Мой бешеный профессор

— За фигурой значит не следишь? — Матвей устроился напротив и смотрел не на меня, а на то, как я откусываю. Внимательно смотрел.

Я покачала головой и легко улыбнулась, мол я в себе уверена и принимаю своё тело таким, какое оно есть.

Нет. На самом деле не принимала. Грудь великовата, бёдра широковаты, да и животик не сказать чтобы плоский… В общем, стандартный набор претензий к себе.

Постаралась скрыть смущение за бравадой.

— Мне некогда за ней следить, на пары опаздываю.

— Твой парень должен лучше за тобой следить.

И тут Матвей перегнулся через стол и ловко вгрызся в мой бутерброд зубами, захватывая огромный кусок хлеба и выскользнувшую начинку в виде целого ломтика ветчины.

Что ж. Она там по крайней мере была.

— Это ж не еда! — сказал он, активно пережёвывая мою “нееду”.

Я ничего не сказала. Только уныло вздохнула и положила оставшийся сендвич перед мажором.

Конечно, он не подумал, что для меня это полноценный завтрак и сидеть мне теперь голодной, пока макароны в общежитии не сварю после пар.

— Приятного аппетита.

Я встала, забрала сумку и отправилась на пару.

Действительно.

Была бы посмелей — потребовала бы новый бутерброд.

Но меня хватило только на то, чтобы сбежать.

Как-то всё на меня резко навалилось.

И отъезд папы, и коллекторы, и мамино сердце, и ужасный вечер в ресторане, и громила с его похотливым взглядом, и… Севостьянов, несущий меня на руках, и Севостьянов без футболки, и Севостьянов, открывающий мне термос… Всё накладывалось друг на друга слоями, а сверху вишенкой на этот плохой торт улёгся дурацкий бутерброд.

— Ку-у-уда пошла? — сказал Матвей, оставляя многострадальные “ветчину и сыр” на столике и увязываясь за мной.

— На пару, сказала же. Матвей, тебе что заняться больше нечем?

Единственное, чего мне хотелось, это плакать в одиночестве. А лучше в компании вкусной еды…

— Я занят, — серьёзным тоном ответил он и легко догнал меня, беря за руку.

— Чем же, это ты занят? — спросила я, отдёргивая ладонь.

— Аналитикой, — сказал он, разворачивая меня за плечи уже у самых дверей в аудиторию.

Я хмуро на него посмотрела.

—Ну давай, рассказывай, что показывает твоя аналитика, и уже оставь меня в покое.

Матвей пожал плечами:

— Моя аналитика показывает, что нет у тебя парня.

Я закатила глаза.

Он широко улыбнулся.

— Целочка ты.

— Какой же ты идиот.

— Я прав?

— Ты никогда не узнаешь!

Я попыталась пройти мимо него на пару, но этот баскетболист не дал мне прохода.

— Почему тогда в мужских трениках и на шпильках вчера в общагу приехала?

— У подруги ночевала, Матвей, а кроссовки забыла, мне пора идти, пара начинается.

Я пыталась выбраться из его вроде бы шутливой хватки, но у меня никак не выходило.

— А мне кажется, я узнаю, — сказал он довольно.

Вдруг дверь в аудиторию открылась и на пороге появилась Ольга Сергеевна.

Ольга Сергеевна вела английский и очень мне нравилась. Мне вообще все преподаватели в “Вереске” нравились за редким исключением. Но Ольга Сергеевна особенно крутая.

Стройная, элегантная, волосы собраны в гладкий пучок, очки с тонкой оправой на переносице, и этот её мягкий британский акцент, от эманаций которого хотелось писать идеальные эссе.

— Долго будете дискутировать на интимные темы? — спросила она резко, и я потеряла дар речи от стыда.

Матвей вдруг обнял меня за талию.

— Долго и со вкусом, Ольга Сергеевна, — ответил он.

— Вы с вашей девушкой сейчас долго и со вкусом будете дополнительные пятьдесят листов перевода писать, — вспыхнула она. — И никакой переводчик вам не поможет. Сядете передо мной без телефонов и встанете, только когда…

Я воспользовалась заминкой Матвея и выбралась из объятий.

— Извините, — кивнула Ольге Сергеевне и влетела в аудиторию.

Места были только посередине, так что я не задумываясь заняла третий от преподавательницы стол.

Дверь с грохотом закрылась.

— Лебедева, личную жизнь оставляйте за пределами этого класса. А лучше за пределами университетских стен!

В аудитории возбуждённо зашушукались.

