Полная версия
Под ладонью дрожала приборная панель.
Обычная вибрация двигателя.
Ровная.
Понятная.
Надёжная.
Он слушал её несколько минут, хотя сам этого не замечал.
Потом внутри привычной дрожи появилось что-то ещё.
Глен замер.
Медленный импульс прошёл через ладонь.
Исчез.
Через несколько секунд вернулся.
Он убрал руку.
Двигатель работал ровно.
Глен снова положил ладонь на панель.
Ничего.
Подождал.
Только двигатель.
Он смотрел на собственные пальцы.
Сзади открылась дверь.
На пороге стоял тот самый матрос.
Лицо у него было усталым.
Серым.
Он почему-то не вошёл.
— Капитан.
Глен не обернулся.
— Что?
Матрос молчал.
За стеклом туман становился плотнее.
— Ну?
— Вы это слышите?
Глен медленно повернул голову.
— Что именно?
Матрос посмотрел вниз.
Не на палубу.
Будто гораздо глубже.
— Гул.
Несколько секунд никто не говорил.
Глен хотел ответить, что работает двигатель.
Что гудит лебёдка.
Что старый траулер вообще никогда не бывает по-настоящему тихим.
Он уже почти выбрал одно из этих объяснений.
Но не произнёс его.
Потому что под обычным шумом судна — ниже рокота двигателя, ниже дрожи металла, ниже всего знакомого и привычного — медленно поднимался тот же низкий звук.
На этот раз Глен тоже его слышал.
Глава 1
ЦЕНА РЕЙСА
Сначала в серой дали угадывалась едва различимая полоска суши; потом над ней поднимались крыши, трубы, вышки и стрелы кранов; ещё ближе человеческий глаз уже начинал отделять одно сооружение от другого, — и в этой постепенности, в этом медленном, почти торжественном проявлении земли из моря было что-то успокаивающее, какая-то древняя гарантия того, что мир остаётся на своих местах.
Сегодня всё было иначе.
Порт возник только тогда, когда траулер вошёл достаточно глубоко в туман, — и возник он не сразу, не целиком, а по частям, неохотно, отдельными фрагментами, между которыми оставалась одна и та же молочно-серая пустота, — и в этой пустоте, в этом отсутствии всякой видимой связи между частями гавани было что-то, от чего даже привычный к морю человек начинал чувствовать себя не наблюдателем, а тем, кого наблюдают.
За стёклами рубки почти не существовало ни моря, ни неба, ни горизонта.
Белёсая масса заполняла всё пространство впереди и по сторонам. Даже нос судна временами казался короче обычного: его передняя часть растворялась в тумане, будто старый траулер не двигался по воде, а медленно входил в плотное бесформенное вещество, которое нехотя расступалось перед металлическим корпусом и тут же смыкалось за кормой.
Первым появился красный огонь буя.
Он висел в молочной пустоте без видимой воды под ним и без горизонта за ним, одинокий и неподвижный, слишком яркий среди серой бесцветности утра, и на несколько секунд Глену показалось, будто из тумана на приближающееся судно смотрит чей-то единственный красный глаз — глаз существа, остальная часть которого скрыта настолько хорошо, что воображение может наделить его любыми размерами.
Мысль была нелепой, почти детской, и Глен даже собирался усмехнуться, однако взгляд всё равно задержал на красной точке чуть дольше, чем требовалось.
Только когда траулер подошёл ближе и под огнём начала проступать тёмная металлическая конструкция буя, мокрая цепь и небольшой участок почти чёрной воды вокруг основания, сходство рассыпалось.
Красный глаз снова стал обычным навигационным огнём.
Почти сразу чуть левее возник портовый кран.
Вернее, сначала показались только две длинные чёрные опоры, уходившие вверх и исчезавшие в тумане. Стрела, площадка и верхняя часть конструкции оставались невидимыми, основание тоже терялось в белизне, и на несколько мгновений эти тёмные линии стали похожи на ноги огромного паука, неподвижно стоящего внутри гавани, пока его туловище находится где-то значительно выше человеческого взгляда.
Туман медленно сдвинулся.
Появилась перекладина.
Потом часть стрелы.
Обычный портовый кран.
Глен моргнул и посмотрел дальше.
