Красная чума

— Отпустите.

— Отвечайте.

— У меня нет маршрута! Поезда уходят по закрытым распоряжениям. Я только сажаю людей по спискам.

Вера разжала пальцы.

На столе лежал мокрый лист, прижатый чернильницей. Наверху крупно, неровно было выведено:

ЭШЕЛОН 42 ОТПРАВЛЕН: 05:37

Она смотрела на цифры, пока чернила не начали расплываться от падающего снега.

— Лейтенант Соколова?

Голос прозвучал сзади.

Вера обернулась. Перед ней стоял капитан МГБ в промокшей фуражке. Она не знала его. За капитаном ожидала чёрная машина с работающим мотором.

— Да.

— По распоряжению майора Левина вы должны немедленно следовать со мной.

— Нет.

Капитан моргнул.

— Что?

— Сначала вы дадите мне маршрут сорок второго.

— У меня нет таких сведений.

— Тогда свяжитесь с тем, у кого есть.

— Лейтенант, у нас чрезвычайная ситуация.

— У меня мать в этом эшелоне.

Капитан посмотрел на уходящие за складами пути, потом на неё. На лице у него не появилось сочувствия; возможно, оно было, но времени на него не осталось.

— Я понимаю.

— Нет.

— Приказ майора Левина. Немедленно.

Вера сжала мокрый лист так, что бумага порвалась по сгибу.

— Куда?

— В служебный сектор. В машине объяснят.

— Я никуда не поеду, пока не узнаю, куда отправили эшелон.

Капитан понизил голос:

— Если хотите потом искать свою мать, вам придётся сейчас ехать.

Это не было обещанием. Это было сказано ровно, почти бесцветно. Но Вера услышала в словах не ответ, а приказ, прикрытый возможностью.

Она посмотрела на лист в своей руке.

Эшелон 42. Отправлен: 05:37.

Мария была жива, когда закрылась дверь вагона. Стояла в проходе, держалась за ремень саквояжа, кричала ей не бежать за поездом.

Больше Вера не знала ничего.

Она сунула мокрый обрывок в карман, застегнула шинель до горла и пошла к чёрной машине, не оглядываясь на пустеющий путь.

Номер сорок два остался единственной ниткой, которую она успела удержать.

Глава 5

Чёрная машина шла по ещё тёмной Москве без сирены, но ей уступали. Неохотно, с запозданием, впритирку к сугробам, которые за ночь успели стать серыми, рыхлыми, пропитанными грязной водой. Вера сидела на заднем сиденье, не снимая пальто. На коленях у неё лежал сложенный вчетверо лист — единственное, что осталось у неё от станции, кроме запаха пара, угля и чужого страха.

Эшелон 42. Отправление: 05:37.

Цифры не менялись, сколько ни смотри.

Капитан сидел рядом с шофёром, прямой, в застёгнутой до горла шинели. Он ни разу не обернулся. Машина тряхнулась на рельсах, пересекла пустую улицу, где у трамвайной остановки стояли люди с узлами и чемоданами. Трамвай подошёл с опозданием, тяжело звякнул, и никто не двинулся к дверям. Все смотрели на санитарный автомобиль, припаркованный у дома напротив.

На его задних окнах были опущены плотные шторы.

Вера развернула лист.

— Куда ушёл сорок второй?

Капитан медленно повернул голову.

— Мне не сообщили маршрут.

— Вам приказали забрать меня со станции. Вам должны были сообщить хотя бы направление.

— Мне сообщили место назначения для вас, товарищ лейтенант.

— Я не спрашиваю о себе.

Он посмотрел на бумагу у неё в руках. На мгновение в его лице появилось что-то усталое, почти человеческое, но тут же исчезло.

— Номер отправления зафиксирован, — сказал он. — Это уже больше, чем есть у многих.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Вера сложила лист снова, тщательно совместив края. Бумага была влажной в сгибах: она не помнила, когда успела сжать её так сильно.

За стеклом проплывали фасады, знакомые до бессмысленности. Булочная с закрытыми ставнями. Афишная тумба, заляпанная талым снегом. Дворник в ватнике, отгонявший метлой чёрную воду от подъезда. У одного из домов стояли двое солдат с повязками на рукавах; они проверяли документы у женщины в мужском пальто. Женщина держала ребёнка, завёрнутого в одеяло, и ребёнок не плакал — только смотрел поверх её плеча.