Ну прекрасно…

И не объяснишь же, что я бы и рада эту самую личную жизнь где-нибудь оставить, но у меня её нет от слова совсем.

Почему-то вспомнилось вчерашнее утро и Севостьянов без рубашки…

Я помотала головой.

Нет. Это не считается.

— Сегодня рассматриваем грамматику, — объявила Ольга Сергеевна. — Лебедева, выходите к доске. Долго и со вкусом будем проверять ваши знания.

Я мысленно взвыла.

Глава 10. Очень мокрая Лебедева

Сегодня Ольга Сергеевна перестала быть моей любимой преподавательницей.

Так меня давноне мучали на занятиях. Последний был Севостьянов на своём зачёте по праву.

Вот он тоже отрывался по полной, вгрызаясь в каждый вопрос зубами, выпытывая у меня детали и подробности по каждой теме… А ведь это был только зачёт! Не экзамен.

Из класса я вышла голодная и злая на весь мир, а больше всего на Матвея Зорина! Воспоминания о бутерброде будоражили память, и я почти бегом рванула в общежитие, но зазвонил телефон.

Севостьянов.

— Кира, подойдите на парковку.

Какие там “здравствуйте” и “пожалуйста”...

— Хорошо, — буркнула я, мечтая только об одном — о еде.

Ладно, Кира, будем считать, что ты заботишься о фигуре.

Я развернулась и пошла на парковку.

На улице снова лил дождь. Зонта у меня конечно же с собой не было. Только белая рубашка, жилетка и джинсы… великолепный комплект “намокни и прилипни”.

Джип был заведён. Я встала напротив лобового, но этот гад даже не подумал выйти. Пришлось подойти к двери водителя и осторожно постучать костяшками по стеклу.

Он так резко дёрнулся, уронив телефон, что я сама испугалась.

— Блядь, Кира, ты чего не садишься? — рявкнул он, распахнул дверь и схватил меня за локоть.

Мы перешли на “ты”?..

— Носи зонт!

Он протащил меня обескураженную к пассажирскому сиденью и практически втолкнул в салон.

В машине было тепло. И пахло… им. Дорогим парфюмом и чем-то слишком взрослым для моей нервной системы.

— Мы куда? — ошарашенно спросила я.

— Домой.

— Д-домой? — мои брови неконтролируемо поползли вверх, а голос сорвался.

Арсений Михайлович нажал на кнопку, и салон заполнила музыка — спокойный, нагло-элитный джаз, который обычно включают в фильмах, когда герой делает вид, что у него нет проблем.

У Арсения Михайловича проблемы были. Это я поняла сразу — по тому, как он сжал руль. И по тому, как телефон, упавший секунду назад, криво лежал у рычага коробки передач экраном вверх. Экраном, который отражал двадцать пять пропущенных с неизвестного номера…

— Простите, — сказала я, хотя не считала себя виноватой ни в чём, кроме отсутствия зонта и нервных клеток. — Но… вы сказали “домой”. Это… куда именно?

Не к маме же он меня везёт? Может, передумал, чтобы я была его помощницей и решил избавится? И маме всё расскажет?

Мне стало страшно.

Арсений Михайлович ответил не сразу, сначала просто смотрел на дорогу, уверенно вливаясь в поток на шоссе.

— Ко мне.

И вот вроде и облегчение, что маме он ничего не рассказал, но и… непонимание.

— А мне там что делать? – спросила я тут же.

— Для начала сохнуть и есть.

— А потом?

— А потом посмотрим.

— Арсений Михайлович, при всём уважении, так не пойдёт. Остановите машину, пожалуйста.

Он скрипнул зубами.

— Почему твоя сознательность просыпается всегда в такие неудобные для меня моменты, Лебедева? — прорычал он. — Ты по договору кто? Ассистентка. Вот и будешь мне ассистировать.

— Всю ночь? — испуганно уточнила я.

— Да зачем всю ночь… Нам пару часов хватит.

С каждым его ответом вопросов у меня в голове меньше не становилось!

Я смотрела в окно, как пластиковые дворники яростно размазывают воду по стеклу, и пыталась придумать хотя бы один адекватный вариант развития событий. Получалось плохо.

— Вы вообще часто так… решаете вопросы?

— Как?

— Ну вот так, сказал, значит так будет, а другим ничего объяснять не надо.

— Часто.

Прекрасно. Просто прекрасно…

Телефон у рычага снова завибрировал. Экран вспыхнул, высветив “Неизвестный номер”. Арсений Михайлович одним движением нажал на кнопку и тот перестал издавать вообще какие-либо звуки.

