Красная чума

— Потому что в тот момент мне представили выбор между двумя решениями. Одно из них давало мне возможность следить за тем, что происходит. Второе передавало вас людям, которые не сочли бы нужным оставлять вам даже эту возможность.

— Вы подписали вместо меня.

— Да.

— Вы решили, что можете.

— Я решил, что смогу вас защитить.

— От кого?

— От тех, кто считал вас материалом.

— А кем считал меня вы?

Левин посмотрел на папку с красной полосой. Потом на неё.

— Человеком, которого я не сумел защитить правильно.

Она стояла неподвижно. Это признание не было облегчением. В нём не было ни ответа, ни извинения, которое можно принять или отвергнуть. Только ещё одна закрытая дверь.

— Вы знали, что я не помню? — спросила Вера.

— Да.

— Почему я не помню?

— Не всё было сделано так, как должно было быть.

— Что было сделано?

— Я не могу…

— Не можете или не хотите?

Телефон зазвонил.

Левин снял трубку сразу.

— Левин слушает.

Он слушал молча. Вера видела, как его взгляд остановился на стене за её плечом.

— Когда поступило? — спросил он.

Пауза.

— Подтверждено?

Ещё пауза.

— Нет. Никаких самостоятельных действий. Изолировать помещение, людей не выпускать до прибытия группы. Если была кровь — отдельно всех, кто контактировал. Да. Я сказал: отдельно. И не применять оружие, пока нет прямой угрозы.

Он положил трубку.

Вера не спросила, что произошло. Ей было всё равно — на одну секунду. Потом стало не всё равно, потому что за этой дверью, за стенами «Вектора», существовала Москва, а в Москве мог оказаться след эшелона.

— Где сорок второй? — спросила она.

— Не знаю.

— Вы обещали не лгать.

— Я сказал правду.

— У вас есть данные.

— У меня есть неполные сводки.

— Покажите.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что они меняются каждые двадцать минут, а часть из них ложная.

— Лучше ложная сводка, чем никакой.

— Иногда ложная сводка ведёт людей прямо туда, откуда они не вернутся.

— Моя мать в одном из этих эшелонов.

— Я знаю.

— Нет. Вы знаете номер в журнале. Мою мать вы видели два раза и оба раза говорили с ней так, как говорят с человеком, которому уже отведена роль.

Левин замер.

Вера почувствовала, что попала в точку, хотя не знала, какую именно.

— Почему её включили в распоряжение раньше остальных? — спросила она. — Почему в списках она была до станции? Почему мне ничего не сказали?

— Это связано с работой, которую она выполняла.

— С «Колыбелью»?

— Частично.

— Значит, она знала.

— Я сказал: я не знаю, что именно ей было известно.

— Удобная фраза.

— Это единственная честная фраза, которую я могу дать вам сейчас.

Она посмотрела на толстую папку под его рукой.

— А там что?

— Материалы программы.

— Я хочу их прочесть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что там есть данные, которые могут повредить вам и другим людям.

— Я уже пострадала.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете.

Он кивнул, не споря.

За дверью послышались быстрые шаги. Кто-то остановился, постучал. Левин сказал:

— Позже.

Дверь приоткрылась. Молодой сотрудник в помятом халате просунул внутрь голову.

— Товарищ майор, из транспортного отдела передали уточнение по западному направлению. И ещё радиограмма из Бреста.

— Оставьте.

Сотрудник положил на край стола узкую ленту телеграфной бумаги и серую папку. Его взгляд скользнул по Вере, по карте в её руках, по папке «Колыбель». Он быстро ушёл.

Левин взял ленту.

Вера ждала.

Он прочёл первые строки. В его лице ничего не дрогнуло.

Прочёл дальше — и пальцы на бумаге побелели.

— Покажите, — сказала Вера.

— Нет.

— Это про сорок второй?

— Я не знаю.

— Тогда почему вы так смотрите?

Он сложил ленту вдвое.

— Потому что это касается не только вашей матери.

— Что там?

— Новый очаг на товарной станции. Перехвачены документы, связанные с немецкой сетью. Есть сведения о нескольких составах, которые могли быть отмечены заранее.

— Отмечены кем?

— Я выясню.

— А я?

Левин положил радиограмму на стол, прижал ладонью.

— Вы останетесь здесь до вечера.

