Эхо Ктулху - Книга Первая

Держался за поручни.

Ел.

Курил.

Застёгивал куртку.

Теперь её не было.

— Где… — Глен кашлянул. — Насколько?

Мужчина объяснил.

Глен слушал.

Часть слов прошла мимо.

Главное уже было сказано.

Руку не сохранили.

— Понял.

— Состояние стабильное.

— Семья рядом?

— Да.

— Хорошо.

После разговора Глен ещё некоторое время сидел на краю кровати.

Телефон лежал в руке.

Он смотрел перед собой.

Вспомнил матроса на палубе.

Слёзы на обветренном лице.

«Отрежут?»

Глен тогда не ответил.

Теперь ответ был известен.

Он поднялся и прошёл в ванную.

Открыл кран над старой раковиной. Белая эмаль во многих местах растрескалась тонкой серой сеткой, возле сливного отверстия проступало тёмное пятно, которое уже ничем не отмывалось, а на одном краю имелся небольшой скол, открывавший тёмный металл под эмалью.

Глен набрал холодную воду в ладони и несколько раз плеснул себе в лицо.

Поднял голову.

В зеркале на него смотрел человек с красными глазами, серой кожей и щетиной, будто за ночь она выросла сразу на несколько дней.

Он снова умылся.

Сон уже начинал терять силу.

Так всегда происходило с кошмарами.

Глен вытер лицо.

Он почти поверил собственному объяснению.

Почти.

---

На улице шёл мелкий холодный дождь, настолько тонкий, что временами его трудно было отличить от тумана.

По дороге к порту Глен зашёл за кофе.

Внутри было тепло, пахло выпечкой и молоком.

Кофе подали в бумажном стакане.

Глен расплатился.

Уже выходя на улицу, он столкнулся в дверях с каким-то мужчиной, который одновременно пытался войти.

Плечи ударились.

Стакан дёрнулся в руке.

Крышка приподнялась, и почти половина кофе выплеснулась на тротуар, растеклась тёмным пятном между камнями и сразу смешалась с дождевой водой.

— Извините, — быстро сказал мужчина.

— Ничего.

Тот уже собирался пройти внутрь, но вдруг посмотрел через плечо на улицу.

На туман.

Постоял секунду.

— Странный сегодня день.

Глен поднял глаза.

— В каком смысле?

Мужчина пожал плечами.

— Не знаю. С утра всё какое-то… тихое.

Он снова посмотрел в сторону порта.

— Я бы сегодня в море не выходил.

— Почему?

— Да кто его знает.

Мужчина усмехнулся, словно сам понял, насколько глупо это прозвучало.

— Просто ощущение.

Он открыл дверь кофейни.

Перед тем как войти, добавил:

— Когда море молчит, лучше его не трогать.

Дверь закрылась.

Глен несколько секунд смотрел ему вслед.

Потом на наполовину пустой стакан.

И пошёл дальше.

---

Когда Глен пришёл в порт, первым делом посмотрел на место у борта, где вчера сидел раненый.

Палуба была чистой.

Кровь отмыли.

Лишь небольшой участок металла выглядел светлее остальных.

Он задержал взгляд.

Руки больше не было.

А здесь ничего не изменилось.

Глен пошёл к кабинету.

У двери его уже ждал Кленк.

Капюшон был влажным, на плечах блестели мелкие капли.

— Давно?

— Минут десять.

Глен открыл кабинет.

— Заходи.

Внутри пахло сырой одеждой, бумагой и старым деревом.

Кленк остался у двери, пока Глен открыл ящик стола, достал приготовленные деньги и пересчитал их ещё раз.

Сегодня из команды пришёл только он.

Глен протянул деньги.

— За рейс.

Кленк пересчитал быстро.

— Всё?

— Всё.

— Спасибо.

Глен кивнул.

Кленк не уходил.

— Про него слышал? — спросил он наконец.

— Слышал. Кисть не спасли.

Кленк опустил глаза.

— Хреново.

— Хреново.

Потом Кленк перевёл взгляд к шкафу.

Туда, где лежала завёрнутая табличка.

— Ты всё-таки её оставил.

Глен проследил за его взглядом.

— Кленк.

— Я ничего.

— Вот и хорошо.

Кленк сунул деньги во внутренний карман.

Уже у двери задержался.