— Что хочешь на ужин? — вдруг спросил он.

— Макароны, которые я сварю в общаге, — ответила я.

Но воображение уже подбрасывало мне варианты. Суши. Мммм… Или просто пицца с огромной миской салата. Или изысканно запечённое мясо… Курочка под сливочным соусом, картошечка с маслом…

— Значит, паста. Мясо какое?

— Говядина, — сказала я самое сытное, что смогла придумать.

Он взял мобильник и набрал кого-то.

— Галя, добрый вечер, всё хорошо, спасибо, мне сегодня пасту болоньезе. Что? Нет, что ты, стейк, как обычно. Эм.. Да?

Он повернулся ко мне.

— Галя говорит, ты захочешь салат, она права?

Я несмело кивнула, тут же заливаясь краской. На салат у меня вечно денег не хватает.

— Какой?

Я пожала плечами.

— Цезарь давай… нет, мы сегодня без вина.

Мы остановились на светофоре, Арсений снова повернулся ко мне.

— Сок какой будешь?

— Апельсиновый, — буркнула я, смущённая.

Свежевыжатый сок, роскошество какое…

Я надеюсь, он не думает, что я с ним за еду буду… ну…

Мы наконец приехали. Заехали на крытую парковку.

— Сиди.

Арсений Михайлович вышел первым, обошёл машину и открыл мне дверь. Не галантно. Функционально. По привычке как будто.

Я вылезла из авто. На парковке было тепло, но от лёгкого ветерка меня всё равно зазнобило.

— Идём, — бросил он.

— Я вообще-то… — начала я, но он уже шагал ко входу, не сомневаясь, что я последую.

И я последовала, потому что альтернативе болоньезе с апельсиновым соком был дождь, пустой желудок и дорогущее такси до общаги.

Мы поздоровались с консьержкой, поднялись на этаж, я смутно помнила эти коридоры.

— Снимай мокрое, — сказал он, проходя вглубь квартиры.

Я застыла.

— Простите?!

Глава 11. Сытный ужин

Я застыла в холле его квартиры. Он повернулся медленно. И посмотрел на меня тем самым Севостьяновским взглядом — убийственным.

— Одежду снимай, тебе в этом ещё завтра на работу идти, — сказал как отрезал прямо. — В ванной полотенца и халат.

— Мы… мы не настолько близки, чтобы вы так командовали, — заплетающимся языком проговорила я.

— Лебедева, — опасно протянул он. — Ты меня невероятно бесишь! У тебя рубашка насквозь мокрая. Я форму твоей груди с трёх метров вижу. Иди в душ или я сам тебя раздену. Опыт имеется!

У меня аж рот открылся от шока! Так это он с меня платье снял?! Я тут же запахнула получше жилетку!

— Ванная там. Я у себя. Через полчаса будь вменяемой.

Вменяемой?! Вменяемой?!

Хотелось крушить! А он просто ушёл “к себе”!

Я тоже ушла — в ванную, заперлась, снимая мокрое с такой злостью, будто это рубашка во всём виновата.

В его ванной было просторно, тепло и вкусно пахло.

Я с ненавистью оглядела пузырьки.

Ничего женского кроме нескольких вещей.

Новая зубная щётка в стакане, рядом паста и расчёска в упаковке. Новый халат на вешалке. С биркой.

Но главное…

Главное это фен.

Новенький. Новороченный фен. Мерседес в мире фенов. Нет. Феррари в мире фенов! Коробка не распечатана.

Он же не мог это купить для меня?

Это он для своих пассий наверное купил.

Злость сменилась непониманием. А непонимание раздражением.

Но крушить дом Севостьянова почему-то расхотелось. Хотя бы ради фена.

Решила принять горячий душ. Гель для душа у него тоже оказался афигенный. Запах — сказка! Дорогой, наверное…

Фен я открывать не стала. А вот с халата бирку сняла — он же сам сказал “халат в ванной”.

Из ванной я вышла распаренная, расслабленная и подобревшая.

А этот подлец уже шебуршал на кухне, распространяя по дому волнительные ароматы ужина.

— Чего волосы не высушила? Дома прохладно, — сказал он сходу, только взглянув на меня.

— Фен в коробке.

— Тебе помочь распаковать?

Неужели правда для меня купил?!

Нет…

Нет!

Он же не думает, что я с ним из-за фена буду…

— Арсений Михайлович! — бессильно сказала я.