Вера коротко усмехнулась, без веселья.

— Это приказ или просьба?

— Приказ я могу оформить. Но я прошу.

— Зачем?

— Потому что вы видели бумаги курьера и занимались накладными. Вы заметили несоответствия, которые другие пропустили. В «Векторе» сейчас собирают документы с нескольких направлений. Возможно, вы сможете увидеть связь.

— Вы хотите посадить меня за работу.

— Я хочу дать вам возможность получить сведения, которых вы требуете.

— В обмен на что?

— Не в обмен. Мы оба заинтересованы в том, чтобы найти маршрут.

— Не ставьте нас рядом.

— Хорошо. Вы заинтересованы в том, чтобы найти вашу мать. Я заинтересован в том, чтобы остановить то, что уже вышло за пределы одной станции.

Вера подошла к окну. За стеклом лежал внутренний двор. Санитарная машина, которая стояла у входа, уже уехала. На её месте остались мокрые следы шин. Солдат у ворот курил, прикрывая спичку ладонями. В дальнем корпусе погас свет в одном окне и сразу загорелся в другом.

Мать ехала где-то на запад или на север, или уже свернула на ветку, которой не было на гражданских картах. Вера не знала, в каком вагоне она теперь сидит, есть ли рядом вода, слышит ли Мария стук колёс, держит ли свой саквояж на коленях. У неё не было ни направления, ни фамилии начальника эшелона, ни станции назначения.

Зато здесь, в комнате с папками, лежали люди, которые решали, что ей знать.

Она повернулась.

— Условия.

Левин выпрямился.

— Я слушаю.

— Никакой лжи о Марии. Если поступает любая сводка по сорок второму, я вижу её первой.

— Вы увидите её сразу, как только я смогу подтвердить, что она не поставит под угрозу операцию.

— Нет.

— Вера Андреевна…

— Вы спросили условия. Я сказала.

Он посмотрел на неё долго, потом кивнул.

— Я буду показывать вам всё, что касается эшелона и что находится у меня.

— Не «будете». Покажете.

— Покажу.

— Второе. Никаких осмотров, процедур, анализов, решений обо мне без моего прямого согласия.

Левин отвёл взгляд.

— В условиях карантина я не могу гарантировать отсутствие обязательных осмотров.

— Если это осмотр на инфекцию — врач скажет мне зачем и что берёт. Если это «Колыбель» — без меня ничего не происходит.

— Я сделаю всё, чтобы это правило соблюдалось.

— Это не ответ.

— Я не обладаю здесь абсолютной властью.

— Зато вы подписываете бумаги.

Он принял удар молча.

— Я распоряжусь, чтобы без вашего ведома никто не проводил процедур, не связанных с непосредственной санитарной необходимостью, — сказал он наконец. — И чтобы любые такие распоряжения проходили через меня.

— Через меня.

— Через вас и через меня.

— Третье: доступ к документам по курьеру.

— В пределах допуска.

— Мой допуск вы тоже решили за меня?

— Нет. Ваш допуск уже был.

— Когда?

— Позже.

Вера подошла к столу. Положила ладонь на папку «Колыбель». Левин не убрал её руку и не попытался отодвинуть папку. Лампа освещала её пальцы, бледные после холода и бессонной ночи.

— Я останусь до вечера, — сказала она. — Потом вы дадите мне всё по сорок второму. Все сводки. Все изменения маршрута. Без вырезанных строк.

— Хорошо.

— И я не прощаю вас.

— Я не прошу.

— Не просите ничего, чего не можете получить.

Левин кивнул.

В дверь снова постучали, теперь настойчивее. За ней раздался голос:

— Товарищ майор, лаборатория просит вас немедленно. Там новый образец. И телеграфисты ждут ответа по Бресту.

Левин взял папку «Колыбель», но Вера накрыла её ладонью прежде, чем он успел убрать её в ящик.

— Она остаётся здесь, — сказала она.

— Нет.

— Тогда я иду с вами.

— В лабораторию нельзя.

— Вы обещали доступ.

— Я обещал документы по эшелону и материалы, с которыми вы сможете работать. Не допуск в заражённый блок.

— Там заражённые?

— Там биологический материал.

— Он не передаётся по воздуху.

— Я знаю. Но это не делает лабораторию безопасным местом.

