Красная чума

— Сапоги, — сказала Мария.

— Оставим.

— Они мокрые.

— Возьмём потом, если вернёмся.

Мать не ответила. Только подошла к батарее, тронула один сапог пальцем, будто проверяя, успел ли он высохнуть. Потом отвернулась.

Вера погасила лампу.

Комната сразу стала меньше. Из коридора в неё падал бледный свет, ложился на шкаф, на край тахты, на рамку фотографии. Вера нащупала ключ на гвоздике у двери, сняла его.

Мария уже стояла на пороге.

— Всё? — спросила она.

Вера оглянулась ещё раз. Не потому, что хотела запомнить. Просто проверяла, не забыли ли они чего-нибудь важнее хлеба, денег, документов и бинтов.

Ничего не нашлось.

Она закрыла дверь, повернула ключ в замке и положила его во внутренний карман рядом с конвертом.

Глава 4

До трамвайной остановки они шли молча.

Ночь уже отступала, но утро не наступало: небо над крышами стояло низкое, серое, без единого просвета. Мокрый снег лип к воротникам, оседал на рукавах, таял на мостовой чёрной водой. На углу, где днём торговали папиросами и газетами, теперь стоял милицейский пост. Двое милиционеров в шинелях переговаривались с военным, уткнувшимся в планшет. За ними поперёк улицы темнел грузовик с натянутым брезентом.

Вера держала мать под локоть не потому, что Мария не могла идти сама. Та шла ровно, в тёплом пальто, в старом шерстяном платке, с медицинским саквояжем в одной руке и небольшим узлом в другой. Но на перекрёстках, где люди с чемоданами и тюками двигались в одну сторону, Вера не выпускала её.

У всех были одинаковые лица — не испуганные ещё, а сердитые и сонные. Люди не понимали, зачем их подняли среди ночи, почему перекрыты улицы и почему на каждом втором грузовике сидели солдаты с винтовками.

У остановки толпились человек двадцать. Кто-то пытался закурить, прикрывая спичку ладонями. Женщина в каракулевой шапке ругалась с кондуктором:

— Я вам говорю: у меня отец лежачий. Куда я его ночью повезу? Куда?

— Мне приказано до кольца не ходить, гражданка. Дальше пешком.

— Приказано ему. А мне что приказано?

Старик в длинном пальто с прицепленной к лацкану медалью сказал, ни к кому не обращаясь:

— Учебная тревога. В сорок втором тоже начинали с учебных тревог.

— Тише ты, дед, — огрызнулся молодой мужчина с клеткой, накрытой старым полотенцем. Из-под полотенца донеслось слабое возмущённое чириканье. — Накличешь ещё.

— Не накликаю. Я говорю, как было.

Вера достала из внутреннего кармана конверт Левина. Бумага уже отсырела по краям, хотя она берегла её под шинелью. На конверте стоял красный штамп, подпись и номер, от которого у неё с вечера не уходило неприятное чувство: 42.

К трамваю подошёл серый служебный грузовик без опознавательных знаков. В кузове сидели люди: две женщины, мальчик лет десяти в отцовской ушанке, пожилая пара с одинаковыми фанерными чемоданами. Возле кабины стоял сержант внутренних войск.

— По предписаниям, — крикнул он. — Остальные не задерживайте проезд.

Вера показала конверт.

Сержант взял его, посмотрел на печать, потом быстро перевёл взгляд на её удостоверение. Лицо у него изменилось едва заметно. Он не стал спрашивать, откуда у лейтенанта МГБ такое направление и почему рядом с ней женщина с медицинским саквояжем.

— Садитесь. Обе. Быстро.

— Куда везёте? — спросила Вера.

— На сборный пункт.

— Это я вижу.

Сержант помедлил.

— Товарная площадка за северной веткой. Там скажут.

Мария поднялась в кузов без помощи. Вера села рядом, поставив сумку между коленями. Грузовик тронулся, тяжело перевалил через трамвайные рельсы.

Москва проплывала мимо сквозь мокрые брезентовые щели. Свет в окнах был редким. У булочной стояла короткая очередь — люди, очевидно, пришли за хлебом раньше времени и теперь озирались на проезжающие машины. У одного дома санитарный автомобиль перегородил подъезд. Двое в белых халатах грузили в него носилки, но с кузова нельзя было разглядеть, кто лежал на них.

