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда давайте по порядку. Я расскажу всё, что знаю. А вы — если заметите в этом что-то, чего я не увидел...

— Для того я и пришёл.

Левитан усмехнулся — впервые за весь вечер без прежнего напряжения.

ГЛАВА IX. Чемоданъ исторіи

1

Левитан начал не сразу.

Было видно, что ему нужно сперва вернуть себя к началу этой истории — не просто припомнить факты, а вновь войти в них умом. Он допил чай, поднялся, подошёл к окну — тому самому, наклонному, выходившему на вечернюю Москву, — и простоял там с минуту, глядя не то на город, не то сквозь него. Бельский не торопил. Он слишком хорошо знал: человеку, собирающемуся рассказывать важное, мешать нельзя.

Наконец Левитан вернулся, сел, отставил чашку и заговорил.

Сабуров Дмитрий Игоревич. Сорок семь лет. Успешный предприниматель, один из основателей компании под названием «Нимб». Занималась она, как пояснил Левитан, делами репутации в цифровой среде. Бельский не всё понял в этих словах, но общий смысл уловил быстро: в нынешнем мире репутация была чем-то вроде капитала. А в некоторых случаях, пожалуй, и поважнее капитала — потому что ею торговали, её чистили, ею распоряжались, как распоряжаются имуществом.

Сабуров, по словам Левитана, помогал сохранять или исправлять эту репутацию людям влиятельным и богатым — олигархам, политикам, публичным фигурам. В своей среде его звали Ластиком. Не в лицо, а за глаза — но, как понял Бельский, без насмешки и скорее даже с уважением.

Далее Левитан заговорил о том, что биография Сабурова была прочно вплетена в историю российского Интернета. Этого слова он уже не объяснял, полагая, видимо, что Бельский и так понимает достаточно. Сам Бельский, если говорить честно, понимал пока немного и весьма поверхностно, но перебивать не стал. Он только отметил про себя: разобраться в сем предмете нужно будет основательнее.

Как следовало из рассказа, Сабуров принадлежал к тем людям, что стояли при самом начале российского интернета — ещё в конце девяностых годов, когда всемирная сеть лишь начинала опутывать страну. Тогда он уже находился внутри этого нового пространства и, если верно понял Бельский, считался одним из деятельных устроителей новой эпохи. Одно время даже исполнял обязанности директора некоего крупного интернет-портала, что именовался Rambler. Что именно означал «портал», Бельский представить себе не мог, но по тону Левитана понял: речь шла о структуре значительной, почти учреждении.

Словом, Сабуров стоял у истоков целого мира.

Исчез он три месяца назад.

Вышел из своего офиса на Патриарших прудах — и пропал.

Не только телесно. Вообще.

Левитан стал перечислять обстоятельства одно за другим, и с каждым новым пунктом Бельский всё явственнее чувствовал холодок, пробегающий по спине.

Паспортные данные Сабурова исчезли из государственных баз. ИНН, СНИЛС — все те номера и обозначения, которыми человека крепят к здешней действительности, — были аннулированы так, словно их никогда и не существовало. Учётные записи в социальных сетях, почта, облачные хранилища — всё стёрто без возможности восстановления.

На этом месте Левитан отдельно пояснил, что никакие данные в так называемых облачных серверах обычно не исчезают окончательно: если сам человек что-то удаляет, это лишь перестаёт быть видимым глазу, но не уничтожается на самом деле.

Бельский мысленно кивнул. Это хорошо совпадало с тем, что он уже успел понять про дело Сабурова в архиве МВД. Там, по его разумению, произошло не уничтожение, а именно сокрытие: документ убрали из доступа, но не из бытия.

Здесь, однако, общий порядок, как утверждал Левитан, оказался нарушен.

Архивы Сабурова исчезли не с виду, а по-настоящему. Чужие фотографии, на которых он был запечатлён или как-то обозначен, оказались повреждены, а затем система позднее сама убрала их как негодные. Финансовые операции за десять лет словно обнулились. Камеры наблюдения в день его исчезновения ничего не зафиксировали.

Для государственной, общественной и сетевой машины нынешнего века Дмитрия Игоревича Сабурова как будто не существовало вовсе. Никогда.

Бельский слушал молча, и где-то на самой границе сознания шевелилась мысль — холодная, тёмная и крайне неприятная.

«Очень похоже на мою историю. Неужто и обо мне там, в прошлом, память вымарало?».

Левитан говорил дальше, но Бельский уже чувствовал: всё существенное прозвучало именно сейчас. После начиналось то, что обычно следует за беспомощностью.

Полиция развела руками. Дело приостановили за отсутствием улик — сухая служебная формула, за которой, как Бельский слишком хорошо знал по собственному опыту, чаще всего скрывается одно простое обстоятельство: никто не понимает, с какой стороны подступиться. Следов нет. Тела нет. Свидетелей нет. Остаётся только бумага, подтверждающая отсутствие всего остального.

Из родни у Сабурова, как сообщил Левитан, осталась лишь двоюродная сестра, жившая в Подмосковье.

На этих словах Бельский поднял взгляд уже с явным интересом.