Вера убрала руку. Левин взял папку, однако не стал прятать её в ящик. Положил сбоку, поверх радиограммы.

— Вам подготовят комнату в административном корпусе, — сказал он. — Принесут документы курьера и транспортные журналы. Орлов зайдёт позже. Ему нужно убедиться, что вы пьёте воду и не падаете в обморок из принципа.

— Я не падаю в обморок.

— Надеюсь.

Он направился к двери, потом остановился.

— Вера Андреевна.

Она не ответила.

— Я не рассчитывал, что всё останется скрытым.

— Нет, — сказала она. — Вы рассчитывали, что успеете решить, когда мне можно знать.

Он медленно кивнул.

— Да.

Телефон на подоконнике зазвонил снова. Резко, требовательно.

Левин снял трубку. Его голос стал служебным:

— Левин.

Вера взяла со стола свою карту. Бумага дрогнула у неё в пальцах, и она сжала её крепче.

— Говорите, — сказал Левин в трубку.

Он слушал, и в комнате снова появились только часы, лампа, папки и утренний свет за окном. Потом его взгляд упал на Веру.

— Понял, — произнёс он. — Передайте: документы не уничтожать. Никого не выпускать. Я буду через пять минут.

Он положил трубку.

— Что там? — спросила Вера.

Левин не ответил сразу.

На столе между ними лежала папка с красной полосой. «Колыбель».

— Это касается не только вашей матери, — сказал он.

Вера посмотрела на папку, потом на него.

— Тогда перестаньте решать за меня.

Глава 6

Вера проснулась оттого, что кто-то прошёл по коридору слишком быстро.

Шаги затихли за матовым стеклом двери, потом послышался приглушённый голос, скрипнула тележка с колёсами, и опять стало тихо. Не по-настоящему тихо — в здании работали трубы, где-то щёлкнул телефонный аппарат, за стеной коротко звякнул металл. Но эти звуки не требовали от неё ответа.

Она лежала поверх чужого одеяла, не раздеваясь. Китель был расстёгнут у горла, ремень лежал на стуле рядом с сумкой. Сапоги стояли у койки, носками к двери. На левом сапоге засох серый полукруг — грязная вода, которую она принесла со станции. Вера смотрела на этот след, пока он не перестал быть следом и не стал просто пятном.

За окном медленно серело. В узкой полосе между двумя корпусами «Вектора» виднелась кирпичная стена, чёрная водосточная труба и край голой ветки. Снега ещё не было, но утро выглядело зимним: белёсым, сырым, без цвета.

На тумбочке стоял стакан воды и стакан с чаем. Чай остыл так давно, что на поверхности появилась тонкая плёнка. Рядом лежал лист, который она несколько раз складывала и расправляла за ночь.

Эшелон 42.

Отправление: 05:37, 8 ноября.

Вагон шестой.

Фамилия: Соколова Мария Павловна.

Вера взяла лист двумя пальцами, проверила загнутый угол, разгладила его ладонью. Бумага была тонкая, служебная, с неровным машинописным текстом. Ничего в ней не обещало, что мать найдётся. Ничего не говорило даже о том, куда ушёл эшелон. Только номер, время, вагон.

Она закрыла глаза и сразу увидела другое: тёмное окно, исцарапанное грязью; материнскую ладонь с растопыренными пальцами на стекле; лицо, которое мелькнуло между головами, шарфами, чужими плечами. Потом поезд дёрнулся, толпа подалась вперёд, и Веру отрезало от вагона людской спиной, железным перилом, криками.

Она открыла глаза.

Внутри сумки лежало удостоверение. Вера вынула его, раскрыла. Фотография была сделана два года назад: гладко зачёсанные волосы, прямой взгляд, слишком ровные губы. Лейтенант государственной безопасности Вера Андреевна Соколова. Она задержала большой палец на печати, потом убрала удостоверение обратно.

Пистолет она разобрала на коленях почти машинально. Проверила обойму. Семь патронов. Ещё один в ствол не досылала. Запасная обойма — в боковом кармане сумки. Она пересчитала патроны дважды, хотя знала их число с первого раза, протёрла ладонью холодный металл и собрала оружие.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял врач из вчерашнего кабинета — тот самый, с сухими руками и усталым лицом, которое не менялось, когда он сообщал человеку то, чего тот слышать не хотел. Сегодня поверх белого халата на нём был серый шерстяной жилет. За его плечом мелькнула медсестра с металлическим лотком.

