Полная версия
Не ему решать.
Этого было достаточно.
За спиной медики уже готовили раненого к транспортировке.
Один поддерживал повреждённую руку.
Второй помог человеку подняться.
Матрос застонал, лицо его на мгновение исказилось, но он удержался на ногах.
Когда его повели к машине, он повернул голову в сторону Глена.
Капитан кивнул.
Матрос попытался ответить тем же.
Через несколько секунд туман поглотил их.
Синие вспышки ещё некоторое время проходили между складами.
Потом исчезли.
Мужчина с монетой-иконой уже ушёл помогать остальным — нужно было смыть с палубы кровь, убрать мокрые тряпки, привести всё в порядок и наконец закончить швартовку, — но сказанные им слова не исчезли вместе с ним. Они будто остались висеть в сыром портовом воздухе, тяжёлые и неподвижные, и чем дольше Глен старался о них не думать, тем ощутимее становился их вес.
«Выкинь этот ужас, от неё одни беды».
Глен посмотрел к корме.
Из-под потрёпанного брезента, покрытого старыми пятнами от рыбы, по-прежнему торчал тёмно-зелёный край таблички.
— Продолжаем работу.
Люди снова задвигались.
---
Улов оказался хуже, чем Глен ожидал.
Он понимал это ещё в море, когда видел почти пустые сети, однако цифры всегда действовали сильнее приблизительных ощущений.
На причале стояло слишком мало контейнеров.
Рабочие проверяли вес, записывали значения, уводили ящики дальше, и каждый раз, когда очередная партия уходила с весов, Глен мысленно вычитал из будущей выручки ещё немного.
Один из портовых работников заглянул в последний контейнер.
— Это всё?
Глен посмотрел на почти пустой ящик.
— Нет. Остальное осталось в воде. После улова решили отпустить.
Рабочий не сразу понял.
Потом хмыкнул.
— Добрые вы.
— Особенно когда ловить нечего.
Рабочий усмехнулся, но, заметив выражение лица Глена, решил дальше не шутить.
Глен прошёл вдоль груза.
Топливо.
Лёд.
Провизия.
Оплата экипажа.
Портовые сборы.
Мелкий ремонт.
Лебёдка, которую пришлось приводить в порядок перед выходом.
Теперь ещё травмированный матрос.
Страховка была.
Но Глен слишком хорошо знал, как подобные вещи происходят в реальности. Операция, восстановление, месяцы без работы, семья.
Деньги всё равно понадобятся.
Он остановился у борта.
Туман не расходился.
Краны уходили вверх и исчезали в белом небе, фонари горели даже днём, а люди появлялись из белизны всего на несколько мгновений, проходили между контейнерами и снова растворялись в тумане, словно дым от костра в ночном небе, который ветер растягивает, истончает, а потом совершенно стирает.
Глен посмотрел на потрёпанный брезент у кормы.
Возникла очень простая мысль.
Поднять табличку.
Донести до борта.
Бросить в воду.
Два движения.
И всё.
Не потому, что он верил в проклятия.
Он не верил.
Просто человек слишком легко связывает случайные события, если рядом имеется вещь, на которую можно свалить причину.
Пустой улов.
Исчезнувшие птицы.
Гул.
Лицо дочери в воде.
Раздробленная кисть.
Добавь табличку — и получится история.
Глен терпеть не мог истории, возникающие задним числом.
Они всегда выглядели разумнее настоящей жизни.
Он подошёл.
Откинул брезент.
Табличка лежала неподвижно.
Тёмно-зелёная.
Всё ещё тяжёлая.
С отбитым углом.
Глен протянул руку и коснулся края.
Холод.
Он невольно отдёрнул пальцы.
На улице и без того было промозгло, мокрая одежда давно остыла на теле, ветер пробирался под воротник, пальцы на руках зябли, и когда холод таблички добавился ко всему этому сразу, по телу прошла непроизвольная дрожь — от запястья вверх по руке, через плечи и спину.
Глен передёрнул плечами.
— Замёрз.
Сказал это самому себе.
Потом снова положил ладонь на находку.