Следом из белой массы начал появляться волнолом.
Сначала показался только его дальний край, затем вдоль воды вытянулась длинная мокрая линия бетона, и из-за того, что большая часть сооружения всё ещё оставалась скрытой, Глену на мгновение представилось, будто из тумана протянулась рука какого-то огромного существа и положила тяжёлые каменные пальцы поперёк входа в гавань.
Ещё немного — и стали различимы отдельные бетонные блоки, ржавая лестница, металлические скобы, старые трещины и тёмные полосы пены у самой воды.
Образ исчез.
Глен недовольно нахмурился.
Слишком много воображения для человека, который несколько суток нормально не спал.
Он положил ладонь на край приборной панели. Под пальцами шла привычная ровная дрожь двигателя, и это ощущение почти успокаивало: у каждой вибрации есть источник, у каждого звука — причина, а любой механизм, каким бы старым он ни был, в конце концов подчиняется понятным законам.
Низкий гул, который они слышали ещё в море, больше не повторялся.
По крайней мере, Глен уже несколько раз говорил себе именно это.
Старый корпус отзывался знакомыми скрипами; где-то под ногами временами дрожала переборка, а в плохо закрытом шкафчике при каждом повороте постукивала металлическая кружка. Весь траулер был наполнен десятками маленьких звуков, которых человек уже через несколько дней переставал замечать, и Глен прекрасно знал, насколько легко два обычных колебания могли наложиться одно на другое и породить третий тон — незнакомый, низкий, иногда настолько странный, что казалось, будто он идёт не из двигателя и не из корпуса, а откуда-то снизу.
Если бы этот гул услышал только он, вопрос давно был бы закрыт.
Но его услышал ещё один человек.
Глен слишком хорошо помнил, как матрос стоял в дверях рубки, смотрел куда-то вниз, словно пытался определить источник не столько ушами, сколько всем телом, и спросил:
— Капитан.
— Что?
— Вы это слышите?
Глен тогда ещё хотел ответить, что слышит сотню разных вещей одновременно.
Не успел.
Гул исчез.
Теперь он возвращался к этому моменту чаще, чем ему нравилось.
— Ещё сбросить? — спросил рулевой.
Глен посмотрел на скорость.
— Немного. Здесь туман гуще.
Обороты снизились.
Рокот двигателя изменился, и траулер стал двигаться почти осторожно, словно и само старое судно понимало, что впереди ничего не видно.
Где-то в тумане прогудело другое судно.
Звук оказался тяжёлым, низким и настолько близким, что Глен машинально поднял голову, ожидая увидеть прямо перед собой чёрный борт.
Ничего.
Только белая стена.
Через несколько секунд с противоположной стороны гавани ответила вторая сирена, чуть выше первой. Два тона на короткое мгновение наложились, и получившийся гул странно напомнил Глену урчание собственного желудка, когда он долго ничего не ел, — только многократно усиленное, растянутое и прошедшее не через тело, а будто через весь туман и воду вокруг.
От сравнения стало неприятно.
Слишком живым показался звук.
Будто голодным был не человек.
Будто еды требовало то огромное, чей единственный красный глаз Глен уже увидел в огне буя, а протянутую через гавань каменную руку — в очертаниях волнолома. На короткое мгновение эти два случайных образа соединились в его голове, словно принадлежали одному существу, спрятавшему остальное тело в тумане, и именно это заставило его почти сразу отвернуться.
Он прекрасно понимал, откуда взялось сравнение.
Недосып.
Пустой желудок.
Туман.
И больше ничего.
— Капитан?
Глен повернулся.
— Что?
— Вы будто прислушиваетесь.
— В такую видимость полезно прислушиваться.
Рулевой кивнул.
На этом разговор закончился.
По правому борту снова проступили тёмные опоры крана.
С палубы кто-то сказал:
— Красиво.
Глен покосился в сторону открытой двери.
— Ты всегда умудряешься находить красоту там, где остальных уже воротит.
Снизу тихо хмыкнули.
— Зато не скучно.
— Вот когда эта красота полезет тебе под кожу, тогда и расскажешь, насколько было весело.
На палубе коротко засмеялись.
Смех почти сразу утонул в тумане.