— Доброе утро, лейтенант Соколова, — сказал врач.

— Утро.

Он вошёл, не приближаясь к койке без необходимости. Медсестра поставила лоток на тумбочку. На нём лежала ампула, градусник и маленькая бутылка с мутноватой жидкостью.

— Вам нужно выпить воды, поесть хотя бы немного и прийти на повторный анализ до полудня.

— Нет.

Врач посмотрел на неё без раздражения.

— Это не просьба, связанная с распорядком учреждения. После вчерашнего осмотра мы должны исключить осложнения.

— Исключайте без меня.

— Это невозможно.

Вера села, поставила ступни на холодный пол. Голова отозвалась тупой тяжестью, но она не дала себе задержаться на этом ощущении.

— Почему вы говорите так, будто я соглашусь здесь остаться?

Врач чуть помедлил. Медсестра опустила глаза на лоток.

— Вы вольны покинуть объект, лейтенант Соколова. Вам никто не объявлял задержание.

— Вольна?

— Да.

— И за воротами меня пропустят?

— В городе вводятся ограничения. Проверяют документы, отдельные районы перекрывают, на вокзалах усилены санитарные посты. Это касается всех.

— А наблюдение за моим состоянием касается не всех.

— Нет, — ответил врач. — Не всех.

Он говорил ровно, без притворного сочувствия. За это Вера почти была готова уважать его.

— Я не буду принимать никаких препаратов без объяснения, — сказала она.

— Согласен. Это раствор глюкозы с аскорбиновой кислотой. Вы почти не ели. У вас признаки обезвоживания.

— Анализ крови?

— Только если вы разрешите.

Она посмотрела на него. Врач не отвёл взгляд.

— Вчера вы брали кровь.

— Вчера у нас был общий допуск на осмотр. Сегодня — нет.

Вера взяла бутылку, прочла этикетку. Печатные буквы расплывались на секунду, пришлось моргнуть. Глюкоза. Аскорбиновая кислота. Дата. Номер партии.

— Оставьте.

Медсестра молча забрала лоток, оставив бутылку и градусник. На выходе она вдруг остановилась.

— Каша в столовой до девяти, товарищ лейтенант, — сказала она тихо. — Если захотите, я принесу сюда.

Вера кивнула, не обещая ничего.

Когда дверь закрылась, она снова взяла лист об эшелоне. На обороте карандашом было выведено: «Сведения уточняются». Почерк принадлежал не Левину. Жёсткие наклонные буквы, сильно продавленные в бумагу.

Сведения уточняются.

Это означало, что кто-то знает больше, чем написал. Или что никто не знает ничего.

Часы на стене показывали без двадцати восемь. Вера поднялась, застегнула китель до конца и надела ремень. В зеркальце над умывальником отразилось лицо с серыми тенями под глазами. Она умылась ледяной водой, не вытирая шею полотенцем до конца, и взяла сумку.

В коридоре пахло хлоркой, спиртом и вчерашним табаком. У стены стоял металлический шкаф с красным крестом, рядом — два стула, на которых никто не сидел. Дежурный у дальнего поста поднял голову, увидел её удостоверение в руке и кивнул.

Никто не остановил её.

Свобода, подумала Вера, в этом здании выглядела как коридор, по которому можно идти только в ту сторону, где тебя уже ждут.

Кабинет Левина находился на втором этаже, за поворотом от рентгеновской. Дверь была открыта. Он сидел за столом в той же тёмной гимнастёрке, что и ночью, только без кителя. На подоконнике дымился стакан крепкого чая. Пепельница была полна окурков.

Левин поднял на неё глаза.

— Вы рано.

— Вы обещали материалы.

— Обещал.

Он протянул руку к закрытому металлическому шкафу, достал ключ из ящика стола, открыл. Внутри стояли папки одинакового серо-зелёного цвета. Он вынул одну, положил перед Верой.

На обложке стоял гриф: «Для служебного пользования. Особый порядок». Ниже от руки было дописано: «Курьер. Материалы по задержанию».

— Часть листов изъята, — сказал Левин. — Я не буду выдавать это за полный доступ.