— Я вчера не шутил.

Глен встретил его взгляд.

— А я вчера тебя услышал.

Кленк кивнул.

И вышел.

Дверь закрылась.

Глен остался один.

Посмотрел на свёрток.

Потом взял его.

Даже через ткань чувствовалась стужа.

Старьёвщик возле рынка открывался рано.

Глен уже несколько раз имел с ним дело и каждый раз после разговора уходил с одним и тем же неприятным ощущением.

Был в этом человеке какой-то липкий способ смотреть одновременно на чужую вещь и на её владельца, словно он заранее прикидывал цену обоих.

Однажды Глен принёс ему старый корабельный компас. Старьёвщик почти четверть часа доказывал, что вещь никому не нужна, что механизм наверняка повреждён и что за подобный мусор он вообще делает одолжение, предлагая хоть какие-то деньги.

Через несколько дней Глен случайно увидел тот самый компас в витрине с ценником почти в десять раз выше.

Мерзкий человек.

Но в старых вещах разбирался.

А сейчас Глену требовался именно такой.

Если табличка чего-нибудь стоила, старик хотя бы поймёт, что это.

Если нет…

Глен вспомнил Кленка.

«Выкинь этот ужас, от неё одни беды».

Он взял свёрток и вышел.

---

Старый район начинался за рынком и каждый раз удивлял Глена тем, насколько быстро город мог измениться всего за несколько кварталов.

Широкие улицы становились теснее.

Современные фасады исчезали.

Дома придвигались друг к другу.

Асфальт уступал старой каменной мостовой.

Сегодня дождь сделал камни почти чёрными. Они блестели под ногами, как мокрая кожа, вода стояла в швах, а по нижним частям домов тянулись тёмные полосы сырости.

Казалось, старые стены годами впитывали дождь и туман, как огромные каменные губки, только затем, чтобы при первой возможности выплеснуть накопленную влагу обратно на прохожих — каплями с карнизов, мокрой штукатуркой, холодным дыханием подворотен и внезапными ручейками, которые срывались сверху за шиворот человеку, имевшему несчастье пройти слишком близко.

Глен собирался подъехать почти к самой лавке.

Но на одном из перекрёстков, похоже, свернул не туда.

Только через пару минут вспомнил, что несколько месяцев назад здесь изменили схему движения и часть старых улиц сделали односторонними.

Он посмотрел на новый знак.

Потом на улицу, куда теперь нельзя было повернуть.

— Чёрт.

Возвращаться кругами через рынок не хотелось.

Глен проехал ещё немного и оставил машину примерно за два квартала до лавки возле стены старого дома.

Дальше пошёл пешком.

Свёрток был тяжёлым.

Но не так, как вчера на палубе.

Теперь это была обычная, понятная тяжесть плотного предмета — неприятная при долгой ходьбе, но уже не заставлявшая вспоминать двух матросов, которые едва подняли находку сразу после моря.

Глен снова подумал о счистившемся налёте.

Объяснение по-прежнему выглядело достаточным.

Через некоторое время он переложил свёрток в другую руку.

Первая просто устала.

Ничего серьёзного.

После нескольких суток холода и сырости он, видимо, ещё и простудил её: где-то от плеча к локтю неприятно подвывала тупая тянущая боль, не сильная, но достаточно назойливая, чтобы о ней вспоминать при каждом движении.

Он несколько раз сжал и разжал пальцы.

Пошёл дальше.

Из открытого подвального окна тянуло холодной землёй.

Над дверью одного дома находилась каменная человеческая голова, настолько разъеденная временем и дождём, что от лица почти ничего не осталось, кроме глубоких глазниц и части рта.

Глен прошёл мимо.

Через несколько шагов оглянулся.

Никого.

Только мокрая улица.

Туман у дальнего перекрёстка.

Он пошёл дальше.

Ощущение появилось почти сразу.

Очень простое.

И оттого неприятное.

Будто кто-то идёт сзади.

Не приближаясь.

Не отставая.

Всегда на одной и той же дистанции.

Глен снова обернулся.

Пусто.

Окна.

Двери.

Чёрные камни мостовой.

Никого.

Он продолжил путь.

На перекрёстке стояла женщина с тёмным зонтом и смотрела в закрытую витрину.

Глен прошёл мимо.