На следующем перекрёстке солдаты отводили в сторону гражданских. Женщина в домашнем халате поверх пальто пыталась пробиться через оцепление, кричала, что там остался её муж. Её не били, не тащили грубо — просто держали за локти и повторяли одно и то же:

— Гражданка, там карантинный участок. Назад.

Слово «карантинный» пошло по кузову шёпотом.

— Вот видите, — сказала женщина с фанерным чемоданом. — Эпидемия.

— Какая ещё эпидемия? — буркнул её муж. — Проверка.

— Проверка с санитарами?

— Война будет, вот и вся проверка.

Мальчик в ушанке спросил:

— Мам, нас в Сибирь?

Его мать прижала его к себе.

— Не слушай.

Мария сидела неподвижно, глядя в щель брезента. Потом наклонилась к Вере.

— Ты документы не потеряла?

— Нет.

— Пистолет?

— На месте.

— Еду?

— Мама.

— Что — мама? Доедем, тогда можешь на меня сердиться. А сейчас проверь.

Вера проверила. Удостоверение лежало во внутреннем кармане, пистолет — в кобуре под шинелью, запасной магазин — в сумке рядом с бинтами, хлебом и двумя банками тушёнки. Конверт она держала в руке.

Мария заметила это и сказала тихо:

— Не смотри на бумагу так. Бумага от твоих глаз правды не скажет.

Вера убрала конверт.

— Мне не нравится, что тебя внесли заранее.

— Мне тоже.

— Ты ничего не хочешь объяснить?

Мария посмотрела на неё спокойно.

— Если бы знала, объяснила бы.

Вера хотела сказать, что не верит. Но не сказала. Мать не любила недоговорённости, когда дело касалось чужой жизни. И если бы у неё был ответ, она бы не стала прятать его за пустыми словами.

Грузовик свернул к длинному кирпичному забору. За забором поднимался дым, слышались гудки локомотивов. Ворота были раскрыты настежь. Над ними висела временная табличка из белёной фанеры:

СБОРНЫЙ ПУНКТ 42 ПРОХОД ПО ПРЕДПИСАНИЯМ

Внутри было светлее, чем на улице, но этот свет не успокаивал. Прожекторы на высоких мачтах били вниз жёсткими белыми столбами. В их лучах снег казался грязным и неподвижным. Между складами стояли грузовики, санитарные машины, автобусы с запотевшими окнами. Вдоль ограждений тянулись очереди. Люди держали документы над головами, чтобы не намочить. Дети спали на чемоданах или плакали от холода.

Служебные ленты, натянутые между деревянными стойками, делили площадку на коридоры. На ящиках у стен белели красные кресты. Возле одного из складов санитарки раскладывали марлевые повязки и резиновые перчатки, а рядом милиционер отгонял любопытных.

Громкоговоритель хрипло повторял:

— Граждане, сохраняйте порядок. Проход к вагонам только после регистрации. Не задерживайтесь у медицинских постов. Лица без предписаний направляются к справочному столу.

Потом голос запнулся, щёлкнуло, и тот же диктор добавил:

— Посадка эшелона сорок второго производится по секторам. Семьи следуют вместе. Повторяю: семьи следуют вместе.

Вера услышала это и сильнее сжала локоть матери.

Сержант махнул им в сторону длинного навеса.

— Регистрация там.

Под навесом за грубо сколоченными столами сидели люди в шинелях и гражданских пальто. Перед ними лежали толстые списки, карточки, пачки карандашей. Очередь двигалась рывками. За одним столом женщина спорила с регистратором, требуя вписать мужа. За другим молодой лейтенант держал на руках девочку в ватном капоре; девочка спала, уткнувшись ему в шею, а её ботинки волочились по мокрому полу.

Перед Верой стояла женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти тёр ладонью красный нос и всё время оглядывался вниз.

— Варежка где? — спросила мать.

Он молчал.

— Я тебя спрашиваю, где варежка?

— Упала.

— Когда?

Он пожал плечами.

Женщина закрыла глаза на секунду, потом сняла с себя шерстяной шарф и обмотала ребёнку руки.

— Держи так. И не разжимай.

Когда подошла их очередь, регистратор — худой мужчина с воспалёнными веками — протянул руку.

— Предписание.

Вера положила на стол конверт и удостоверение.

Он вскрыл конверт, прочитал вложенный лист, открыл один список, потом второй. Его палец прошёл по строчкам.

— Соколова Вера Андреевна… — пробормотал он. — Лейтенант. Да.

Вера ждала.

— Соколова Мария Ильинична… сопровождающее лицо. Есть.

Мария чуть повернула голову.

