Мой бешеный профессор

Я взяла меню, чтобы спрятаться за ним. Но он не спешил отходить. Смотрел, улыбался. Видимо решил, что мы с Арсением не… не что?! Кира, да что у тебя в голове? Вы с ним действительно просто коллеги!

— Мы возьмём стейк и цезарь, — ровно сказал Арсений.

— Два цезаря, — вмешалась я. — Вам тоже нужны овощи. Старость и всё такое, — подколола я.

Арсений приподнял бровь:

— Тогда два стейка, растущий организм и всё такое.

Официант кивнул, медленно переводя взгляд с Арсения на меня.

— Напитки?

Арсений наклонился ко мне, его рука легла на спинку моего стула. Указал пальцем в моё меню…

— Вот этот пирог очень вкусный. Давай его тоже закажем.

Я повернулась к нему, чтобы сказать, что он указывает на телячьи щёчки, а страница с дессертами вообще в конце.

Но не успела.

Он поцеловал меня.

По це ло вал!

Не быстро. Не случайно. Не мимолётно. А по-настоящему. Глубоко. Медленно. Чувственно так. Распутно даже!

Касаясь языком моих губ и моего языка, лаская, нежась, проникая.

С намёком на всё, что могло бы быть между нами.

А я… боже я что ответила ему?!

Мир вокруг исчез. Остался только он. Его губы. Его тепло. Его вкус — уверенный, взрослый, обволакивающий, как какао с корицей в самую снежную зиму.

Когда он отстранился, официант стоял на месте, будто застыл. На лице у него уже не было той фирменной улыбки.

— Да, возьмём черничный пирог и чай с брусникой, — спокойно сказал Арсений.

А я всё ещё не могла выдохнуть. Только сидела, чувствуя, как пылают мои щёки.

Я целовалась с Севостьяновым.

Целовалась.

И мне понравилось!

Глава 17. Месть продолжается!

Я почему-то не могла пошевелиться.

А Арсений — спокоен, будто и не было того поцелуя. Будто не подрезал мне реальность на взлёте, не сорвал с катушки все мысли. Не устроил в голове правовой коллапс.

Он просто откинулся на спинку кресла, налил себе воды и, как ни в чём не бывало, сделал глоток.

Глыба льда в костюме-тройке.

А меня будто током шибануло. Руки дрожали, язык прилип к нёбу. Щёки пылали. Губы горели.

Я выдохнула и наконец посмотрела на него.

Он молча потягивал воду. Спокойный. Собранный.

Глыба льда, а не человек!

— Зря вы Арсений Михайлович юридическую практику завершили, — пробормотала я, пытаясь вернуть голосу стабильность.

Он даже бровью не повёл.

— Кто сказал, что я её завершил?

— Здравый смысл подсказывает, у некоторых он ещё остался, — укусила я.

В уголке его рта дрогнула тень насмешки.

— Я полагаю, что вы, Лебедева, хотите сказать что-то ещё, — усмехнулся он. — Не стесняйтесь, Самовыражайтесь.

— Самовыражаться? Это не я сейчас устроила концерт перед официантом.

— Ещё бы, вы в это время были заняты флиртом, тоже своего рода концерт.

— Я не флиртовала с ним, — вскинулась я.

— Я с Олей тоже не флиртовал.

Я опешила от резкого перехода к моей преподше англилйского.

Оля. Да, сложно осознавать, что у моих преподов есть жизнь за пределами кампуса. Ласковые имена, любимые люди, дети, питомцы.

Хотя у этого вот никого нет.

Слова его прозвучали нарочито небрежно, но между строчек я слышала другое — упрямство, колючесть, уязвимость.

— Так это месть? — прошептала я. — Она вам так дорога, что вы готовы на низкие поступки?

Мысль обожгла.

Он резко развернулся ко мне.

— У тебя вата в голове, Лебедева, или ты и правда не понимаешь, что поцелуй к низким поступкам вряд ли можно отнести? — прорычал он.

И если поцелуй меня растревожил до дрожи, то слова словно выбросили в сугроб. Гнев взял верх над смятением. Холодный, чистый, как январский воздух.

— Целоваться у вас получается лучше, чем разговаривать!

К неудаче Севостьянова, кто-то из его знакомых решил подойти поздороваться.