У перекрёстка машина притормозила. Впереди медленно тянулась колонна грузовиков. На брезенте двух машин белели нанесённые кистью красные кресты. На третьей крестов не было, зато в кузове стояли деревянные ящики, обитые железной полосой.

Вера спросила:

— Это «Вектор»?

— Нет.

— Тогда что?

Капитан не ответил.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Перед ней сразу возникла мать — не такой, какой Вера видела её в последний раз, в дверях шестого вагона, а домашней: в халате, с заколотыми волосами, наклонившейся над столом. Мария всегда держала медицинский саквояж собранным. Вера прежде считала это профессиональной привычкой. Теперь саквояж уехал с ней, в неизвестность, и эта мелочь стала единственным доводом против паники.

Мать жива. Она была в сознании. Она знала, что делает.

Не бежать за поездом.

Вера открыла глаза.

Машина свернула в сторону, где город уже редел. Дома стали ниже, между ними проступили заборы, складские ворота, пустые участки с чёрными деревьями. На воротах впереди не было вывески. Только маленькая табличка из тёмного металла: «Проезд запрещён». За ней стояла кирпичная стена, слишком высокая для обычной больницы.

Шофёр посигналил один раз.

Ворота открылись внутрь.

Первый часовой проверил документы через опущенное стекло. Второй заглянул в салон, задержал взгляд на Вере, сверил её лицо с пропуском и отступил. Машина въехала во двор.

Объект выглядел старым госпитальным корпусом, который много лет перестраивали, не решаясь снести. Главное здание было трёхэтажным, с белёными стенами и тёмными окнами. К нему примыкали низкие кирпичные пристройки, между которыми шли закрытые переходы. На крыше стояли антенны и тонкие трубы. В одном окне горел жёлтый свет, в другом мелькнула фигура в белом халате.

Во дворе было больше охраны, чем у Лубянки в обычное утро.

У бокового входа разгружали ящики с красными крестами. Двое санитаров в длинных резиновых перчатках переносили брезентовые носилки к машине с закрытыми окнами. На носилках кто-то лежал, укрытый до подбородка. Из-под одеяла виднелась только мужская рука, стянутая ремнём к металлической раме.

Дверь корпуса открылась.

Изнутри донёсся короткий крик — хриплый, сорванный, больше похожий на приступ боли, чем на просьбу о помощи. Его тут же оборвали: дверь захлопнули.

Вера взялась за ручку.

— Не трогайте ничего голыми руками, — сказал капитан.

Она посмотрела на него.

— Я знаю, как передаётся инфекция.

— Тогда вам будет проще пройти осмотр.

— Где майор Левин?

Капитан вышел первым. Морозный воздух ударил в лицо, пахнул мокрой шерстью, выхлопом и хлоркой. Он обошёл машину, придержал дверцу. У крыльца их ждал худой мужчина в белом халате поверх серого костюма. На халате темнело пятно возле кармана, и мужчина машинально прикрывал его ладонью.

— Лейтенант Соколова? — спросил он.

— Где майор Левин?

— Майор находится в лабораторном блоке. Он ожидает вас после осмотра.

— Я должна говорить с ним сейчас.

— Сначала осмотр.

— У меня нет времени.

Мужчина посмотрел на капитана, потом на неё.

— У вас был контакт со станцией сбора, где зарегистрированы случаи заражения. Обязательная процедура, товарищ лейтенант.

— У меня не было контакта с заражённой кровью.

— Это выясним.

— Я уже сказала.

— И всё же выясним.

Капитан отвёл взгляд. Вера поняла: спорить здесь можно было сколько угодно, но двери от этого не откроются.

— Как вас зовут? — спросила она у мужчины.

— Врач Орлов. Идёмте.

— Если это способ задержать меня…

— Это способ убедиться, что вы не принесёте инфекцию туда, где уже достаточно больных.

Он сказал это без угрозы. Почти устало. Оттого спорить стало труднее.

Внутри было жарко. Воздух пах спиртом, хлорной известью, лекарствами и перегретой проводкой. В коридоре, отделённом стеклянной перегородкой, стояла каталка с привязанными ремнями. На подоконнике лежали сложенные марлевые повязки, в углу гудел электрический обогреватель. По стенам шли таблички: «Блок Б», «Карантин», «Посторонним вход запрещён». На одной двери красной краской было написано: «Биоматериал. Не вскрывать».