На улице было холодно. Табличка несколько часов пролежала на промозглой палубе, до этого — неизвестно сколько времени на морском дне; никакой загадки здесь быть не должно было, и всё же холод ощущался иначе, словно находился не на поверхности, а внутри самого материала и медленно переходил в ладонь.
Глен убрал руку.
Слишком холодная.
Он нахмурился.
Но почему бы ей не быть холодной?
На улице холодно.
В море тоже.
Он задержал пальцы на краю.
На центральную фигуру смотреть не хотелось.
Именно поэтому он заставил себя посмотреть.
Большая голова.
Отростки.
Неясное тело.
Странные боковые формы.
Ничего такого, чего человеческое воображение не могло бы придумать.
Однако неприятность изображения заключалась не в его уродстве.
Фигура выглядела не выдуманной.
Так мог бы выглядеть рисунок животного, сделанный человеком, который видел его много раз и не считал нужным объяснять, что именно изображает.
Глен отвернулся.
— Если стоишь хоть чего-нибудь, узнаем.
Он снова накрыл табличку.
Кто-то окликнул его с причала:
— Капитан!
Глен поднял голову.
— Иду!
Он оставил находку и вернулся к работе.
---
К вечеру порт почти полностью уничтожил следы утреннего происшествия.
Кровь смыли водой.
Разорванную перчатку выбросили.
Канаты легли на свои места.
Груз ушёл.
Часть экипажа разъехалась.
Если бы спустя несколько часов сюда пришло нечто, никогда прежде не видевшее людей и не знавшее, что произошло утром, оно едва ли смогло бы догадаться, что совсем недавно между стальным бортом и бетонным причалом была раздроблена человеческая кисть.
Кровь исчезла.
Мокрые тряпки убрали.
Канаты вернули на место.
Порт поглотил случившееся почти без остатка.
Глен всегда находил в этом что-то одновременно правильное и неприятное.
Работа должна продолжаться.
Но именно поэтому человеческие события исчезают слишком быстро.
Когда пришло время унести табличку с судна, Глен машинально оглянулся в поисках кого-нибудь из матросов.
Вчера, сразу после подъёма со дна, двое мужчин с трудом смогли её приподнять.
Теперь он всё же решил попробовать сам.
Присел, взялся за края, приготовился к прежней тяжести и поднял.
Табличка оказалась заметно легче.
Не лёгкой — руки сразу почувствовали вес, — но уже такой, которую один взрослый мужчина мог нести без посторонней помощи.
Глен остановился и посмотрел на очищенную поверхность.
За обратный путь с находки смыли и счистили большую часть серого ила, раковин и плотного донного налёта. На палубе после неё осталась целая куча грязи и наростов.
Вот и объяснение.
Он перехватил табличку удобнее.
— Налёт, — сказал Глен самому себе.
И понёс её дальше.
Он перенёс табличку в маленький портовый кабинет.
Комната находилась в старом административном здании возле складов и за многие годы почти не изменилась: два стула, металлический шкаф, небольшая раковина, узкое окно, выходившее на гавань, старый календарь на стене, настольная лампа с жёлтым абажуром и тяжёлый рабочий стол, который, судя по его состоянию, успел пережить не одного капитана.
Глен снял мокрую куртку.
Повесил её на спинку стула.
С рукава сразу закапала вода.
Он сел и некоторое время просто смотрел на старый стол.
Дерево местами почернело от времени и сырости, металлические накладки по краям кое-где поржавели, а сама поверхность была исчёркана гвоздями, ножами и какими-то железными предметами, которые годами бросали, двигали и волокли по ней. В нескольких местах остались глубокие борозды, происхождение которых Глен уже не помнил, а у самого края кто-то когда-то прожёг круглое тёмное пятно, скорее всего сигаретой.
Перед ним лежали бумаги.
Рейс требовалось закрыть.
Глен взял короткий погрызенный карандаш, деревянный корпус которого возле тупого конца был покрыт мелкими вмятинами от зубов, и начал считать.
Топливо.
Улов.
Оплата команды.
Порт.
Ремонт.
Другие расходы.
Он получил сумму.
Нахмурился.
Пересчитал.