Через несколько шагов снова почувствовал взгляд на спине.

Обернулся.

Женщина всё ещё стояла возле витрины.

Только теперь её голова была повёрнута в его сторону.

Глен остановился.

Расстояние не позволяло разглядеть лицо — под зонтом оставалось лишь бледное пятно.

Несколько секунд они стояли неподвижно.

Потом женщина отвернулась к витрине.

Глен пошёл дальше.

У следующего угла он снова посмотрел назад.

Перекрёсток был пуст.

Женщины не было.

Она могла уйти.

Войти в подъезд.

Свернуть за угол.

Обычная улица.

Обычный человек.

Глен пошёл дальше.

Возле стены лежал мёртвый голубь.

Перья слиплись, образовав тёмный, почти чёрный комок, в котором уже с трудом угадывалась прежняя форма птицы, — и в этой бесформенности, в этом медленном превращении живого в бесформенную массу было что-то более неприятное, чем сама смерть: смерть имеет образ, а здесь образ уже начал распадаться.

Глен обошёл птицу.

Сделал несколько шагов.

Остановился.

Посмотрел назад.

Голубь лежал там же.

В той же позе.

С тем же поворотом слипшихся перьев.

Ничего необычного.

И всё же Глен задержал на нём взгляд.

На мгновение ему показалось, что птица лежит не случайно.

Не просто упала здесь и умерла.

А была оставлена именно так.

Для чего-то.

— Что за бред.

Глен поднял глаза и посмотрел вдоль улицы.

Никого.

Он пошёл быстрее.

Через минуту обернулся ещё раз.

Пусто.

У подвального окна — снова.

Никого.

Это уже начинало не столько пугать, сколько злить.

Он специально остановился и несколько секунд стоял неподвижно, прислушиваясь.

Если кто-то действительно идёт следом, сейчас выдаст себя шагами.

Ничего.

Только вода капала с карниза.

Раз.

Раз.

Раз.

Глен продолжил путь.

Через двадцать метров снова возникло то же ощущение — не звук и не движение, а почти физическая уверенность, что кто-то смотрит ему в затылок.

Он резко обернулся.

Пусто.

На секунду ему показалось, что у дальнего угла дома что-то тёмное ушло за стену.

Глен постоял.

Ничего не появилось.

Лавка находилась на узкой улице, где даже в ясную погоду было мало света.

Витрина была почти полностью заставлена вещами.

Старые часы.

Фотоаппараты.

Подсвечники.

Посуда.

Фарфоровые фигурки.

Пожелтевшие фотографии.

Модель корабля с обломанной мачтой.

Набор старых монет.

Выцветшая вывеска висела над дверью.

Глен в последний раз посмотрел назад.

Улица оставалась пустой.

— Вот и отлично.

Он взялся за ручку.

Потянул.

Дверь не открылась.

Внутри горел свет.

На стекле висела табличка «ОТКРЫТО».

Он потянул сильнее.

Дерево только заскрипело.

Разбухло от сырости.

— Ну давай.

Глен упёрся ногой в порог и дёрнул.

Дверь внезапно подалась.

Он едва удержал равновесие.

Колокольчик над головой звякнул слишком громко.

Внутри стоял тяжёлый, застарелый смрад, в котором смешались сырость, старая ткань, прогнившее дерево, металл, пыль и что-то ещё — затхлое, сладковатое и неприятно тёплое, словно воздух здесь годами не менялся и впитал запах всех вещей, когда-либо принесённых в лавку.

Даже Глен, привыкший к вони трюмов, рыбе, дизелю и собственной непроветренной комнате после долгих рейсов, невольно поморщился.

Здесь пахло хуже.

Он прикрыл дверь.

Она снова с трудом вошла в разбухшую коробку.

Первое, что он услышал после закрывшейся двери, — часы.

Их было слишком много.

На стенах.

На полках.

За стеклом.

На шкафах.

Настольные.

Карманные.

Большие напольные.

Одни тикали быстро.

Другие медленно.

Несколько маятников качались каждый в своём ритме.

Глен посмотрел на ближайший циферблат.

Без пяти десять.

На втором было почти половина одиннадцатого.

Третьи показывали время ближе к девяти.

Он достал телефон.

Десять двенадцать.

Ни одни часы рядом не совпадали.