Солидный мужчина, лет пятидесяти, с открытым лицом и уверенной походкой. Арсений резко встал. Я — за ним, по инерции.

— Пал Палыч, — сдержанно сказал Севостьянов, — это моя…

Пауза.

ПАУЗА!

Он уже даже не знает, как меня представить!

Я не дала ему договорить.

Просто шагнула ближе и поцеловала.

Да так, как никогда в жизни никого не целовала!

Решительно! Глубоко! Страстно!

Без колебаний.

Как будто прыгнула с обрыва в штормовое море.

Он замер, как будто не ожидал. Не от меня. Не так. Не здесь.

Ну уж извините, Арсений Михайлович, как вышло, так и получилось!

Мои пальцы легли ему на щёку, губы нашли его губы, и на секунду всё вокруг исчезло. Только он. Только я. Только грохот сердца в ушах.

Пока я не очнулась от наваждения.

Отстранилась и повернулась к тому солидному мужчине, Пал Палычу [книга про Пал Палыча https://litnet.com/shrt/HT-K]:

— А я Кира…

Я протянула ему ладонь, мы пожали руки.

И всё. Запас моей смелости закончился, как батарейка.

Весь запал, видимо, ушёл на поцелуй.

Севостьянов обвил меня рукой за талию и закончил за меня ровным голосом:

— Моя бешеная девушка.

Пал Палыч хохотнул:

— Рад познакомиться, Кира. — Затем посмотрел на Арсения. — Я и не сомневался, что твоя избранница будет тебе под стать.

В этот момент подошёл официант, принёс стейки и салаты.

— Вам пирог сразу или попозже? — спросил он, теперь уже глядя на Арсения, а не на меня.

— Позже. Принеси нам ещё стейк и салат. — Арсений повернулся к Пал Палычу, кажется тот был его старым другом. — Ты с нами пообедаешь? Не видел тебя сто лет!

— Если не помешаю, — он посмотрел на меня.

— Я всегда рада встрече старых знакомых Арс…юши, — сказала я сладким голоском.

А что, отрываться? Так до конца!

Севостьянов от Арсюши аж поперхнулся воздухом.

— Присаживайтесь, — широко улыбнулась я.

А что, мне начинала нравится эта игра!

Мы присели за столик.

— Как Злата? Как дети? — спросил Арсений.

— Старшая пошла в школу, так что мы переехали из своего леса в город, — Пал Палыч тоже налил себе воды и отпил.

— Большой шаг, и как ты? Ты сколько лет не жил в городе?

— Даже не спрашивай. Много. Но я в порядке. Златка без ума рисует, выставка вот скоро, приходите, она будет рада.

— Как здорово! А что рисует?

— Пейзажи, людей, детей, зверей. Всё, что её вдохновляет, — улыбнулся Пал Палыч.

А я сразу подумала, что он наверное сильно любит свою жену.

— Она вообще человек такой… тонкий, — продолжил он, как-то вдохновлённо улыбаясь. — Видит в каждом больше, чем просто внешность. Говорит, мир — это не цвета, а чувства. Смотришь на её рисунки и вдруг видишь, как пахнет дождь или как звучит тишина.

Я замерла, слушая.

Это любовь, в которой нет места сомнениям. Только верность, дом, дети и вот эта особая взрослость, которая бывает только у тех, кто выбрал своё и больше не ищет.

— Она и детей так воспитывает, — продолжал он. — Спокойно, без давления. Знаешь, иногда просто смотрю, как она волосы девчонкам заплетает, как слушает их болтовню, и думаю: вот это и есть счастье.

— У вас же двое? Я ничего не пропустил? — спросил Арсений, тоже улыбаясь как-то открыто, по-честному.

— Да, старшей вот семь, такая растёт катастрофа! — широко улыбнулся он. — Дети это цветы жизни, но никто не предупреждал, что иногда они превращаются в кактусы!

Мы засмеялись, потом нам принесли еду, потом Арсений рассказывал, что “задолбала его Москва” и что он приехал сюда, работать в “Вересково”.

Я молча слушала их обоих, пока вдруг Пал Палыч не посмотрел на меня в упор.

— Буду рад узнать что-нибудь о тебе, Кира, какая девушка смогла остановить процесс саморазрушения у этого Профессора?