Результат почти не изменился.
Третий раз считать не стал.
Глен отложил погрызенный карандаш.
На стене напротив висела старая, потрёпанная фотография. Её края загибались наружу, по поверхности проходило несколько тонких заломов, а один угол был смят и пожелтел сильнее остальных.
На снимке жена сидела возле моря.
Дочь стояла рядом.
Девочка смотрела прямо в объектив.
Жена — на неё.
Глен помнил тот день не целиком.
Память вообще странно обращалась с прошлым: могла почти полностью потерять месяц, но оставить запах мокрой древесины, вкус дешёвого кофе или сахар на пальцах ребёнка.
Он помнил ветер, который постоянно бросал жене волосы на лицо.
Помнил, как дочь попросила купить у какого-то продавца дешёвую игрушку.
Он отказал.
Через несколько минут всё равно купил.
Что именно это было, теперь вспомнить не мог.
На фотографии девочка держала что-то возле груди.
Глен иногда пытался рассмотреть.
Каждый раз взгляд уходил к лицу.
Сегодня особенно быстро.
Вода у причала.
Светлые фигуры.
Поворот головы.
Дочь.
Глен отвёл глаза.
Он почти не спал несколько суток.
Уставший мозг способен собрать знакомое лицо из нескольких пятен света.
Ничего больше.
Телефон зазвонил.
Глен вздрогнул.
Номер незнакомый.
— Да.
— Капитан Глен?
— Да.
— Больница. По поводу вашего сотрудника.
Он выпрямился.
— Как рука?
Женщина говорила спокойно.
Множественные переломы.
Раздробление нескольких костей.
Повреждение мягких тканей.
Нарушение кровоснабжения.
Готовят к операции.
— Кисть сохранят?
Короткая пауза.
— Врачи сделают всё возможное.
— Это не ответ.
— Сейчас никто не сможет дать вам гарантии.
Глен провёл рукой по лицу.
— Понял.
— Семья уведомлена.
— Хорошо.
— После операции вам сообщат.
Он положил телефон.
Некоторое время смотрел на старый, исцарапанный стол, затем перевёл взгляд к шкафу.
Там лежала табличка.
Глен встал.
Подошёл.
Откинул ткань.
Поверхность почти высохла.
Он приложил ладонь.
Холодная.
В кабинете тоже было прохладно.
Сырость.
Старые стены.
Ничего удивительного.
Он перенёс находку на стол и повернул лампу.
Под жёлтым светом зелёный оттенок стал заметнее.
Материал оставался непонятным.
Если камень — некоторые участки слишком гладкие.
Если металл — на нём почти нет того, что Глен ожидал увидеть после долгого пребывания в морской воде.
На сколотом углу цвет уходил внутрь материала.
Он провёл ногтем.
Ничего не снялось.
Глен повернул лампу.
Боковой свет лёг на символы.
Сначала ничего не изменилось.
Потом несколько линий вдруг показались значительно глубже, чем были секунду назад, словно борозды не заканчивались на поверхности, а продолжались где-то внутри таблички — дальше, чем позволяла её собственная толщина, в направлении, которое глаз видел, но разум никак не мог совместить с толщиной лежащего перед ним предмета.
Глен наклонился.
Обычные углубления.
Он изменил угол света.
Эффект исчез.
— Устал.
Сказал вслух.
Центральная фигура выглядела отчётливее.
Глен рассматривал её по частям.
Так было проще.
Линия.
Отросток.
Широкая верхняя часть.
Тёмные точки.
Но стоило собрать всё изображение вместе, возникало неприятное ощущение, будто пропорции фигуры подчиняются какой-то другой, но вполне законченной логике.
Не случайный набор линий.
Не фантазия.
Глену опять пришла мысль, что неизвестный мастер просто изображал знакомое ему существо.
Он отвернулся.
На потрёпанной фотографии жена и дочь оставались такими же, как всегда.
Табличка.
Море.
Травма.
Фотография.
Глен вдруг понял, что мысленно начинает связывать то, что связывать не нужно.
Это раздражало.
Он завернул табличку.
Убрал со стола.
Поставил возле шкафа.