Сотрудники проходили мимо быстро и молча. Некоторые были в халатах, некоторые — в шинелях с медицинскими сумками. Никто не смотрел ей в лицо дольше необходимого.

Орлов провёл её в небольшой кабинет. Металлический стол, клеёнчатая кушетка, шкаф с пузырьками и ампулами, раковина, высокий табурет. У окна сидела медсестра лет сорока в очках с тонкой проволочной дужкой. Её халат был чистым только на плечах; на рукавах виднелись серые разводы. На краю стола стояла кружка с чаем, покрытым тёмной плёнкой.

Медсестра поднялась.

— Пальто снимите, пожалуйста.

Вера не двинулась.

— Сначала скажите, где проходит сорок второй эшелон.

Орлов снял очки, протёр их платком.

— У меня нет этой информации.

— У кого есть?

— У майора Левина. Вероятно, у транспортного отдела.

— Вероятно?

— Товарищ лейтенант, я не занимаюсь эвакуационными маршрутами.

— А чем вы занимаетесь?

— Тем, чтобы люди, которых привозят сюда после таких станций, не становились причиной новых заражений.

Он говорил спокойно. За стеной щёлкнул телефон. Медсестра поправила очки, посмотрела на Веру с неловким сочувствием и повторила:

— Пальто.

Вера сняла его. Повесила на спинку стула, не отдавая в руки. Орлов записал что-то в бланке.

— Раны, порезы, уколы за последние сутки?

— Нет.

— Контакт с кровью?

— Нет.

— Слюна на глаза, рот, нос?

— Нет.

— Укус?

— Нет.

— Вы были рядом с человеком, у которого были судороги, спутанность речи, приступ агрессии?

— На станции были десятки людей. Я не прикасалась к ним.

— К вам прикасались?

Она вспомнила толчки, чужие локти, руку, скользнувшую по рукаву. Пар над платформой. Женщину, которая падала между людьми. Мать, исчезающую за дверью вагона.

— Не знаю.

Орлов поднял на неё взгляд.

— Это не ответ.

— Тогда запишите: не знаю.

Он записал.

Температура оказалась тридцать шесть и восемь. Пульс — слишком частым, по словам Орлова, хотя Вера не чувствовала ничего, кроме усталости. Он послушал её дыхание холодным металлическим стетоскопом, осмотрел ладони, запястья, шею. Медсестра светила ей в глаза маленькой лампочкой, просила следить за кончиком карандаша.

— Головокружение? — спросил Орлов.

— Нет.

— Тошнота?

— Нет.

Слова вылетели слишком быстро. Запах спирта от ватного тампона вдруг поднялся к горлу так резко, что Вера отвернулась.

Медсестра молча подала ей эмалированный лоток. Вера отстранила его.

— Не надо.

Орлов посмотрел внимательнее.

— Тошнота бывает по утрам?

— Бывает от запахов.

— Как давно?

— Не знаю.

— Аппетит?

— Нормальный.

— Слабость?

— Я не спала ночь.

— До этой ночи?

Вера стиснула зубы.

— Это имеет отношение к станции?

— Имеет отношение к вашему состоянию.

— Я приехала сюда не жаловаться на состояние.

— А я не предлагаю вам жаловаться. Я задаю вопросы.

Он отложил карандаш.

— Последняя менструация когда была?

Вера подняла голову.

— Что?

— Когда была последняя менструация?

— Это не имеет отношения к Nachtrot.

— К инфекции может и не иметь. К вашему состоянию — имеет.

— Говорите прямо, врач.

Орлов помолчал.

— У вас задержка?

Вера хотела сказать «нет» немедленно. Но вместо этого вспомнила календарь в кухне, оставленный на октябре. Несколько дней, которые она отметила карандашом и потом перестала считать. Сентябрьскую усталость, которой не придала значения. Тошноту в архиве, когда вскрыли коробку с отсыревшими накладными. Она решила тогда, что это бумажная пыль и недосып.

— Возможно, — сказала она.

Медсестра переставила кружку с чаем дальше от края стола.

— На сколько? — спросил Орлов.

— Не знаю.

— Примерно.

— Две недели. Может, больше.

Орлов снова записал. Потом сказал медсестре:

— Возьмём кровь из вены. И реакцию по полному набору.