— Что изъято?

— Оригинал микрофильма, протокол внутреннего допроса до ухудшения состояния задержанного и данные по нескольким адресам.

— Почему?

— Потому что не все эти данные находятся в моём распоряжении.

— А те, что находятся?

— Перед вами.

Вера села напротив. Левин не предложил ей чаю, и она была благодарна за это: любой жест заботы сейчас выглядел бы оскорблением.

В папке сверху лежала копия протокола задержания. Бумага ещё пахла копиркой.

«8 ноября 1950 г., 02 ч. 14 мин. Район товарной ветки, участок между складом 3 и путепроводом…»

Далее шли сухие строки: неизвестный мужчина, предположительно немец, без удостоверяющих документов, при задержании оказал сопротивление; при досмотре обнаружены ложные накладные, железнодорожные коды, ключ от камеры хранения, таблетница, обрывок фотоплёнки.

Вера пролистнула страницу.

На фотокопии лежали два листа грузовых накладных. Штампы были смазаны, номера частично закрашены тушью, но серию она узнала сразу.

Она наклонилась ниже.

— Откуда это?

— Из вещей курьера.

— Я вижу.

На листе значилось: «Техническое стекло. Тридцать ящиков». Получатель — московское снабженческое управление, адрес несуществующего склада. Внизу — номер партии: 4-17/Б. Серия бланка: ТЖ-09, подсерия 36.

У Веры пересохло во рту.

Вчера утром, ещё до станции, до паники, до чужой крови на полу Лубянки, она разбирала дело о пропавших железнодорожных бланках. Десятки чистых накладных исчезли из районной конторы. Тогда это казалось мелкой, неприятной работой: халатность, хищение, возможно, кто-то гонял дефицитный товар мимо учёта. Она заметила, что пропали не все бланки подряд, а листы из нескольких конкретных пачек. В одной из них была серия ТЖ-09, подсерии с тридцать второй по сорок первую.

Она подняла голову.

— Эти бланки числились утраченными.

— Какая именно серия?

— ТЖ-09. Подсерия тридцать шестая. Утром я запросила районную контору. Они прислали опись. Их печать совпадает по форме, но не по составу краски.

Левин подался вперёд.

— Вы уверены?

— Я не буду говорить, если не уверена.

Она придвинула фотокопию к настольной лампе. Печать действительно была похожа на подлинную: круг, звезда, буквы по краю. Но в настоящей печати, которую она видела на описи, буква «Ж» в слове «железнодорожный» имела короткий верхний штрих. Здесь штрих был длиннее и толще. Подделка была сделана с хорошего оттиска, но не с оригинала.

— Накладную печатали не в конторе, — сказала Вера. — Пишущая машинка другая. У них «е» даёт выбитый край справа. Здесь ровно. И бумага не та.

— Бумага?

— В районной конторе бланки сероватые, с волокном. Эти слишком белые. Если это копия, разница могла уйти. Но номерная серия осталась.

Левин молчал, пока она листала дальше.

Следующий лист был обрывком накладной, вырезанным неровно, возможно, изорванным при обыске. На нём сохранились только графы «отправитель», «вес» и кусок маршрута. В графе отправителя стояли две буквы: «B. K.». Внизу — карандашная пометка по-немецки.

Voraus durch Brest.

Вера знала немецкий хуже, чем Левин, но смысл поймала.

— Через Брест? — спросила она.

— «Вперёд через Брест» или «предварительно через Брест». Формулировка не вполне ясна.

— Это не маршрутный штамп.

— Нет.

На следующей странице лежал список железнодорожных кодов. Москва, Смоленск, Орша, Брест. Несколько цифр были обведены красным карандашом. Рядом с Брестом стояло «Q-4». Ниже, уже другим почерком, значилось: «Sperre?».

— Карантин? — спросила Вера.

— Вероятно.

— Вероятно — это не ответ.

— Точного значения Q-4 мы пока не установили. Но в служебных сводках западных санитарных узлов встречается похожая маркировка.

Она перевернула лист. Под ним оказалась карта, снятая с какого-то старого немецкого документа. Чёрная линия шла от Москвы на запад, дробилась возле Смоленска, затем снова сходилась у Бреста. Дальше тянулась за край карты. Возле одной из веток было зачёркнуто слово, прочесть которое можно было и без усилий.