— Завтра разберёмся.
Выключил лампу.
Вышел.
Закрыл дверь.
Прошёл несколько шагов.
Остановился.
Вернулся.
Снова открыл.
Включил свет.
Табличка лежала там же.
Разумеется.
Глен некоторое время смотрел на неё.
Потом тихо усмехнулся.
— Отлично.
Выключил свет и запер кабинет.
---
Дом встретил его тишиной.
После нескольких суток на траулере она всегда ощущалась особенно сильно. На судне постоянно что-нибудь работало: двигатель, насос, вентиляция, холодильная установка. Даже ночью человек находился внутри механизма, который никогда полностью не замолкал.
Здесь холодильник включался лишь ненадолго.
В трубах иногда щёлкала вода.
Где-то проезжала машина.
А между этими звуками существовала настоящая тишина.
Глен закрыл дверь и первым делом снял старые, уже многое повидавшие ботинки, тяжёлые от сырости, с потёртой кожей, засохшими соляными разводами по краям подошв и мелкими трещинами на сгибах.
Под ними оказались сырые носки, к тому же разные: один тёмно-серый, другой когда-то был почти чёрным, но после множества стирок выцвел до неопределённого цвета. На большом пальце одного из них зияла небольшая дырка, через которую виднелась побелевшая от сырости кожа.
Глен несколько секунд посмотрел на всё это, пошевелил пальцем и только потом стянул носки.
— Великолепно.
Носки полетели рядом с ботинками.
Он прошёл на кухню.
Открыл холодильник.
Некоторое время смотрел внутрь, не понимая, чего хочет.
Потом достал еду, которую можно было быстро разогреть.
Ел стоя, опираясь бедром на стол.
Вкуса почти не чувствовал.
Телефон лежал рядом.
Он ждал звонка из больницы.
После еды выпил воды.
Потом ещё.
Во рту всё равно оставался слабый солёный привкус.
Перед сном Глен сам позвонил в больницу.
Операция ещё шла.
Больше ничего нового.
Он лёг.
Туман дошёл даже сюда.
За окном уличный фонарь превратился в мутное жёлтое пятно, а дальний конец улицы исчезал уже через несколько домов.
Он закрыл шторы.
Лёг на спину.
Сначала думал о деньгах.
Это даже успокаивало.
Цифры были неприятными, но понятными.
Потом вспомнил матроса.
Раздробленную кисть.
Слёзы на обветренном лице.
Другого матроса с монетой Николая Чудотворца.
«Выкинь этот ужас, от неё одни беды».
Глен повернулся на бок.
Фраза раздражала тем, что после неё события слишком легко выстраивались в ряд.
Табличка.
Её странная тяжесть.
Пустой улов.
Птицы.
Гул.
Дочь в воде.
Раздробленная рука.
Он открыл глаза.
Человеческий мозг умеет найти порядок в любом наборе случайностей.
На этом построены все приметы.
Если после дурного знака случается плохое — человек запоминает.
Если не происходит ничего — забывает.
Вот и всё.
Он снова закрыл глаза.
Сон пришёл незаметно.
---
Глен не помнил, как оказался в городе.
Не было ни дороги, ни момента перехода, ни ощущения, что он куда-то вошёл. В какой-то миг существовала спальня, тёмный потолок и едва слышный шум дома, а в следующий он уже стоял на широкой каменной поверхности среди сооружений, которым человеческое слово «город» подходило только потому, что ничего другого его разум подобрать не мог.
Под ногами лежал тёмный камень.
Мокрый.
Не покрытый отдельными лужами, а словно постоянно выделяющий влагу изнутри. Тонкая блестящая плёнка лежала на поверхности и отражала слабое зеленовато-серое свечение, источник которого Глен определить не мог.
Солнца не было.
Луны тоже.
Никаких ламп.
Никакого огня.
И всё же он видел.
Высоко наверху начиналась густая зеленовато-чёрная мгла, в которую уходили вершины громадных сооружений.
Сначала Глен решил, что вокруг ночь.
Потом понял, что ночь здесь ни при чём.