Вера протянула руку.

Игла вошла уверенно. Тёмная кровь медленно наполнила стеклянную пробирку. Медсестра прижала к сгибу локтя вату, закрепила бинтом.

— Посидите, — сказала она.

— Я не буду сидеть.

— Тогда стойте. Только не уходите.

Орлов поставил пробирки в металлический лоток. На одной наклеил узкую полоску бумаги с её фамилией. На другой уже была наклейка.

Вера увидела её раньше, чем врач накрыл лоток салфеткой.

«Соколова В. А.»

Написано аккуратным печатным почерком. Ниже стоял номер, которого она не знала.

— Откуда у вас была заготовлена пробирка? — спросила она.

Медсестра застыла.

Орлов положил ладонь на край лотка.

— Здесь заранее готовят маркировки для сотрудников, прибывающих по распоряжению.

— По какому распоряжению?

— По вашему направлению.

— Я не видела направления.

— Его передали с вашим пропуском.

— Покажите.

Орлов не ответил. Он забрал лоток и вышел в соседнюю лабораторную комнату. Дверь осталась неплотно закрытой.

Вера повернулась к медсестре.

— Где моя карта?

— У врача.

— Та, которую он заполнял сейчас.

— Она у него.

— Я видела папку на столе до того, как вошла. Где она?

Медсестра сняла очки, протёрла стекло краем халата. У неё дрожали пальцы — едва заметно, но Вера увидела.

— Товарищ лейтенант, вам лучше не трогать служебные бумаги.

— Это моя медицинская карта.

— Не всякая бумага с фамилией является личной картой.

— Тем более покажите.

В коридоре кто-то пробежал. За стеклянной перегородкой мелькнул санитар в перчатках. Медсестра сделала шаг к столу, но Вера оказалась быстрее.

Папка лежала в нижнем ящике, который закрыли не до конца. Простая картонная обложка, потемневшая на сгибах. На корешке — номер и чёрная полоса. Вера вытащила её.

Медсестра сказала тихо:

— Не надо.

Вера уже раскрыла папку.

Первая страница была свежей: направление на санитарный осмотр, дата — восьмое ноября. Ниже — её звание, фамилия, возраст. Всё это можно было собрать за полчаса.

Вторая страница была старше. Бумага желтее, машинописный текст выцвел по краям. В левом верхнем углу стояла ведомственная печать. Год — сорок девятый.

Вера прочла собственное имя.

«Соколова Вера Андреевна».

Адрес, место службы, краткая характеристика. Строка о состоянии здоровья. Потом — подчёркнутое синим карандашом слово: «наблюдение».

Она перелистнула.

Между страницами была вшита внутренняя вкладка, помеченная красной полосой. Большая часть текста оказалась заклеена широкими бумажными лентами. На свободном поле темнел штамп: «Особая папка. Не копировать».

Вера наклонилась ближе.

«Программа Колыбель».

Ниже — машинописная строка, почти стёртая от сгиба:

«Кандидатка 7. Наблюдение продолжить».

Под строкой была дата. И подпись.

Не полная. Две буквы фамилии, загнутый росчерк, знакомый ей по служебным резолюциям.

Левин.

Дверь лаборатории распахнулась.

— Товарищ лейтенант, — резко сказал Орлов.

Вера не подняла головы.

— Что такое «Колыбель»?

Орлов остановился. В его руках были две пробирки в металлической подставке. Он посмотрел на медсестру, и та опустила глаза.

— Отдайте папку.

— Что такое «Колыбель»?

— Я не могу обсуждать с вами документы, к которым у вас нет допуска.

— Там моя фамилия.

— Отдайте папку.

— Там написано: «кандидатка номер семь». Что это значит?

Орлов поставил подставку на стол. Лицо у него стало серым, усталым и старше.

— Это должен объяснить вам майор Левин.

— А вы?

— Я получил эту карту уже оформленной.

— Вы врач. Вы проводите обследование. Вы обязаны понимать, что делаете.

— Я понимаю достаточно, чтобы сказать: вам не следовало узнавать всё в таком порядке.

— Значит, я должна была не узнать вовсе?

Он не ответил.

Вера сжала папку сильнее. Картонный край врезался в ладонь.

Орлов посмотрел на пробирки, потом на неё.

— Результат подтверждён.