Левитан понял его без пояснений и продолжил: именно эта сестра и наняла цифрового детектива. Она же передала все материалы, какие только удалось собрать. По своим каналам Левитан проверил: иной близкой родни у Сабурова действительно не было, а всё оставшееся после него — квартира в центре, значительные счета в банках и прочее имущество — ожидало наследника.

Но, как разумно заметил Левитан, если бы сестра желала лишь получить наследство, то вряд ли стала бы тратить деньги на частного сыщика, чтобы разыскивать двоюродного брата.

Тут он умолк, и Бельский поднял глаза.

— Что за материалы передала сестра?

Левитан усмехнулся — на этот раз без прежнего напряжения, но с новым выражением, которого Бельский у него ещё не видел. Так смотрит человек, заранее знающий, на каком именно месте собеседник должен споткнуться и задать нужный вопрос.

— А вот это, Александр Платонович, — сказал он, поднимаясь, — вам лучше увидеть собственными глазами.

2

Левитан поднялся и, пообещав скоро вернуться, вышел из комнаты. Бельский остался один у чайного столика. Когда Левитан вернулся, в руках у него был чемодан — рыжий, выцветший, с потёртыми углами, явно старый. Похожие чемоданы Бельский помнил и по своему времени: с такими офицеры ехали в дальние гарнизоны, перевозили бельё, бумаги, нехитрый личный скарб и, бывало, всю жизнь в одном корпусе.

Чемодан оказался тяжёлым. Левитан с заметным усилием поставил его на столик и, лишь выпустив ручку, позволил себе короткий вздох облегчения.

— Вот, — сказал он. — Семейный архив.

Он щёлкнул замками и откинул крышку. Бельский невольно подался вперёд.

Внутри, аккуратно уложенные в разноцветные конверты — хотя изнутри все они были одинаково чёрными, — лежали фотографии. Много фотографий. Каждый конверт был подписан от руки аккуратным, почти канцелярским почерком: «1986, июнь. Дача. Дима и ребята», «1989, сентябрь. Первое сентября», «1992, зима. Каток». В особом ящичке сбоку лежало ещё что-то с надписью: «Плёнка (8 мм), немая».

— Здесь всё? — спросил Бельский.

— Всё, что передала сестра. Детство, юность, армия, начало карьеры. Дальше — пусто. С конца двухтысячных Сабуров почти не снимался. Словно заранее начал исчезать.

Бельский это отметил.

Насколько он уже успел понять, люди нынешнего века имели явную склонность непрестанно запечатлевать себя — для памяти, для публики, для неизвестно ещё чего. И если человек лет пятнадцать кряду уклонялся от общего правила, в этом, без сомнения, следовало видеть нечто примечательное.

Он взял верхний конверт и вынул несколько снимков.

Фотографии были чёрно-белые, с белёсыми полями по краям, совсем не такие, какие он видел у Егора на телефоне. Скорость, с какой здешний мир прошёл путь от подобных карточек до цветных, почти живых изображений в ладони, вновь заставила его подивиться. Но мысль эта тут же ушла в сторону: важнее было иное.

Он стал перебирать снимки.

Мальчик лет семи на крыльце загородного дома. Тот же мальчик постарше — с ранцем, среди сверстников, должно быть, в гимназии. Молодой человек в военной форме; фуражку с иным головным убором не спутаешь. Значит, армия.

И почти на каждом снимке вокруг Сабурова кто-нибудь был.

Семья? Друзья? Сослуживцы? Пока он не знал ни одного лица, кроме самого Дмитрия Игоревича, но память уже начала работать как положено: цеплять черты, позы, повторяющиеся фигуры, сходство профилей, манеру стоять возле объектива.

— Сколько здесь всего... фотографий? — спросил он, не поднимая головы.

— Около полутора тысяч.

Другой бы на его месте сглотнул, представив объём работы, но Бельский знал цену поговорке «глаза боятся — руки делают». Поэтому лишь покачал головой и произнёс после короткого вздоха:

— Я хотел бы просмотреть всё.

Левитан кивнул, словно и ждал именно этого.

— Так и думал. Садитесь к терминалу, я открою вам оцифрованный архив. Две недели над ним корпел.

— Игорь Ааронович, я так не работаю.

Левитан посмотрел с явным недоумением.

— В каком смысле?

— Мне удобнее смотреть с бумаги, — пояснил Бельский и продолжил, чуть покривив душой, потому что дело было не в бумаге как материале, а в методе. — Нам не надо искать Сабурова на фотографиях, он тут везде. Нужны лица рядом с ним. Те, что повторяются. Какие делают его окружение и жизнь, что запечатлены на бумаге. От этого, полагаю, и следует отталкиваться.

Левитан замер. По лицу было видно, что в таком аспекте он проблему не обдумывал. Молчал он, однако, недолго.

— Александр Платонович, — сказал молодой человек, — это полторы тысячи фотографий. На несколько недель работы.

— Да, — спокойно ответил Бельский. — Но другого пути я пока не вижу.

— Зато я вижу, — вдруг усмехнулся Левитан, словно поймав какую-то мысль за хвост. — Пойдёмте.