— Уже есть? — спросила Вера.

Регистратор не поднял глаз.

— Есть в списке.

— Я вижу. Когда внесли?

— Не располагаю.

— Кто распоряжался?

Он наконец посмотрел на неё. Вера увидела, что мужчина устал бояться раньше, чем успел устать работать.

— Товарищ лейтенант, у меня тысяча человек по ведомости. Я не знаю, кто кого когда внёс. Вам вагон шестой, сектор Б. Эшелон сорок второй.

Он поставил на листе два штампа и выдал картонные бирки с привязанной бечёвкой.

«42. ВАГОН 6. Б».

Вера не взяла их сразу.

— Куда идёт эшелон?

— Вам сообщат в вагоне.

— Кто начальник эшелона?

— Вам сообщат в вагоне.

— Это санитарная эвакуация или обычная?

Регистратор сглотнул.

— Маршрут меняется. Не задерживайте очередь.

За их спиной уже недовольно зашевелились. Кто-то сказал:

— Умнее всех, что ли?

Вера взяла бирки.

На краю списка она заметила красные отметки. Некоторые фамилии были обведены карандашом, возле других стояли короткие буквы, смысла которых она не знала. Регистратор тут же прикрыл лист ладонью.

— Следующие.

Мария отошла первой. Вера догнала её у деревянного ограждения.

— Сопровождающее лицо, — сказала мать. — Красиво придумали.

— Не нравится мне это.

— Тебе сегодня ничего не нравится.

— Потому что тут ничего нормального нет.

Мария поправила ремень саквояжа.

— Нормального и не обещали. Смотри под ноги.

Они пошли по коридору между двумя рядами людей. Слева, за лентой, стояли автобусы. В один загружали женщин с детьми, в другой — пожилых. Справа, у санитарного поста, осматривали тех, кто кашлял, жаловался на жар или слабость. Осмотр был быстрым: ладонь ко лбу, взгляд в глаза, несколько вопросов. Людей с явной температурой отводили к отдельному навесу. Там уже сидело человек десять, укрытых одеялами.

Мария задержала взгляд на девочке в сером пальтишке. Девочка лежала на чемодане, поджав ноги, и тяжело дышала. Рядом с ней сидел мужчина, растерянно гладивший её по волосам.

— У неё жар, — сказала Мария.

— Санитары видят.

— Не так смотрят.

Она шагнула в сторону, но Вера удержала её.

— Мама.

— Я не собираюсь устраивать обход. Скажу им.

Мария подошла к ближайшей медсестре.

— У девочки возле третьего коридора высокая температура. Посмотрите.

Медсестра, молодая, с мокрой прядью волос на щеке, раздражённо ответила:

— Их тут десятки.

— У этой губы синие.

Медсестра посмотрела туда, куда указывала Мария, и лицо её стало серьёзнее.

— Хорошо. Спасибо.

Мария вернулась.

— Теперь идём.

— Ты тоже видела что-то?

— Я видела больного ребёнка. Не надо из каждого жара делать конец света.

Вера ничего не ответила. Запах угольного дыма смешивался с мокрой шерстью, керосином, человеческим потом и лекарствами. От него подступала тошнота. Она сглотнула, заставляя себя дышать медленнее.

За складами открывались пути. Там стоял эшелон: длинный, тёмный, с несколькими пассажирскими вагонами между товарными. На дверях белой краской были выведены номера. Из труб локомотива валил пар. В окнах уже мелькали лица. К вагону шестому вела узкая деревянная платформа, с одной стороны ограниченная стеной склада, с другой — открытым краем над путями.

Над дверью висела дощечка:

ЭШЕЛОН 42 ВАГОН 6 СЕКТОР Б

Вера прочла надпись дважды.

У входа в вагон солдат проверял бирки.

— По одному, — кричал он. — Не толкаться! Багаж сначала передаём, потом сами!

Люди не слушали. Женщина с ребёнком без варежки пыталась протиснуться вперёд, потому что мальчик начал плакать и проситься в уборную. Парень с клеткой спорил с солдатом:

— Птицу возьму. Она маленькая.

— Не положено животных.

— Какая она животная? Канарейка.

— Не положено.

— Она у сестры после мужа осталась.

— Гражданин, отойдите.

Клетка дёргалась в его руках. Птица металась внутри, цепляясь лапками за жердочку.

Громкоговоритель хрипнул:

— Посадку завершить в течение десяти минут. Повторяю: в течение десяти минут.