Она не сразу поняла, о чём он говорит.

— Что?

Медсестра шагнула к столу, но остановилась.

Орлов произнёс ровно:

— Анализ показывает беременность. По сроку — приблизительно семь или восемь недель. Для точной оценки потребуются дополнительные исследования, но ошибка маловероятна.

Вера смотрела на него.

В кабинете продолжал гудеть обогреватель. На подоконнике медленно таял кусок снега, занесённый на чьём-то сапоге. Капля сорвалась на батарею, зашипела.

— Повторите, — сказала Вера.

— Вы беременны.

— Повторите анализ.

— Мы повторили.

— Ещё раз.

— Можем повторить. Результат не изменится.

— Вы уверены?

— Да.

Она опустила взгляд на папку. Слово «Колыбель» расползалось перед глазами чёрными буквами. Кандидатка 7. Наблюдение продолжить.

Семь или восемь недель.

Вера знала, что в эти недели делала. Дежурила в управлении. Ездила в архив. Возвращалась домой поздно. Спорила с матерью из-за того, что та снова взяла ночную смену. Жила в собственной квартире, ходила по знакомым улицам, отвечала на служебные звонки. Ничего в этой цепочке не содержало ответа. Ничего, что она могла бы назвать согласием.

Она подняла голову.

— Что вы со мной сделали?

Медсестра тихо втянула воздух.

Орлов закрыл глаза на секунду, потом снял очки.

— Я не участвовал в принятии решений.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Вы брали у меня кровь раньше?

— Не я.

— Вы меня осматривали?

— Нет.

— Кто?

— Вам должен объяснить майор Левин.

— Он подпись поставил.

Орлов не стал отрицать.

— Да.

Вера положила карту на стол так, что бумага хлопнула о клеёнку.

— Где он?

— Лабораторный блок, второй этаж.

— Я не закончила осмотр.

— Осмотр закончен.

— Нет. Вы не осмотрели меня на предмет того, что, по вашим бумагам, уже сделали.

Орлов выпрямился.

— Товарищ лейтенант, если вы сейчас пойдёте к майору, я не смогу остановить вас. Но прошу: не ходите одна по коридорам карантинного сектора. Дождитесь сопровождающего.

— Я не пациентка.

— Сейчас вы человек, который может быть истощён, обезвожен и беременен. Это медицинский факт, а не статус.

— Идите к чёрту.

Она взяла пальто, не застегнула его и вышла.

Коридор встретил её тем же запахом хлорки. Но теперь Вера замечала всё слишком отчётливо: белую шелушащуюся краску на перилах, тонкую царапину на стекле, красный след на манжете санитара, который торопливо шёл в противоположную сторону. За одной из дверей кто-то тяжело дышал — неровно, с короткими паузами. За другой слышался мужской голос, повторявший одни и те же слова. Вера не разобрала какие.

На лестнице её догнал капитан.

— Товарищ лейтенант.

Она остановилась, держась за перила.

— Вы здесь всё время были?

— Ждал распоряжений.

— Вы знали, куда меня везёте?

— На объект «Вектор».

— Вы знали, зачем?

Капитан помолчал.

— Мне не сообщили.

— Все сегодня ничего не знают.

Он посмотрел ей прямо в лицо.

— Не все, товарищ лейтенант.

Это было почти дерзостью. Или предупреждением. Вера не стала выяснять.

— Где лабораторный блок?

Капитан кивнул в конец коридора.

— Вторая лестница. Там пропуск.

— У меня есть пропуск.

— Там другой.

Он пошёл впереди. На втором этаже постовой в сером халате поверх формы сверил бумагу, которую капитан достал из внутреннего кармана, и открыл дверь ключом. За дверью было тише. Не спокойнее — тише. Здесь пахло спиртом сильнее, а ещё горячей пылью от ламповой аппаратуры.

Вдоль стен стояли металлические шкафы с пломбами. На столах за стеклом виднелись микроскопы, штативы с пробирками, ящики для предметных стёкол. В одном помещении двое лаборантов работали молча, склонившись над аппаратурой с проводами и тускло светящимися лампами. В другом мужчина в противогазной маске раскладывал бумаги в металлический лоток.

Капитан остановился перед узкой дверью без таблички.

— Здесь.

— Вы остаётесь?

— Нет.

— Почему?

— Мне приказано вернуться на станцию.