Они подошли к одному из терминалов. Левитан что-то нажал, открыл какую-то программу, и вскоре на экране появились мелкие копии фотографий из архива. Их и впрямь было множество — Бельскому даже от одного взгляда на эту россыпь стало ясно, что глазами за раз тут ничего не возьмёшь.

— Дайте мне полчаса, — сказал Левитан. — У меня арендован клиент искусственного интеллекта. Пусть смотрит и сравнивает.

Бельский вновь не понял ровным счётом ничего, кроме того, что работу поручают ещё одной машине, только более хитрой, чем прочие. Однако спорить не стал.

— А что в той жестянке? — спросил он, указав на ящичек с надписью «Плёнка».

— Киноплёнка, разумеется, — отозвался Левитан. — Старая, ещё немая. У меня её копия на сервере есть. Хотите посмотреть?

Бельский кивнул с интересом, и Левитан, ненадолго оторвавшись от своего терминала, подвёл его к другому экрану.

Через несколько минут на нём возникло очередное чудо двадцать первого века — ожившие изображения. Не просто фотографии, а сама жизнь, пойманная на ходу. Бельскому казалось, будто он смотрит собственными глазами на детство маленького Дмитрия Сабурова: первые шаги, игры, школьные сцены, деревенский дом — тот самый, что уже мелькал на карточках.

Запись, по всей видимости, была склеена из отдельных кусков. На последнем из них, снятом уже, кажется, другой рукой, взрослый Сабуров стоял рядом с миловидной темноволосой женщиной в простом платье и, как понял Бельский, позировал.

Когда картинка исчезла, уступив место чёрному фону, Бельский ещё с минуту сидел молча, переваривая увиденное. Потом вспомнил термин, который когда-то мелькнул в архиве МВД, и повернулся к Левитану — тот всё ещё работал за своим терминалом.

— Других записей нет?

— Нет, это всё, — отозвался Левитан. — Идите сюда, мы закончили.

— Простите, кто это — мы? — спросил Бельский, поднимаясь.

— Я и скрипт на базе дипфейса. Долго объяснять.

Бельский подошёл и встал у него за спиной. На экране перед ним были выведены миниатюры — пятьдесят две, как он успел быстро сосчитать.

— Будем смотреть? — спросил Левитан.

— Да, но... — Бельский запнулся, бросив взгляд на распахнутый чемодан, забитый снимками. — Вас не затруднит распечатать отобранные на бумаге?

Из пятидесяти двух фотографий десять оказались негодными для анализа. Люди рядом с Сабуровым менялись, и никакой чёткой системы в этом увидеть не представлялось возможным. А вот оставшиеся сорок два снимка демонстрировали Сабурова в обществе одного и того же спутника.

Бельский взял пачку — карточки были ещё тёплые — и окинул взглядом мансарду. Подходящего стола в комнате не нашлось. Тогда он попросил освободить место на полу, чтобы можно было разложить снимки рядами.

Левитан покачал головой с уже знакомой усмешкой.

— Есть способ получше.

Через несколько минут все фотографии уже висели на стене, прикреплённые по краям прозрачной липкой лентой.

— Теперь мы и впрямь как настоящие сыщики, — довольно объявил Левитан, отходя на шаг и становясь рядом с Бельским. — В фильмах у них всегда так.

Бельский молча рассматривал выстроенную перед ним фотостену и отмечая, что они с Левитаном действительно сделали первый шаг в расследовании. И, благодаря искусственному интеллекту, очень быстро, почти мгновенно.

Не поворачивая головы, он спросил:

— Ваш искусственный интеллект сможет назвать нам этого неизвестного друга Сабурова?

— Нет, конечно.

— И прекрасно, — с лёгкой улыбкой отозвался Бельский. — А то я уж, признаться, начал опасаться, что в нашем с вами ремесле вовсе не останется нужды.

3

От мансарды Левитана до метро было несколько кварталов. Бельский вышел один — детектив остался в своей конторе, сказав, что у него ещё есть дела.

Поплотнее запахнув пальто, Бельский зашагал по пустому тротуару, старательно обходя подмёрзшие лужи. Октябрьский вечер налился рваным ветром и уже не щадил тепла. Обувью для настоящих холодов Бельский ещё не обзавёлся, и это чувствовалось — ноги холодило.

Он шёл, подняв воротник и прижимая под мышкой конверт с фотографиями. Сорок два снимка. Сорок два появления одного и того же человека рядом с Сабуровым. Кто он? Друг? Родственник? Компаньон? Случайный спутник, ставший постоянным?

Бельский перебирал в уме возможные объяснения. Если незнакомец родственник — его давно должны были узнать. Если друг — кто-нибудь из прежнего окружения Сабурова наверняка упомянул бы его хотя бы вскользь. Но спрашивать было пока не у кого. Кроме двоюродной сестры, иной родни у пропавшего, насколько он понял, не осталось. Левитан говорил, что она передала чемодан, не открывая его ни разу. Как передают семейную вещь — не дорогую сердцу, но и не выбрасываемую, просто потому, что это память.