Почти сразу другой голос, не тот, что раньше, выкрикнул:

— Посадку приостановить на третьем пути! Медицинскую бригаду к четвёртому коридору!

Люди обернулись.

Вера тоже посмотрела. Медицинский пост находился шагах в сорока, у края навеса. Возле него образовалось плотное кольцо. Сначала она увидела только спины: санитар в белом халате, милиционер, женщина в тёмном платке. Потом толпа качнулась, и между плечами мелькнул мужчина.

Он был лет тридцати пяти, может, старше. Без шапки, в расстёгнутом пальто, хотя снег садился ему на волосы. Он сидел на складном стуле, но сидел неправильно — выгнувшись, упираясь ногами в землю, будто стул жёг его. Лицо было мокрым от пота. Он щурился от прожектора и прикрывал глаза ладонью.

Санитар держал его за плечо.

— Гражданин, назовите фамилию.

Мужчина что-то сказал.

— Громче.

— Домой.

— Где вы живёте?

— Домой надо.

Женщина в платке наклонилась к нему.

— Петя, Петенька, это я. Ты меня слышишь?

Он резко отшатнулся. Его глаза бегали по лицам, по свету, по белым халатам. Вера не слышала, что он бормотал, но различала повторяющееся слово:

— Не надо… не надо… не надо…

Мария остановилась.

— Вера.

— Я вижу.

— Это не обычная горячка.

В её голосе не было паники. От этого стало хуже.

Вера повернулась к солдату у вагона.

— Товарищ сержант.

— Потом!

— У медицинского поста больной. Агрессивный, дезориентирован.

— Там медики.

— Передайте начальнику охраны.

Солдат посмотрел в сторону поста. Мужчина на стуле вдруг вскочил так быстро, что санитар не успел удержать его. Женщина в платке попыталась обнять его за пояс.

— Петя!

Он оттолкнул её. Не с размаху, не намеренно жестоко — всем телом, как от опасности. Женщина упала на колени в снег. Санитар кинулся к нему, схватил за рукав.

Мужчина повернулся и вцепился зубами санитару в руку.

Крик был коротким, сорванным. Санитар попытался вырваться, ударил свободной рукой по плечу нападавшего. Белый рукав мгновенно потемнел у запястья.

Несколько секунд никто не понял, что произошло.

Кто-то засмеялся нервно: пьяный, мол, дерётся. Кто-то крикнул: «Милиция!» Женщина в платке завыла и поползла к мужчине. Другой санитар кинулся к раненому, но Мария крикнула так, что её услышали даже у вагона:

— Не трогайте кровь руками! Перчатки!

Санитар замер. Второй уже тянулся к товарищу, но отдёрнул руку.

Мужчина с кровью на губах развернулся к толпе. Милиционер бросился к нему сбоку. Тот ударил его лбом в лицо, вырвался и рванул к коридору между ограждениями.

Туда, где стояли люди с детьми и вещами.

Паника началась не криком. Она началась с движения назад. Один человек пятился, упёрся в другого, тот повернулся, увидел бегущего мужчину и толкнул третьего. Ленты между стойками провисли. Кто-то закричал, что стреляют, хотя никто ещё не стрелял. Женщина с мальчиком без варежки потеряла равновесие, ребёнок выскользнул у неё из рук.

— К вагону! — приказала Вера матери. — Не отходи от двери!

— А ты?

— За мной.

Она схватила Марию за руку и повела вдоль стены склада. Но люди уже давили из дальнего коридора, не разбирая, куда бегут. Солдат у входа в вагон кричал, чтобы не толкались, и пытался удержать поток плечом.

— По одному! По одному, я сказал!

Мужчина в расстёгнутом пальто налетел на ограждение, опрокинул стойку. За ним бежали двое милиционеров. Один держал дубинку, второй — пистолет, но не поднимал его: перед ним были люди.

— Всем назад! — кричал милиционер. — Назад от прохода!

Никто не мог пойти назад. Сзади давили те, кто ещё не видел причины.

Мария прижалась к стене склада, открыла саквояж прямо на ходу.

— Зачем? — спросила Вера.

— У санитара кровь. Если его донесут сюда, нужны перчатки.

— Мама, сейчас не до него.

— До крови всегда до.

Она вытащила резиновые перчатки, сложенный бинт, маленький флакон. Саквояж не застёгивался: из него торчал край старого полотенца.

У самого трапа мальчик без варежки упал. Его мать, прижатая толпой к перилам, не могла до него дотянуться.

— Миша! Миша!