Кира

Я вспомнила, что не показала вам визуал нашей Киры!

Исправляюсь)

Вот наша Кира

Кира, которая поцеловала Профессора

Она не ищет проблем — просто всегда оказывается в их эпицентре.

А вот они с Арсением

Глава 18. Отдача

Я заморгала.

Вот уж кто-кто, а я точно не планировала никого ни в чем ограничивать, даже в саморазрушении. Просто хотела дожить до следующей сессии, выучить трудовое право, закрыть папин долг… А оказалась в эпицентре бури по имени “Арсений”.

Но Пал Палыч ждал какого-то ответа, а я вдруг почувствовала стыд за эту игру. Притворяюсь тут девушкой Арсения зачем-то, когда перед нами образец настоящей любви.

В груди вдруг что-то кольнуло. Тепло так. Захотелось чтобы и обо мне кто-то вот так рассказывал и смотрел с такой же взрослой, надёжной любовью в глазах.

— Я… — промямлила тихо.

— Я помог Кире выпутаться из сомнительной истории и с тех пор приглядываю, а она меня доводит, — ответил Арсений за нас двоих.

— У нас со Златой тоже был такой этап, — сказал Пал Палыч и хлопнул Арсения по плечу с доброй улыбкой. — Крепись, когда-нибудь это кончится. Только не прое… кхм… не пропусти своё счастье, и если уж поймал, то держи крепко.

Они переглянулись как-то многозначно. А потом Пал Палыч встал из-за стола, приобнял меня:

— Приходите на выставку, Злата будет рада.

— Передавай ей привет, — сказал Арсений. — И мелким тоже.

Они кивнули друг другу, и он ушёл.

А мы с Арсением остались вдвоём.

Официант поставил на стол брусничный чай и черничный пирог.

Поворачиваться к Арсению лицом было страшно.

— Прости, — сказала я, глядя в блюдце с пирогом. — Не знаю, что на меня нашло.

— Запиши в список дел эту выставку, и выясни, где она находится, — как-то устало ответил Арсений.

— Хорошо… — ответила я.

И мы замолчали.

Пирог Арсений не ел. Просто сидел и пил чай.

Я же на нервах съела и свой кусок, и теперь ковыряла кусочек Арсения. Не самого Арсения. Его пирога. Но по ощущениям, будто ковырялась у себя в душе.

Теперь всю жизнь буду ненавидеть черничные пироги!

Мы сидели молча. Чай остывал, пирог смотрел на меня с упрёком. Арсений был где-то в себе, отстранённый, как будто между нами снова выросла стена. Я решила не пытаться её разобрать — сил не осталось.

В этот момент пришло сообщение от Иры:

"Вечерняя пара отменяется, препод заболел. Ура!"

Я уставилась в экран, а потом на Арсения.

— У меня пара отменилась, — тихо сказала я.

— Хорошо. Тогда поехали. За продуктами. И домой.

Он встал, я за ним. Не дожидаясь счёта, Арсений отдал официанту крупную купюру, коротко кивнул в знак прощания и направился к выходу.

На улице было ещё холоднее, чем днём. Пахло зимой.

Мы шли к магазину не быстро, почти в унисон, не глядя друг на друга.

Как будто вся ярость, и игра, и дерзость остались там, за столиком. А теперь была только тишина. Не неловкая. Просто тишина после отдачи. Как после выстрела. Как после шторма.

— Что нужно купить? — спросил он, когда я села в машину.

— Эм…

— Ясно.

Он сказал это таким сухим тоном, что я вдруг фыркнула. А потом хохотнула.

Это из-за нервов!

— Прости… просто... контраст.

— Контраст — это моя жизнь с момента твоего появления, Лебедева.

И, пожалуй, это был почти комплимент.

Супермаркет встретил нас холодным светом ламп и запахом выпечки. Я взяла тележку, но Арсений сразу же отобрал её у меня, будто даже здесь не собирался уступать контроль.

— Какой хлеб? — спросил он у полки.

— Бездрожжевой. Или тот, что с кунжутом…

Он молча взял сразу оба варианта.

— Ты всегда так? — не выдержала я.

— Как?

— Решительный. Как будто даже в булке не сомневаешься.

— В булке — нет. В людях бывает.