Чем глубже траулер входил в гавань, тем сильнее белая мгла искажала пространство. Портовые фонари не освещали дорогу вокруг себя, а словно существовали каждый внутри собственного мутного жёлтого облака; иногда Глену казалось, что следующий столб находится в десяти метрах, а судно проходило двадцать или тридцать, прежде чем из тумана показывалась сама металлическая опора.
Голоса тоже обманывали расстояние.
Сначала появились они.
— Кормовой готовь!
— Ещё ближе!
— Вижу!
Самого причала ещё не было видно.
Звуки отражались от складских стен, контейнеров и металлических конструкций, приходили справа и слева, иногда будто сверху, и создавалось впечатление, что внутри тумана разговаривает вдвое больше людей, чем действительно находилось на берегу.
Только потом впереди проступил бетон.
Чёрный от воды.
С ржавыми потёками вокруг металлических скоб и грязными резиновыми отбойниками, блестевшими от сырости.
Глен вышел из рубки.
Холодная влажность сразу легла на лицо и руки, проникла под воротник. Воздух здесь пах дизелем, рыбой, мокрой древесиной, солью, старым канатом, машинным маслом и ржавым железом — той тяжёлой портовой смесью, которую он обычно переставал замечать через несколько минут, однако после пустого моря эти запахи неожиданно показались почти уютными.
Берег.
Люди.
Бетон.
Грязь.
Машины.
Нормальный мир.
Глен подошёл к борту и положил на перила холодную мокрую ладонь. Пальцы у него были жёсткие, натруженные, изрезанные мелкими старыми шрамами; кожа на костяшках давно огрубела от соли, канатов, металла и холода, но даже через неё он чувствовал промёрзшее железо ограждения.
Вода между траулером и причалом была почти чёрной.
Жёлтые отражения фонарей тянулись по ней длинными полосами, ломались, срастались и снова распадались при каждом слабом движении поверхности.
Глен посмотрел вниз.
Сначала увидел собственное лицо — серое, усталое, разрезанное рябью. Когда вода качнулась, отражение вытянулось настолько сильно, что на мгновение перестало быть человеческим.
— Красавец, — тихо сказал он.
Поверхность дрогнула.
Лицо исчезло.
Остались только жёлтые полосы света и тёмные вертикали свай.
Потом между ними появилось небольшое светлое пятно.
Глен почти не обратил внимания.
Наверное, мусор.
Пластик.
Кусок мокрой ткани.
Рядом возникло второе.
Потом третье.
Пятна почему-то не двигались вместе с водой.
Глен наклонился ниже.
Несколько светлых форм располагались почти в ряд, и одна отделилась от другой настолько отчётливо, что вдруг стала похожа на голову ребёнка.
Глен нахмурился.
Отражение.
На причале кто-то стоит.
Он поднял голову.
Причал был пуст.
Туман.
Кнехты.
Жёлтый фонарь.
Часть стены склада.
Никого.
Он снова посмотрел вниз.
Фигуры оставались.
Четыре.
Или пять.
Из-за мелкой дрожи поверхности точно определить было невозможно.
Они стояли рядом, почти касаясь друг друга.
Глену показалось, будто держатся за руки.
Последняя фигура находилась чуть в стороне.
Маленькая.
Светлая.
С чуть склонённой головой.
Пальцы Глена сильнее сжали мокрое железо.
Нет.
Он ещё ничего не видел.
Только пятна.
Усталый мозг собирал знакомые формы там, где их не существовало. Люди видят лица в облаках, человеческие силуэты в тенях, умерших родственников в незнакомцах, мелькнувших на другой стороне улицы.
Ничего необычного.
Он понимал это.
И продолжал смотреть.
Маленькая фигура в воде медленно повернула голову.
Глен увидел лицо дочери.
Не то лицо, которое осталось в памяти от последних месяцев, не больничное, осунувшееся и слишком взрослое для её возраста.
Другое.
Такое, какое было на старой фотографии в его портовом кабинете.
Волосы, которые постоянно лезли ей в глаза.
Чуть сердитое выражение.
Она тогда не хотела стоять неподвижно, пока отец возился с камерой.
Глен перестал слышать порт.
Двигатель.
Людей.
Воду.