По обе стороны от него поднимались каменные массы таких размеров, что привычное представление о здании быстро теряло смысл. У них имелись плоскости, которые можно было принять за стены, но не было ничего похожего на человеческие окна, обычные двери или этажи; некоторые проёмы начинались слишком высоко, другие были настолько широкими, что в них мог бы пройти целый корабль, а третьи при одном взгляде казались углублениями, а при следующем превращались в выступы.
Глен не мог понять, ошибается ли глаз или сами поверхности построены так, что человеческому мозгу не хватает привычки их воспринимать.
Одно сооружение казалось сплошной стеной, уходящей вверх настолько далеко, что верхняя часть терялась в темноте.
Глен посмотрел на неё.
Сделал несколько шагов.
И вдруг увидел ту же громадину сверху.
Он остановился.
Перед ним лежала огромная плоскость, словно крыша находилась далеко внизу.
Глен машинально посмотрел под ноги.
Он снова стоял у основания стены.
Никакой высоты.
Никакого обрыва.
Только мокрый камень.
Он поднял голову.
Стена опять уходила вверх.
Глен закрыл глаза.
Открыл.
Ничего не изменилось.
По поверхности сооружений медленно стекала вода, собиралась в глубоких бороздах и исчезала в щелях настолько тёмных, что в них не отражался даже слабый свет этого места.
Здесь вообще всё выглядело мокрым.
Камень.
Пол.
Воздух.
Даже тьма будто имела влажность.
Глен пошёл вперёд.
Шаги не давали нормального эха.
Иногда звук ботинка возвращался сразу.
Иногда через несколько секунд.
Один раз стук пришёл откуда-то сверху, и Глен остановился, пытаясь понять, кто мог идти над ним, если никакого потолка там не было.
Ничего.
Только низкий гул.
Не звук даже.
Скорее давление.
Очень далеко.
И одновременно где-то под ногами.
Первая волна прошла через камень.
Глен почувствовал её в ступнях.
Потом в коленях.
Потом в зубах.
Гул исчез.
Глен посмотрел вперёд.
И понял, что проход изменился.
Минуту назад дорога уходила между двумя громадными стенами вправо.
Теперь она находилась прямо перед ним.
Стены не двигались.
Он был уверен.
И всё же их расположение стало другим.
Глен медленно обернулся.
Дороги, по которой он пришёл, не было.
За спиной поднималась каменная плоскость.
Он подошёл к ней.
Протянул руку.
Поверхность оказалась ледяной.
На ней имелись углубления.
Не буквы.
Не рисунки.
Повторяющиеся формы, слишком крупные для письма и слишком правильные для естественных трещин.
Некоторые линии входили одна под другую таким образом, что глаз не мог понять, какая находится сверху.
Глен провёл пальцами.
Камень был гладким.
Борозды глубокими.
На мгновение ему показалось, что рисунок продолжается внутри стены, будто изображение вырезано не на поверхности, а проходит сквозь весь массив.
Он отдёрнул руку.
Гул пришёл снова.
Город изменился.
Теперь справа открывалось пространство такой ширины, что его можно было принять за площадь.
Или за высохшее дно огромного бассейна.
По противоположной стороне поднимались три вертикальные громады.
Сначала Глен решил, что это башни.
Потом — что скалы.
Но скалы не должны соединяться ровными перемычками на такой высоте.
Расстояние невозможно было определить.
Они могли находиться в сотне метров.
Или в нескольких километрах.
Вокруг не существовало ничего человеческого размера, с чем можно было бы сравнить масштаб.
Глен пошёл к ним.
После нескольких шагов одна из громад вдруг оказалась почти рядом.
Он остановился.
Протянул руку.
До камня оставалось не больше метра.
Моргнул.
Теперь между ним и сооружением снова лежала громадная площадь.
Глен почувствовал страх.
Не тот простой животный страх, который возникает перед штормом или аварией.
Другой.
Страх человека, который впервые понимает, что привычные правила пространства могут быть не обязательными.
Он повернулся.
За спиной появились ступени.
Громадные.
Каждая выше человеческого колена.
Они уходили вверх, но верхний край почему-то находился ниже основания.