Ребёнок оказался на мокрых досках, прямо перед ногами взрослых. Вера увидела, как на него заносится тяжёлый сапог, и отпустила руку матери.

— К двери! — сказала она.

— Вера!

Она уже наклонилась, протиснулась вниз между чужими коленями и чемоданами. Чья-то сумка ударила её по плечу. Кто-то наступил ей на ладонь. Вера схватила мальчика за воротник пальто, потянула к себе. Он плакал без звука, широко раскрыв рот.

— Тише. Держись за меня.

Она подняла его, но в ту же секунду толпу качнуло в сторону путей. Деревянный трап скрипнул. Женщина, мать мальчика, упала на колени у двери вагона, и её потащили назад чужими плечами.

Вера толкнула ребёнка к ней.

— Берите!

Женщина вцепилась в сына, закрыла его собой.

Слева раздался удар. Мужчина в расстёгнутом пальто прорвался к трапу. Один из милиционеров висел у него на рукаве, второй пытался перехватить сзади. Мужчина мотал головой, хрипел, дёргался с такой яростью, что люди вокруг отшатнулись. Он увидел Марию — белые перчатки в её руках, открытый саквояж — и рванулся в её сторону.

Вера успела между ними.

Она не думала, что делает. Просто толкнула мать к двери вагона, а сама выставила руку, заслоняя её. Мужчина налетел на неё плечом. От него пахло потом, мокрой шерстью и чем-то кислым, больничным. Его лицо было совсем близко. Вера увидела воспалённые глаза, кровь на зубах.

Она ударила его рукоятью пистолета в висок.

Удар вышел слабее, чем нужно. Мужчина качнулся, но не упал. Он схватил её за рукав. Вера вывернулась, чувствуя, как ткань трещит на плече. Милиционер наконец навалился на него сбоку, и оба рухнули на доски.

— Не бейте его по лицу! — крикнула Мария. — Не голыми руками!

— Уведите людей! — заорал солдат.

Мужчина на полу дёрнулся, вцепился милиционеру в воротник. Милиционер ударил его локтем, вырвался. Вера увидела, как у милиционера на щеке появилась тонкая кровавая полоса. Он машинально провёл по ней ладонью.

— Руку не трогать! Лицо не трогать! — Мария бросила ему перчатки. — Наденьте!

Милиционер смотрел на неё пусто, не понимая.

— Наденьте, сказала!

Он взял перчатки.

Из-за вагонов донёсся выстрел. Потом второй. Толпа закричала уже по-настоящему. Кто-то побежал обратно к складам, кто-то, наоборот, бросился в открытые двери вагонов. Солдат у трапа перестал проверять бирки и начал просто заталкивать людей внутрь, стараясь не дать им сбить друг друга.

— Вагон закрыть! — крикнул кто-то в мегафон. — Шестой вагон закрыть немедленно!

— Там ещё люди! — заорала женщина у двери.

— Закрыть проход!

Мария была уже на ступеньках. Одной рукой она держалась за поручень, другой пыталась удержать саквояж. Вера стояла ниже, между ней и толпой. На платформе у их ног лежал мужчина с клеткой: клетка вылетела из рук, дверца распахнулась. Маленькая жёлтая птица метнулась в белый свет прожектора и исчезла над путями.

— Мама, внутрь!

— Ты со мной!

— Сейчас.

Вера обернулась. У края трапа, почти у рельсов, лежала девочка в сером пальтишке — та самая, которую Мария заметила у санитарного поста. Её отец пытался вытащить её за руки, но люди сзади давили так, что он едва держался на ногах. Девочка не плакала. Она смотрела вверх мутными глазами.

Один из товарных вагонов на соседнем пути лязгнул сцепкой. Локомотив подал длинный гудок.

Вера увидела, что между девочкой и боком вагона оставалось меньше метра. Если состав тронется, если толпа качнётся ещё раз, ребёнка затолкают под колёса.

Она отпустила поручень.

— Вера! — крикнула Мария.

Но Вера уже прыгнула вниз.

Она протиснулась к девочке, упала на колени в снег и грязь. Отец ребёнка тянул её в одну сторону, Вера — в другую.

— Отпустите руку! Под плечи берите!

— Она больная!

— Я вижу. Под плечи!

Мужчина послушался. Вместе они подняли девочку. Она была лёгкая, слишком лёгкая, и горячая даже через пальто. Вера передала её отцу.

— К стене! Не в вагон, к стене!

— Жена там! — закричал он.

— К стене!