Девочка смотрела вверх.
Прямо на него.
— Капитан!
Глен резко выпрямился.
Отражение рассыпалось.
— Капитан, причал!
Бетонная стенка оказалась гораздо ближе, чем должна.
— Машину назад! Медленнее!
Команда задвигалась.
Канат полетел на берег.
Из тумана почти у самого борта внезапно возник портовый рабочий.
Он был массивный, в тяжёлой непромокаемой одежде, и в первое мгновение показался Глену куском скалы, который каким-то образом отделился от белой стены и двинулся к судну.
Рабочий поймал конец швартова, обвёл его вокруг кнехта, выкрикнул что-то матросам и снова шагнул назад.
Туман принял его так же быстро, как выпустил.
Ещё секунду была видна яркая полоса на его куртке, затем исчезла и она.
Портовый рабочий ушёл обратно в туман почти так же мгновенно, как появился, будто гавань на несколько секунд вытолкнула его наружу только затем, чтобы сразу забрать обратно.
Глен ещё раз посмотрел вниз.
Никаких детей.
Только вода.
Огни.
Кусок дерева у стены.
Он отвернулся.
Если захочет, объяснение найдётся потом.
Сейчас существовали судно, причал, канаты и люди.
---
Швартовка пошла плохо не из-за одной крупной ошибки, которую позже можно было бы спокойно разобрать и записать в журнал, а из-за нескольких мелких обстоятельств, каждое из которых само по себе ничего не значило: мокрый бетон был скользким, канаты напитались влагой и стали тяжелее, слабое поперечное течение понемногу прижимало корму к стенке, а люди после долгого рейса двигались чуть медленнее и чуть менее точно, чем им самим казалось.
Носовой швартов уже почти закрепили.
Кормовой натягивали.
Глен стоял ближе к середине траулера.
— Ещё метр.
Из рубки ответили:
— Вижу.
— Не прижимай.
— Не прижимаю.
Корпус двигался медленно, почти идеально.
Потом корму чуть повело к бетону.
Возможно, изменилось течение.
Возможно, подул ветер.
Возможно, тяжёлое судно просто продолжило движение, которое человеку уже казалось остановленным.
Один из матросов наклонился к швартову.
Глен потом не смог точно вспомнить, зачем тот потянулся рукой к борту: хотел поправить петлю, убрать канат, проверить отбойник. Он увидел только предплечье там, где ему нельзя было находиться.
— Руку!
Матрос резко повернулся.
Поздно.
Стальной борт шёл к бетонной стенке.
Человек рванул руку назад.
Не успел.
Расстояние исчезло.
Раздался тяжёлый, глухой удар.
Не хруст.
Не треск.
Именно тупой звук, будто между двумя массивными поверхностями попал мокрый свёрток ткани.
Потом матрос закричал.
Крик оказался высоким и коротким, совершенно не похожим на его обычный голос.
— Назад! Машину назад! — заорал Глен.
Команду подхватили сразу несколько человек.
Кто-то рванул канат.
На причале закричали.
Несколько секунд корпус продолжал давить руку, и позже Глену эти секунды вспоминались гораздо длиннее, чем были на самом деле.
Потом между бортом и стенкой появилась узкая полоса чёрной воды.
Матрос выдернул руку.
Сделал шаг.
Другой.
И сел прямо на мокрую палубу.
Глен оказался рядом первым.
Рабочая перчатка была разорвана почти до ладони, ткань рукава возле запястья лопнула и свисала мокрыми полосами. Кисть выглядела так, словно внутри неё исчезло всё, что прежде удерживало правильную форму: пальцы лежали под неестественными углами, тыльная сторона быстро распухала, под кожей начали проступать тёмные пятна.
Руку не просто прижало.
Её раздробило между судном и причалом.
Самым неприятным было почти полное отсутствие крови в первые секунды. Из-за этого повреждение выглядело не как обычная рана, а как сломанный механизм, в котором внутренние детали сместились, оставаясь под оболочкой.
Один из матросов протянул руку к перчатке.
— Не трогай.
— Снять надо.
— Закрой варежку. Не трогай её.
Мужчина отдёрнул руку.
Глен присел перед пострадавшим.