— Что, Кира Викторовна? — насмешливо вернул он.

— Я вас не понимаю!

Арсений перестал доставать контейнеры из пакета и повернулся ко мне.

Мокрой. Босой. В его халате.

— Тапочки надо купить, — хмурясь сказал он и ушёл куда-то.

Я проследила за ним взглядом и застыла.

Да что здесь происходит?

Арсений вернулся с носками.

— Это термо. Они чистые и тёплые — надевай.

Он подал мне свои носки.

Я засмеялась.

И ещё сильнее, когда увидела его хмурое выражение лица.

Севостьянов делился со мной носками! Кому расскажешь — никто не поверит!

— Лебедева, ты употребляешь что-то? — нахмурился он.

— Нет, Арсений Михайлович. Я с самого утра ни крошки не употребила.

Слукавила, бутерброд “ветчина и сыр” я откусить один раз успела.

— Тогда надевай носки и садись есть.

Ерунда какая-то. Не понимаю я этого мужчину.

Я послушалась и села за стол. Носки оказались колючими и огромными.

Чувствовала я себя в них престранно.

Сидела за чужим столом в мужском халате и носках, пахнущая мужским гелем для душа, а передо мной препод по праву ставил контейнеры с едой, от запаха которой кружилась голова.

Я посмотрела на наш шикарный стол из контейнеров и встала.

— Тарелки здесь? — спросила, указывая на шкафчик над раковиной.

— Нет, — Арсений Михайлович подошёл ближе и указал на правильный шкафчик.

Я открыла дверцу и начала доставать тарелки.

Он был прямо за мной. Почему не уходил?

— Тебе идёт этот запах, — сказал тихо.

А я почему-то услышала “тебе идёт МОЙ запах”.

— Простите, что воспользовалась вашим гелем, — обернулась я сразу, желая оправдаться, потому что стало стыдно.

Зря.

Ведь он даже и не думал отстраниться.

— …но у меня с собой ничего не было.

Несколько мгновений он рассматривал меня, а я его. Вот так близко.

Он протянул руку и открыл ящик с приборами справа от моих бёдер.

— Вилки здесь.

Сглотнул, смотря почему-то на мои губы, и отошёл к столу.

Я выдохнула. Быть с ним рядом становилось как-то опасно. Стараясь отвлечься, я аккуратно переложила еду на тарелки. Получилось красиво — прямо как в ресторане.

— Цезарь будете? Здесь много, — сказала я.

— Нет.

— Вообще-то с мясом нужны какие-то овощи, — возразила, смотря на сиротливо лежащий кусок мяса в его тарелке.

— Кто сказал? — нахмурился Арсений Михайлович.

Или мне уже можно называть его просто “Арсений”?

— Ну врачи говорят, — пожала плечами я. — Клетчатка, все дела, витаминчики.

— Я пью витамины в капсулах. А ты, кстати пьёшь?

— Нет.

Какие уж тут витамины, когда ни на что денег не хватает…

Я поставила перед ним красивую тарелку с разогретым стейком и всё-таки с горкой листьев из цезаря. Сверху присыпала сыром и положила разрезанную помидорку черри.

— Так-то лучше, — сказала с удовольствием и села напротив, придвинув к себе пасту болоньезе.

— Приятного аппетита, Кира.

— Приятного, Арсений Михалыч.

— Михайлович.

— Я так и сказала.

Я взяла вилку. Руки дрожали — от голода, от неловкости, от странности всего происходящего. Первый же кусочек оказался таким вкусным, что я чуть не застонала вслух. Остановилась только потому, что он сидел напротив и внимательно следил за каждым моим движением.

— Нормально? — спросил он.

— Угу-у-у-у, — выдала я, не в силах соврать.

Он хмыкнул. Победно. Будто так и знал.

Мы ели молча. Я, как человек, которого только что спасли от голодной смерти. Он, как всегда, как робот, которому поставили задачу есть аккуратно.

Еда была просто божественной! Вкуснее я ничего и никогда не ела! Пища богов.

— Арсений Михайлович, так почему я здесь? — спросила, когда съела половину и поняла, что больше в меня не влезет.

— Поговорим об этом как-нибудь потом, — сказал он.

— А может сейчас?

— Нет, сейчас ты будешь открывать фен, — Арсений отложил нож и вилку.

Я постаралась выглядеть отстраннённой. Да меня вообще никакие фены не колышат.

Даже те, которые Феррари.

Не колышат я сказала!

Он улыбнулся.

— Мне сказали, он хороший.