Я замолчала.

Но потом пробормотала:

— Страшно представить, кем надо быть, чтобы утратить твоё булочное доверие.

— Да, однажды батон меня предал. С тех пор только багеты и проверенные сорта.

Он даже не улыбнулся, сказал это абсолютно серьёзно, и я захохотала.

Арсений пошёл дальше, как танк, по нашему воображаемому списку, выбирая макароны (пенне, конечно же, никакой лапши), мимоходом прихватил масло, сыр, томаты, гречку, яйца. Выглядел так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Я, чувствуя себя практиканткой в гастрономической академии, положила лук, морковь, специи, потом сметану, творог и соевый соус.

— Я ещё яблок хочу, — сказала я чуть тише.

— Пошли за яблоками.

У кассы он сам всё разложил, оплатил. Я даже пикнуть не успела.

На выходе он протянул мне лёгкий пакет, а себе забрал три остальных. Снова молча.

Он открыл багажник, мы убрали пакеты.

И мне было как-то уютно…

Сели в машину, и играла эта его вечная классика, но я подключила свой телефон и врубила свою музыку, которой стала подпевать.

Арсений уже не был угрюмым, смеялся надо мной.

Ну и ладно. Пусть смеётся. Это лучше, чем грустить.

В квартире я сразу пошла на кухню, чтобы заняться продуктами. Что-то нужно было делать руками, чтобы не расплескать ту бурю, которая всё ещё ворочалась внутри.

Но Арсений тоже пошёл. Мы начали разбирать продукты по полкам и столкнулись у холодильника.

Всего на мгновение, но наши взгляды встретились, словно две планеты столкнулись в открытом космосе, и…

Арсений не стал ничего говорить. Он действовал. Одной рукой он захлопнул дверцу холодильника сзади меня, а другой — обхватил мою талию и резко притянул к себе…

Глава 19. Сорвали стоп-кран

Арсений подсадил меня на кухонный стол. Пакет с яблоками рухнул на пол, фрукты покатились по кафелю.

— Арс... — успела выдохнуть я, но его рот уже накрыл мой.

Это не был поцелуй в ресторане — тот был демонстрацией, игрой на публику. Этот был настоящим. Голодным. Безжалостным. Сносящим крышу. Напрочь. Пожизненно.

Его губы двигались властно, язык вторгся в мой рот, оставляя послевкусие брусничного чая и всех запретов вылитых в одного конкретного человека, с которым мне целоваться было строго настрого запрещено.

Но Арсения не волновали мои внутренние сомнения. Пока я сомневалась — он действовал.

Его руки скользнули под мою рубашку, ладони, горячие и шершавые, впились в кожу на боках, привлекая меня ближе к его твёрдому телу.

Я как-то случайно обвила его шею руками, вцепилась в волосы — короткие, жёсткие. И тоже начала пить его дыхание.

Всё внутри перевернулось, стоило только поддаться, стоило только показать, что мне нравится.

Сопротивление испарилось, будто его и не было.

Остался только этот жгучий, всепоглощающий голод, который теперь будет моим вечным другом, ведь СПАТЬ с преподом я не собираюсь.

Не знаю, как мои действия сочетались с моими планами на жизнь, но я отвечала Арсу с яростью, достойной самой… в общем самой страстной женщины. Прикусила его губу, и услышала сдавленный стон.

Арсений вообще, кажется, не испытывал никаких душевных терзаний — раздвинул мои бёдра, встав между ними, и прижал меня к себе так плотно, что через слои одежды я чувствовала его твёрдое, не скрываемое больше возбуждение.

Его руки опустились ниже, обхватив мои бёдра, пальцы впились в кожу через ткань брюк.

Дыши, Кира, дыши!..

— Кира, — прошептал он, отрываясь на секунду, его дыхание было горячим и прерывистым. Его лоб прижался к моему. В глазах, тёмных, почти чёрных от зрачков, не было ни расчёта, ни насмешки. Только чистая, неконтролируемая потребность. — Я больше не могу.

— Я тоже, — выдохнула я, не узнавая свой голос — низкий, хриплый.

И он снова поцеловал меня, но теперь медленнее, глубже, как будто пробуя на вкус мою капитуляцию. Одна его рука осталась на моём бедре, сжимая его почти до боли, а другая поднялась к моему лицу, большим пальцем проводя по моей раскалённой щеке, затем по зацелованным губам.