Тот смотрел на собственную кисть с выражением почти детского недоверия.
— Капитан…
— На меня смотри.
— Пальцев не чувствую.
— Руку не двигай.
— Вообще не чувствую.
— Я понял.
Матрос попытался снова посмотреть вниз.
Глен взял его за плечо.
— На меня.
Тот поднял глаза.
Это был крупный мужчина, которого Глен видел и в шторм, и на ледяном ветру, и после тяжёлой многочасовой работы, когда остальные уже матерились от усталости. Он мог рассечь костяшки о металл, содрать кожу с ладони, надорвать спину на мокром канате и потом ещё полсмены ходить так, словно ничего не произошло.
Теперь он стонал.
Не громко.
Почти непрерывно, сквозь стиснутые зубы, и от этих сдавленных звуков окружающим становилось едва ли не тяжелее, чем от первого крика.
По его мужественному лицу, за многие годы обветренному морским ветром, холодом и солью, текли редкие слёзы. Скупые мужские слёзы, которых он, похоже, стыдился больше собственной беспомощности.
Он несколько раз попытался вытереть щёку о плечо, словно никто не должен был заметить.
Но боль была такой, что тело перестало спрашивать его разрешения.
Глен смотрел на него и прекрасно понимал: если этот человек сейчас плачет, значит боль действительно почти невыносима.
— Скорую вызвали? — крикнул Глен.
— Звонят!
— Скажите точно: кисть раздробило между судном и бетоном. И человека ко въезду отправьте, чтобы встретил. В таком тумане они сюда сами чёрт знает сколько будут искать дорогу.
Один из портовых работников побежал вдоль причала.
Через несколько шагов его фигура стала серой.
Потом белой.
Потом исчезла.
Матрос снова застонал.
— Капитан.
— Что?
— Отрежут?
Глен посмотрел ему в глаза.
Врать не хотелось.
— Сейчас врачи посмотрят.
— Она холодная.
— Не двигай.
— Я пальцев не чувствую.
— Я слышал.
Матрос прикрыл глаза.
— Эй. Глаза открой.
Он открыл.
Глен говорил жёстко намеренно. После несчастного случая человеку иногда легче выполнять простые команды, чем слушать бессмысленные обещания вроде «всё будет хорошо», когда никто не знает, будет ли.
Кто-то принёс чистую ткань.
Другой матрос снял куртку и свернул её валиком.
Повреждённую руку осторожно уложили так, чтобы она почти не двигалась. Перчатку не снимали. Пальцы не пытались выпрямить.
Матрос дышал часто.
Иногда стон переходил в короткое глухое рычание.
— Сука…
Он сглотнул.
— Сука, как больно.
Глен не ответил.
Что тут отвечать.
Потом оставалось ждать.
И ожидание оказалось хуже первых минут.
Порт вокруг продолжал работать. Где-то вдали гудел погрузчик, за складами лязгнула металлическая цепь, доносились крики людей, занятых совершенно другими судами. Вода медленно поднималась и опускалась между бортом и стенкой, словно здесь ничего не произошло.
Глен поднялся и положил свою холодную, мокрую руку на перила. Рядом с сидящим матросом оборванные части рукава болтались от ветра, временами прилипая к куртке и снова отрываясь.
Глен почему-то смотрел именно на них.
Не на кисть.
Не на лицо.
На мокрую ткань.
Он давно заметил, что память выбирает странные вещи. Иногда из тяжёлого происшествия в ней оставался не сам момент, а какой-нибудь звук, запах или ненужная мелочь, которую в обычной ситуации человек вообще не заметил бы.
Глен опустил взгляд.
Между траулером и причалом плескалась вода.
Вот там только что находилась человеческая рука.
Он отвернулся.
— Они едут? — спросил пострадавший.
— Едут.
— Долго.
— Порт большой.
— Сколько прошло?
Глен посмотрел на часы.
Девять минут.
— Девять.
— Уже?
— Да.
Матрос снова застонал.
— Как будто молотком внутри долбят.
— Терпи.
— Легко сказать.
— Я и не говорю, что легко.
Прошла ещё минута.
Потом вторая.
— А если они…
Глен посмотрел на него.
— Да иди ты со своими «если». Едут они. Дыши спокойно.