WALDHAUS.

Чернила поверх слова были свежими, густыми. Кто-то провёл по нему несколько раз, но буквы проступали.

— Что это? — спросила Вера.

— Не знаю.

— Вы не знаете или не можете сказать?

Левин посмотрел на карту.

— В данном случае — не знаю. В материалах есть название. Объяснения нет.

Она хотела спросить ещё, но увидела под картой сероватую полоску с перфорацией по краю. Микрофильм. Не сам рулон — только фотография его фрагмента. На увеличении виднелись клетки таблицы и обрывки немецкого текста. В одной колонке повторялись номера грузов. В другой — даты. В третьей были короткие отметки, часть которых закрывала чёрная полоса.

Среди них она различила фамилию, перечёркнутую почти до неузнаваемости: «Falk».

— Это кто?

— Фамилия в документах. Больше пока ничего.

Вера положила лист обратно.

— Курьер вёз не лекарства и не стекло.

— Похоже, нет.

— Он вёз маршрут.

— Похоже.

— И кто-то в Москве пользовался украденными гражданскими бланками, чтобы двигать по железной дороге то, чего не должно существовать в бумагах.

Левин кивнул.

— Мы пока не знаем, сколько звеньев в этой цепи. Возможно, часть документов была подготовлена здесь. Возможно, их просто подбросили в общий поток перевозок. Но вы были правы, когда не закрыли дело утром.

Вера не ответила сразу. От этих слов не стало легче. Её утреннее дело, затерянное среди десятков других, оказалось ниткой, которая вела к ночному курьеру, к крови на Лубянке, к немецкой бумаге и к Бресту. Но признание её правоты не возвращало ей ни одного часа, в котором она не знала, что её жизнь давно лежит в чужой папке под обозначением «К-7».

— У меня была заявка на проверку товарной ветки, — сказала она. — Её кто-то остановил.

— Я знаю.

— Кто?

— Не я.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу подтвердить сейчас.

Она встала так резко, что край стола качнулся. Перед глазами на мгновение потемнело. Вера опёрлась ладонью о папку, переждала слабость и только потом выпрямилась.

Левин заметил это, но не сказал ни слова.

— Данные по эшелону, — произнесла она.

Он кивнул и достал вторую папку. Эта была тоньше первой, почти пустая на вид. На обложке значилось: «Санитарно-эвакуационный поток. 08.11.1950». Номера эшелонов были вписаны от руки.

— Это всё? — спросила Вера.

— Это всё, что удалось получить к утру.

— Вы обещали доступ, а не утешительный листок.

— Я дал вам доступ к тому, что есть у меня.

— Покажите.

Левин повернул папку к ней.

Первой лежала служебная карточка: номер 42, состав — двенадцать вагонов, отправление — Москва, 05:37. В графе назначения стояло: «По распоряжению штаба санитарной эвакуации». Ни города, ни станции. В графе «контрольные точки» была печать и машинописная строка: «Проверка маршрута: западный узел».

Вера листнула дальше.

Там имелся список нескольких десятков фамилий. Мария Соколова была в середине, под номером сорок семь. Возраст. Диагноз не указан. Отметка: «Эвакуация. Сопровождение не предусмотрено».

Она прочла фамилию матери дважды, хотя буквы не менялись.

— Почему не предусмотрено? — спросила она.

— Эшелон формировали в спешке. Для части пассажиров сопровождение не было разрешено.

— Это я уже знаю.

— Да.

Под списком лежала узкая карточка со штампом железнодорожной службы. На ней было написано всего две строки:

« 42. Западное направление. Контроль: БРЕСТ. Передача пакета — по особому каналу».

Ниже стояла дата, но не час. Рядом — подпись, неразборчивая, будто чернила размазали мокрым пальцем.

Вера коснулась слова «Брест» ногтем.

— Почему Брест?

Левин сложил руки на столе.

— Через него проходят основные железнодорожные маршруты на запад, карантинные грузы и военные линии связи. После войны там сохранилась сложная система складов, перевалочных пунктов, закрытых веток. Если эвакуационный поток выводили из Москвы по защищённому маршруту, Брест мог быть контрольной точкой.

— Мог быть.

— Да.

— А мог не быть.

— Мог.

— Эшелон уже там?

— Я не знаю.