Глен несколько секунд пытался понять, что именно видит.
Не смог.
Отвёл взгляд.
Где-то впереди появилось движение.
Маленькие светлые фигуры.
Сначала он решил, что это рыба.
Мысль показалась нормальной, хотя он стоял на камне и никакой воды вокруг не видел.
Потом фигуры стали людьми.
Детьми.
Они стояли рядом.
Держались за руки.
Глен остановился.
Один ребёнок.
Второй.
Третий.
Четвёртый.
Последняя фигура находилась немного в стороне.
Глен сразу знал, кто это.
Ещё до того, как увидел лицо.
Дочь.
Она стояла босиком на мокром камне.
На ней была одежда, которой Глен не мог вспомнить из реальной жизни, и одновременно казалось, что он видел её в этом сотни раз.
Она медленно повернула голову.
Те же волосы.
То же лицо.
Глаза закрыты.
Глен двинулся к ней.
Расстояние не сократилось.
Он пошёл быстрее.
Потом почти побежал.
Дети оставались там же.
В нескольких десятках метров.
Или в нескольких километрах.
Определить было невозможно.
Только теперь Глен заметил, насколько огромен город вокруг них.
Ближайшая каменная ступень была выше ребёнка.
Стена за детьми поднималась настолько далеко, что терялась во мраке.
В её основании находился чёрный проём.
Он был слишком широк для двери.
Слишком правильный для пещеры.
Изнутри не выходил свет.
Только гул.
Дочь подняла голову.
Её глаза оставались закрытыми.
Глен попытался крикнуть её имя.
Голос не появился.
Он попробовал ещё раз.
Ничего.
Девочка открыла рот.
И город ответил вместо неё.
Низкая вибрация прошла через мокрый камень, через ноги Глена, живот, грудь и зубы.
На мгновение все громадные поверхности вокруг сместились относительно друг друга.
Там, где секунду назад была стена, открылась бездонная улица.
Там, где находился проход, поднялась вертикальная плоскость.
Ступени оказались потолком.
Площадь стала стеной.
Дети теперь стояли по другую сторону невозможного расстояния.
Глен шагнул к ним.
Камень под ногой вдруг оказался не полом.
Стеной.
Он начал падать.
Не вниз.
В сторону.
Потом вверх.
Потом направление перестало иметь значение.
Три громадные тёмные формы поднялись вокруг него.
Где-то далеко дочь по-прежнему стояла с закрытыми глазами.
Глен падал к ней и одновременно удалялся.
Гул усиливался.
Последнее, что он увидел, — огромное каменное пространство, которое по всем человеческим законам должно было быть улицей, но в следующий момент оказалось вертикальным провалом.
Глен проснулся.
Сел настолько резко, что плечом ударился о стену.
Комната.
Кровать.
Шторы.
Дом.
Он тяжело дышал.
Лицо было мокрым.
Глен провёл рукой по лбу.
Пот.
Часы показывали три сорок семь.
Он встал.
Пошёл на кухню.
Налил воду.
Выпил.
Поставил стакан.
И услышал гул.
Замер.
Низкий.
Ровный.
Знакомый.
Через несколько секунд щёлкнуло реле.
Гул исчез.
Холодильник.
Глен смотрел на него.
Потом тихо выругался.
— Замечательно.
Он вернулся в спальню.
Заснул только под утро.
---
Телефон разбудил его в семь двадцать.
Глен несколько секунд искал аппарат рукой по кровати.
— Да.
— Капитан Глен?
Мужской голос.
— Да.
— По поводу вашего сотрудника. Операция завершена.
Глен сел.
Первый вопрос вышел сам.
— Руку сохранили?
На другом конце возникла пауза.
Не длинная.
Но достаточная.
— Нет. К сожалению, кисть спасти не удалось.
Глен ничего не сказал.
— Повреждение было слишком тяжёлым. Кровоснабжение восстановить не удалось. Врачи сделали всё возможное.
Глен смотрел на собственную руку.
На жёсткие пальцы.
Старые шрамы.
Костяшки.
Ещё вчера у того матроса была такая же рабочая рука.
Ею он тянул канаты.