Но я, когда говорила, что больше не могу… я не знаю, что имела в виду!

А он!..

Вдруг его руки потянулись к застёжке моих брюк.

Я испуганно схватила его за запястье.

— Нет…

Но наш бешеный поцелуй на столе продолжался, и я… я теперь уже лежала лопатками касаясь столешницы, а Арсений отчаянно быстро расстёгивал мою рубашку.

Мир летел в тартарары со скоростью света.

Он целовал мою шею, упирался в меня пахом, опускался губами всё ниже. А я не могла ни сама остановиться, ни его остановить уж тем более.

Кажется, что-то ещё полетело со стола. Кажется, что-то разбилось. Сердце моё наверное.

Арсений подсунул руки под мою спину и резво справился с застёжкой бюстгальтера. Сам лифчик был грубо сдвинут в сторону.

Мы встретились взглядами, когда Арсений огладил мою грудь шершавыми ладонями, слегка сжал…

Я не могла говорить. Забыла, как слова произносятся! Окоченела. Застыла. Замерла. Заморозили меня его глаза цвета льда и то восхищение, что в них читалось, когда он опустил взгляд ниже, а затем и рот… сразу на грудь, заставив меня вздрогнуть, выгнуться, застонать, до боли сжать край столешницы.

А этот гадский профессор ещё и прикусить сосок вздумал, срывая меня в бездну отчаяния.

Как я после этого ему в глаза буду смотреть?

Как я после этого вообще жить буду?

Он посасывал мою грудь, сжимал ягодицы, касался моей кожи зубами и языком, он выпил все мои нервы, всё беспокойство, все мысли, что осталось только удовольствие. Бешенное, пульсирующее внизу живота, живое…

Но когда он снова начал растёгивать мне брюки, начал спускаться по животу губами к самой кромке трусиков, которые сейчас были очень влажными.

— Нет, Арс… я…

— Идём на кровать.

И он подхватил меня на руки.

Мне ничего не оставалось, как обхватить его талию ногами, пока он нёс меня в спальню.

Вот так и кончится моя девственность?

Вот сейчас?

Он опустил меня на кровать и начал снимать брюки, снимать трусы, снимать всё на свете, оставаясь передо мной абсолютно голым. Он не стеснялся своего тела, да там и не из-за чего стесняться... А я жадно смотрела, прижимая колени к обнажённой груди. Он был идеальным.

Широкие мышцы груди, выраженные косые мышцы живота и… крупный член, который так и манил посмотреть на него.

— Не прячься, — его голос был низким, хриплым от желания.

Он медленно подошел к кровати, опустился на колени. Его руки обхватили мои лодыжки, пальцы провели по икрам, заставив дрожать каждую клеточку моей кожи. Он не торопился, растягивая каждый момент, каждый вздох. Потянул осторожно за ногу…

Глава 20. Девственница

Мир сузился до томительной тяжести внизу живота, которая превратилась в сладкую пульсирующую волну.

— Иди ко мне, — сказал Арс, осторожно вытягивая одну мою ногу, потом вторую.

Я с трудом осознала, что его бёдра теперь… между моих!

Одним плавным, но неумолимым рывком он подтянул меня ближе, заставив резко и глухо выдохнуть.

— Я… я не… — начала я, пытаясь поймать хоть одну здравую мысль в этом водовороте.

Но он приложил палец к моим губам.

— Молчи. Просто чувствуй.

И я чувствовала.

Чувствовала, как его ладони скользят вниз, к застёжке моих брюк.

Чувствовала, как он расстёгивает их и перекидывает одну мою ногу через плечо, чтобы стянуть с меня штаны.

Со стороны это — я, в одних только трусиках, с ногой на его могучем плече — было настолько неправдоподобно эротичным, что ощущалось, как ненастоящее.

Я чувствовала его прожигающий взгляд на моём белье.

Чувствовала горячий поцелуй на внутренней стороне бедра, у моего колена и выше, и выше, и выше…

Я должна была сказать ему, чтобы прекратил.

Сказать, что нельзя так.

Что…

Горячее дыхание подобралось к самой сокровенной части меня, прикрытой т