Матрос попытался усмехнуться.
Получилось плохо.
— Вот теперь узнаю капитана.
— Значит, совсем не помираешь.
— Пошёл ты.
— Уже лучше.
Эта короткая перебранка помогла всего на несколько секунд.
Потом боль снова победила, и мужчина сжал зубы так сильно, что мышцы на лице задрожали.
Туман сгущался.
Верхушки кранов исчезли окончательно, и теперь из белизны временами проступали только длинные тёмные опоры.
Глену снова вспомнились ноги огромного паука.
Он сразу отогнал образ.
Прошло ещё несколько минут.
Из-за складов донеслась сирена.
Сначала слабая.
Потом громче.
На несколько секунд звук исчез за зданиями.
Вернулся.
Машина, вероятно, остановилась у въезда.
Люди всё ещё ждали.
Никого не было видно.
Потом из тумана донёсся голос:
— Сюда!
Ещё один.
Ближе.
Матрос возле трапа повернулся.
— Капитан! Идут!
Глен поднялся.
Сначала в тумане появилось движение.
Потом из белой мглы вынырнул тот самый портовый рабочий в сигнальной куртке, которого отправили встречать машину. Он возник так же внезапно, как прежде у борта, и на секунду снова показался Глену чем-то тяжёлым, каменным, будто скала научилась ходить.
За ним появилась скорая.
Она остановилась у причала, и почти сразу из белой мглы появились двое медиков с сумками. Они шли так быстро, что временами переходили почти на бег, осторожно выбирая дорогу по мокрому бетону, а вокруг их ног и плеч туман завивался короткими вихрями, будто сам воздух не успевал сомкнуться за ними. Синие вспышки от машины проходили сквозь эту движущуюся белизну, на мгновение окрашивая её холодным светом, и фигуры медиков то становились резкими, то снова почти исчезали в тумане.
Портовый рабочий указал им направление и тут же отошёл.
Несколько шагов.
Половина фигуры исчезла.
Ещё шаг.
И туман снова поглотил его так же мгновенно, как прежде выпустил.
Глен указал на раненого.
— Рука между бортом и бетоном. Раздробило кисть. Минут пятнадцать назад.
Один из медиков уже опустился рядом.
— Имя?
Матрос ответил.
— Сознание терял?
— Нет.
— Тошнит?
— Нет.
— Аллергии?
Начались короткие вопросы, движения, осмотр.
Когда медик осторожно прикоснулся к предплечью, пострадавший резко втянул воздух и застонал громче.
Слёзы снова пошли по щекам.
Он отвернул лицо.
— Всё нормально, — сказал медик. — Не геройствуйте.
— Я и не геройствую.
— Вот и хорошо.
Глен отошёл.
Только теперь, когда кто-то другой принял решение о том, что делать дальше, он почувствовал, насколько устал.
— Капитан.
Он повернулся.
Рядом стоял Кленк.
Не пострадавший матрос — тот самый, который ещё в море первым заговорил о гуле.
Теперь он смотрел не на медиков.
Его взгляд был направлен к корме.
Там, между ящиками и оборудованием, лежал потрёпанный брезент, весь покрытый старыми пятнами от рыбы, морской воды и грязи. Из-под его неровного края торчал угол тёмно-зелёной таблички.
Кленк некоторое время молчал.
Потом Кленк сунул руку во внутренний карман куртки и достал старый кожаный кошелёк.
Глен сначала решил, что тот ищет сигареты или документы.
Кленк открыл маленькое внутреннее отделение.
Матрос достал из кошелька небольшую металлическую монету-икону и большим пальцем осторожно прикоснулся к затёртому лику Николая Чудотворца. Несколько секунд он стоял так, словно само это прикосновение придавало ему уверенности, затем перекрестился и посмотрел в сторону кормы.
— Выкинь этот ужас, от неё одни беды.
Глен повернулся к нему.
— Не тебе решать.
Матрос поднял глаза.
Спорить не стал.
— Я сказал, что думаю.
— Я услышал.
На этом разговор закончился.
Глен не собирался объяснять ему ни исчезнувшую рыбу, ни птиц, ни гул, ни человеческую руку, оказавшуюся между корпусом и бетонной стенкой.