Через некоторое время их отдельные механизмы смешались в сухой многослойный шорох.

Глен вспомнил судовые сирены.

Два обычных звука.

Один странный результат.

— Есть кто?

Из глубины лавки донёсся сухой кашель.

Долгий.

Потом голос:

— Иду.

Глен подошёл к прилавку.

Положил свёрток.

Мокрый брезент оставил на дереве тёмный след.

Старьёвщик всё не появлялся.

Глен оглядел предметы вокруг.

Старый компас.

Потемневшие ложки.

Фотоаппарат.

Пожелтевшая фотография мужчины в военной форме.

Деревянная шкатулка.

Медная фигурка человека с отломанной рукой.

Глен задержал на ней взгляд.

Слишком долго.

Отвернулся.

Под стеклом лежал набор старых монет — разных размеров, цветов и степени потёртости.

Никаких причин рассматривать их у него не было.

Он скользнул по ним взглядом.

Потом посмотрел на сам прилавок.

Старый рабочий стол под стеклянной витриной местами был потемневшим от времени, металлические части по краям покрылись ржавчиной, а открытая деревянная поверхность была исчёркана гвоздями, ножами, отвёртками и десятками неизвестных железных предметов, которые годами бросали, двигали, роняли и волокли по ней. Некоторые царапины пересекались настолько часто, что образовывали собственный рисунок, похожий на беспорядочную карту улиц.

Глен развернул брезент.

Сначала показался отбитый угол.

Потом тёмно-зелёная поверхность.

Линии.

Знаки.

Центральная фигура.

Жёлтый свет лампы лёг сбоку.

Глен машинально повернул табличку так, чтобы изображение не было обращено прямо к нему.

Он тут же заметил собственное движение.

Остановился.

С раздражением вернул предмет обратно.

Из глубины магазина снова донёсся кашель.

Потом шаги.

Старьёвщик появился из-за высокой полки.

Сутулый.

В тёмном жилете поверх старой рубашки, ворот которой истёрся настолько, что ткань по краю уже начала расползаться на отдельные волокна, торчащие тонкими светлыми нитями. Рубашку он явно носил много лет, и именно ворот выдавал её возраст лучше любых пятен или складок.

Глен посмотрел на его лицо.

Воспоминания сразу вернули прежнее раздражение.

Да.

Всё тот же мерзкий старик.

Тот же взгляд.

Словно человек ещё ничего не сказал, а уже пытается решить, где тебя обмануть.

Одну руку старьёвщик держал немного ближе к груди.

Она выглядела почти высохшей.

Тонкие пальцы были искривлены, кожа туго облегала суставы и кости, а сама кисть напоминала несколько старых корявых корней, которые долго пролежали на солнце после того, как дерево вырвали из земли.

Казалось, если такую руку сильно сжать, она не согнётся, а сухо треснет.

Вторая рука выглядела обычнее, хотя ногти были желтоватыми, а пальцы — слишком тонкими.

Старьёвщик шёл к прилавку и, кажется, собирался что-то сказать.

Потом увидел табличку.

Остановился.

Кашель прекратился.

Глен заметил, как изменилось его лицо.

Совсем немного.

Но достаточно.

Старьёвщик посмотрел сначала на сколотый угол.

Потом на символы.

Затем на фигуру в центре.

Подошёл ещё ближе.

Не прикоснулся.

Его почти высохшая рука повисла над краем прилавка, похожая на старый корень, который каким-то образом тянется к воде.

Глен молчал.

Вокруг продолжали тикать часы.

Каждые в своём времени.

Старьёвщик наклонился ниже.

Его взгляд медленно прошёл по всей поверхности таблички, — и в этой неторопливой, почти ритуальной внимательности было что-то неправильное: он не рассматривал находку так, как рассматривают совершенно незнакомую вещь, не искал, с чего начать, а задерживался именно там, где, казалось, уже заранее ожидал увидеть что-то важное.

Глен смотрел на него.

Старик не спросил, что это.

Не спросил, откуда она.

По крайней мере, пока.

И на несколько секунд Глену показалось, что причина очень проста.

Старьёвщик узнал табличку.

Потом старик поднял глаза.

И только тогда Глен понял, что впервые за всё утро исчезло ощущение чужого взгляда за спиной.

Теперь никто не смотрел вслед.

Смотрели прямо на него.