— Не соврали, — ответила я. — Но мы не будем его открывать.

— Почему? — нахмурился мой бешеный препод.

— Потому что это дорогая вещь. Подарите его своей девушке. Она оценит, — сказала я максимально ровно. Беспристрастно, насколько смогла.

— У меня нет девушки, Лебедева. Зато есть не в меру говорливая ассистентка, у которой голова мокрая.

— Высохнет ваша ассистентка, — возразила я. — И спать с вами ассистентка не будет.

— Блять, Кира! — ощетинился он так, что я испугалась и выронила вилку. — Ты перестанешь повторять это?! Я могу воспринять твои слова за вызов!

— Объясните всё нормально и перестану повторять! — тоже вспылила я. — Ну, зачем вы меня сюда привезли? В прошлый раз понимаю. А сейчас зачем?

— Затем, что мне надо, чтобы ты была перед глазами, — прорычал он. — Что не ясно?

— Всё не ясно! Зачем? Я не ваша пассия! — вырвалось у меня.

— А чья ты пассия? — вдруг как-то зло спросил он. — Зорина?

Я опешила.

— А Матвей тут причем?

— Матвей, значит…

— Арсений Михайлович, я ничья пассия, — сказала, чтобы прекратить странные домыслы.

— А голосок-то дрожит, — сказал он недовольно.

— Что?!

— Не спорь с юристом, — холодно отрезал Арсений. — Мы замечаем детали.

Я сжала в руке вилку так, что побелели пальцы.

Он что меня ревнует?..

Ой божечки мои, я всё как-то неправильно понимаю, а как здесь всё правильно, я даже и представить не могу!

— Арсений Михайлович, окей, Зорин, окей, пассия. Я вам здесь зачем? Мы работать сегодня будем? Или вам ассистентка зачем нужна?

— Посуду вымой, — он резко встал из-за стола, аж стул не выдержал и с грохотом упал на спинку. — Голову высуши. Я в тренажёрку.

— Я тогда домой поеду, — сказала я, тоже вставая.

— Блять, да за что мне это?!

Он взял меня за руку и повёл в ванную.

Я безропотно пошла за ним.

Коробка от супер-пупер дорогого фена была разодрана в хлам не совсем уравновешенным юристом за считанные секунды.

Вроде адвокат знаменитый, а такой псих.

Может, он поэтому уволился?

— Арсений Михайлович, а вы почему практику завершили? — спросила я, смотря, как он кромсает коробку, которая сбоку открывалась…

— Кто сказал, что я завершил практику? — недовольно спросил он.

— Ну вы же в суде больше не работаете, — пожала плечами я. — Дела не берёте.

— Беру. Иногда. Твоё вот взял, — сказал он и, наконец, открыл многострадальный феррари-фен.

— Красивый како-о-о-ой, — тут же выдала моя внутренняя сорока.

Руки сами собой потянулись к приборчику.

Я взяла его — солидный, минималистичный, гладкий.

Арсений молча прислонился к косяку и скрестил руки на груди, наблюдая за мной.

Я включила фен на минимальный режим. Тёплый, шелковистый поток воздуха обнял мокрые пряди. Я закрыла глаза на секунду — это было невыносимо приятно после ледяного дождя и колючего внимания Севостьянова.

Я медленно, почти медитативно, стала направлять струю воздуха то туда, то сюда, поворачивая голову и используя щётку, которая шла в комплекте.

В зеркале увидела его отражение. Он не отводил от меня глаз. Но смотрел не оценивающе и не голодно. Это было что-то другое. Наблюдательное. Клинически-внимательное. Будто он изучал сложный процесс, вникал в алгоритм. Следил, как мокрые тёмные пряди становятся легче, как они начинают отсвечивать каштановым.

И тем не менее его взгляд задерживался не только на моих волосах. Он скользил по линии моего плеча, по шее, по напряжённой руке, которая держала фен.

— Арсений Михайлович, давайте вас тоже посушим? — пошутила я и направила струю воздуха в него.

Шутка чистой воды, секундная бравада, детская попытка чуть-чуть уколоть хладнокровного юриста.

Но стоило тёплой струе воздуха коснуться его лица, как он двинулся.

Не рывком — хуже.

Медленно. Неотвратимо. Решительно.

Секунда, и я поймана в его объятия и прижата попой к раковине.

Глава 12. Не дёргай тигра за усы

Поверхность раковины холодила одну ладонь, а во второй всё ещё шумел фен. И Севостьянов рядом. Совсем близко.