Она подтолкнула его к узкому зазору у склада. В ту же секунду солдаты опустили деревянную перекладину на входе к трапу. Несколько человек оказались снаружи, несколько — внутри. Милиционеры натянули поверх перекладины брезентовую ленту.

— Назад! Закрытый сектор!

— Там моя мать! — Вера рванулась к проходу.

Солдат выставил винтовку поперёк груди.

— Нельзя!

— Уберите оружие. Я лейтенант МГБ.

— Приказ начальника охраны!

— В шестом вагоне моя мать.

— Там семьи уже размещают.

— Она одна.

— Не одна она, там полный вагон.

Вера показала удостоверение. Солдат даже не посмотрел.

— Назад, товарищ лейтенант. Там прорыв. Вы хотите, чтобы вас туда затоптали?

За его плечом, в дверном проёме, появилась Мария. Её втолкнули внутрь, но она держалась за край двери. Платок сбился набок. На одной руке была натянута резиновая перчатка, в другой она сжимала ремень саквояжа.

— Вера!

Вера ударила ладонью по перекладине.

— Мама! Не закрывайте дверь!

Но проводник уже тянул тяжёлую створку. Мария успела наклониться к щели.

— Не лезь обратно! Слышишь?

— Я сейчас пройду!

— Не беги за поездом!

Дверь закрылась. Осталось мутное окно, исчерченное потёками. Вера увидела за ним силуэт матери, поднятую ладонь. Потом вагон дёрнулся.

Сначала медленно, почти незаметно. Люди вокруг ещё кричали, пытались спорить с охраной, стучали в двери. Потом колёса заскрипели громче, сцепки натянулись. Поезд пошёл.

Вера обогнула солдата, вырвалась к краю платформы. Её сапог скользнул на мокрой доске. Она удержалась, побежала вдоль вагона, прижимая к боку сумку, в которой тяжело стукнулся пистолет.

— Товарищ лейтенант! Стойте! — крикнул кто-то.

Она не остановилась.

В окнах проносились лица. Женщина прижимала ребёнка к стеклу. Старик с медалью стоял в проходе, держась за верхнюю полку. Парень без клетки смотрел в дверь, сжав пустые руки. Потом мелькнуло лицо Марии, уже дальше, за следующим окном. Она что-то сказала, но Вера не услышала.

Снег летел в лицо. Под ногами блестели рельсы. Вера пробежала ещё несколько шагов, пока вагон не набрал ход. Солдат схватил её за шинель сзади и резко дёрнул.

— Под колёса хотите?!

Она вырвалась не сразу. Потом остановилась.

Последний вагон прошёл мимо, на его задней стенке горел красный огонёк. Он дрогнул в снежной мгле, стал маленьким, ушёл за склады и исчез.

На платформе осталась грязная вода, раздавленный чемодан с вывалившимися детскими вещами, одна шерстяная варежка. У стены плакал мальчик, которого Вера вытащила из давки, — теперь он держался за мать обеими руками, и шарф размотался по снегу.

У медицинского поста работали санитары. Раненого милиционера вели к машине, закрыв щёку бинтом. Санитар с укушенной рукой сидел на ящике, бледный и неподвижный; вокруг него никого не подпускали. Мужчину в расстёгнутом пальто Вера не видела. Только на досках у опрокинутого стула темнели следы, которые санитары заливали чем-то из металлического ведра.

Громкоговоритель снова ожил:

— Граждане, сохраняйте спокойствие. Происшествие локализовано. Посадка остальных групп производится по распоряжению начальника пункта. Просьба не покидать территорию без разрешения.

Люди слушали и не верили. Одна женщина требовала открыть вагон, хотя эшелон уже ушёл. Мужчина в шинели кричал, что его сестру отправили без него. Кто-то говорил, что это нападение бандитов. Кто-то — что на станции тиф. Слово «карантин» повторяли всё чаще, но каждый вкладывал в него своё.

Вера пошла к регистрационному навесу.

Там было почти пусто. Столы торопливо складывали. Списки убирали в ящики. Тот самый худой регистратор стоял у грузовика и спорил с офицером.

— Где маршрут эшелона сорок второго? — спросила Вера.

Регистратор обернулся.

— Товарищ лейтенант, я не знаю.

— Где начальник пункта?

— Не знаю.

— Кто знает?

— Вам же сказали, маршрут меняется.

Вера схватила его за рукав.

— В эшелоне моя мать. Мария Ильинична Соколова. Вагон шестой. Куда он идёт?

Регистратор побледнел.