Вера посмотрела на него.

— Там ещё есть люди?

Он ответил не сразу.

— Там есть работа.

Он открыл дверь, постучал один раз и ушёл, не дожидаясь разрешения войти.

Левин сидел за столом в маленькой архивной комнате. На стенах — стеллажи с папками. На подоконнике — телефонный аппарат, рядом механические часы в чёрном корпусе. На столе горела настольная лампа под зелёным абажуром. Свет выхватывал его руки, папку перед ним и край пепельницы, хотя сигареты в ней не было.

Он поднял глаза.

Потом увидел папку у неё в руках.

И закрыл ладонью другую — толстую, с красной полосой на обложке.

На ней было написано: «Колыбель».

— Вера Андреевна, — начал он.

Она подошла к столу и положила перед ним свою карту.

— Что такое «Колыбель»?

Левин не стал спрашивать, где она взяла документы. Не сделал вид, что не понимает. Только медленно убрал руку с папки.

— Сядьте, пожалуйста.

— Нет.

— Вы только что прошли осмотр.

— Что такое «Колыбель»?

Он посмотрел на часы. Стрелка минутной шкалы дрогнула и пошла дальше.

— Закрытая программа.

— Это я прочла.

— Она была создана после войны. На основе материалов, которые были получены в Германии и частично в Восточной Европе.

— Для чего?

— Для изучения защиты от определённых биологических угроз.

— Каких?

— Сейчас я не могу назвать вам всё.

— Почему?

— Потому что часть сведений относится не только к вам.

— Я беременна по вашей программе. Сведения относятся ко мне.

Левин опустил взгляд на её карту. Его лицо не изменилось, но Вера заметила, как пальцы его правой руки сжались на краю стола.

— Да, — сказал он. — Беременность является частью программы.

Она ждала, что после этих слов станет легче говорить. Не стало.

— Что именно вы хотите сказать?

— Я говорю, что это не случайный результат обследования.

— Когда?

— Вера Андреевна…

— Когда?

Он поднял глаза.

— Несколько недель назад.

— Где?

— Я не отвечу на этот вопрос в такой форме.

— В какой форме вы ответите?

— В той, в которой не нанесу вам дополнительного вреда.

— Вы уже решили, какой вред мне можно наносить?

Левин побледнел едва заметно. Он всегда умел держать лицо. Оттого эта малость была хуже оправданий.

— Нет, — сказал он. — И это не делает произошедшее приемлемым.

Вера взяла карту, раскрыла на нужной странице и развернула к нему.

— Кандидатка номер семь. Что это?

— Обозначение в программе.

— Скольких было до меня?

Он не ответил.

— Скольких?

— Я не буду давать вам цифры, смысл которых вы сейчас не сможете проверить.

— Значит, были.

— Да.

Ей захотелось сесть. Не потому, что ноги не держали, — они держали. Просто в комнате стало мало воздуха, а на спинке стула висела чужая шинель, и Вера вдруг подумала, что не имеет права касаться даже этого стула: всё здесь могло быть занято заранее, распределено, подписано.

Она не села.

— Кто дал согласие?

Левин молчал.

— Говорите прямо.

— Формального согласия с вашей стороны не было.

— Тогда кто дал?

— На это я сейчас не отвечу.

— Моя мать?

Его пауза длилась меньше секунды. Но Вера увидела её.

— Я не могу обсуждать роль вашей матери без подтверждённой связи с ней.

— Она знала?

— Я не знаю, что именно ей было известно на сегодняшний день.

— Вы лжёте.

— Нет. Я выбираю слова.

— Это одно и то же, когда человек прячет ответ.

Левин выпрямился.

— Послушайте. Я не буду вам лгать. Я не знаю, где сейчас Мария Сергеевна. Эшелон ушёл по маршруту, который был изменён уже после отправления. Я пытаюсь получить сведения.

— Не о матери. О программе.

— Я участвовал в ней.

— Как?

— Как сотрудник, который подписывал распоряжения, получал материалы, контролировал допуски и пытался ограничить круг людей, имеющих к вам доступ.

— Вы подписали?

— Да.

— Вот здесь?

Он посмотрел на подпись.

— Да.

— Зачем?

Левин провёл ладонью по лицу. Жест был быстрым, почти незаметным; Вера никогда прежде не видела у него такой усталости.