— Не балуйся, — сказал он тихо, почти шепотом. Но тон… тон был таким, что у меня пересохло во рту.

Фен жужжал в моей руке, но мужчина протянул ладонь и мягко, без давления, выключил его.

Клац.

И тишина резко опустилась между нами тяжёлым пуховым одеялом.

— Вы что делаете?.. — прошептала я.

Он обхватил край раковины руками по обе стороны от меня, наклоняясь так, что между нами расстояния осталось сантиметров пять. Но по ощущениям — ноль.

— Арсений Михайлович… — выдохнула я, не узнав собственного голоса. — Так… нельзя.

— Согласен, — прошептал он. — Нельзя.

Но не отходил.

И дышал слишком ровно, слишком хладнокровно, только глаза были неправильно тёмные, не ледяные, как обычно.

— Хочешь, чтобы я отступил? — спросил он ровно.

— Д-да.

Я оцепенела. Он смотрел прямо в меня, прямо в душу мне своими серыми океанами!

— Врёшь, — произнёс он почти ласково. И взгляд опустился к моим губам. Я почувствовала это физически — будто он их пальцами коснулся, хотя и не двигался. И я зачем-то их приоткрыла.

Сердце сделало кульбит. Ещё один.

Севостьянов чуть наклонился, но этого хватило, чтобы весь мой мир качнулся.

Его губы были так близко, что я будто чувствовала их тепло. Всего один резкий вдох и мы бы соприкоснулись.

— Я вам не пара, — сказала я.

Он поднял руку. К моим волосам.

Большим пальцем поймал влажную прядь у виска. Поднял медленно и аккуратно заправил за ухо.

— Мне никто не пара.

Как же пахнет он одуряюще. Кажется, не надышаться им никогда.

— Ты дрожишь, — произнёс он.

— Мне… холодно.

— Нет. — Севостьянов чуть усмехнулся одним уголком рта. — Это не холод.

И снова взгляд на губы.

Сейчас.

Ещё чуть-чуть и он меня поцелует.

Секунда.

Половина секунды.

— Я сок не допила!

Толкнула его в грудь и выбежала на кухню прямо с новеньким феном!

Боже какая я идиотка!

Какой сок?!

Не представляю, что он обо мне подумал, но я четко услышала позади себя смех.

К чёрту! Пусть думает, что хочет!

Я вцепилась в спасительный стакан с апельсиновым соком.

— Решено, — заявил Арсений Михайлович, появляясь на пороге своей кухни. — Ассистентка, мы сегодня смотрим кино!

— Какое к-кино? — спросила я и сделала жадный глоток сока, который конечно же попал не в то горло.

Закашлялась.

Стакан у меня из рук отобрали, а саму меня за талию повлекли в гостинную.

— Юридическое, Кира, юридическое кино. “Эрин Брокович” смотрела?

Я замотала головой, не совсем уверенная, на что именно я выражаю несогласие. На то, что меня наглым образом усаживают на уютный диван рядом с моим преподом по праву, или на то, что его рука с моей талии никуда не делась…

— Вот и хорошо, — довольно сказал Севостьянов.

Он нажал на кнопку, и шторы на окне поехали друг к другу. Взял со спинки дивана плед и укрыл нас обоих, а потом реально включил свой огромный телек.

— Арсений Михайлович…

— Тшшш… — нашипел он на меня, включая кино. — Английский хорошо знаешь?

Я кивнула.

– Тогда у нас урок два в одном — и про хорошего юриста фильм посмотришь, и английский попрактикуешь.

И пообнимаюсь с одним… — додумала я, но вслух ничего не сказала.

Фильм начался, и через несколько минут я вроде бы даже расслабилась.

Вроде бы.

На деле я сидела, как правильно запакованная взрывчатка: неподвижная, но достаточно нагретая, чтобы ба-а-ахнуть при неверном движении.

Севостьянов сидел спокойно.

Чересчур спокойно.

Как будто и не было того почти-поцелуя в ванной. Как будто это не он подошёл ко мне так близко, трогал мои волосы, да и сей час не убирал руки с моей талии.

Фильм шёл, а я то погружалась в сюжет, то выныривала, чувствуя кожей его присутствие. Тепло. Запах. Спокойствие, которым он меня почему-то окутывал, будто это нормально.

Минут через двадцать его пальцы сдвинулись на сантиметр.

У меня опять дыхание сбилось.

Я сосредоточенно уставилась на экран. Там Джулия Робертс спасала мир, шла одна против огромной корпорации…