Любить вопреки 2

— Да ладно тебе, Лёш. Соня просто интересный человек. Но уверена, если бы ты узнал её получше, то изменил бы своё мнение.

«Да куда уж лучше и ближе, чем они сейчас знакомы», — подтвердила я себе мысленно. Я сидела на корточках, перебирала медуницу, а в голове всё кипело. Он говорит о ней так, будто она ему никто. Будто они просто соседи по квартире. Какая же это ложь.

— Саш, — Лёша вдруг сменил тему, и в голосе появились деловые нотки. — Скажи, пожалуйста, а помнишь, я просил тебя помочь мне сделать кое-какие документы?

— Документы? — я напрягла память. — Тяжело вспомнить. Напомни мне, какие.

— Ну, там связанные с работой. Помнишь, я тебе говорил.

— А, точно, — вспомнила я.

Лёша недавно устроился на новую работу. Что-то связанное с логистикой. И он просил меня помочь ему с документами — я работала в школе, но немного разбиралась в юридических формулировках. Тогда я согласилась, не думая.

Сейчас я подумала иначе.

Маленькую пакость, но я ему всё-таки сделаю, — удовлетворённо кивнула я самой себе.

Не то чтобы я собиралась ему навредить по-крупному. Просто… не буду помогать. Скажу, что не разобралась, что времени не хватило, что бабка загрузила работой. Пусть сам мучается.

— Ладно, Саш, — сказал Лёша, даже не дождавшись моего ответа. — Я побежал. У меня много работы. Надеюсь, скоро мы с тобой встретимся.

— Да, конечно, — ответила я.

Он повесил трубку.

Я посидела с телефоном в руке, глядя на погасший экран.

«Вот козлина, а? Ты посмотри. У меня столько дней нет дома, а он лишь «как дела» да спросил, да и то про Соню. А всё остальное — лишь чтобы документы ему помочь. Вот же… и как я раньше этого не замечала?»

Я выдохнула, убрала телефон в карман и с новой силой принялась за грядки. Сорвала несколько сорняков, подрыхлила землю вокруг молодых кустиков. Злость придавала энергии.

За этой работой меня и застала Клавдия Петровна. Она вышла на крыльцо с кружкой в руках, прищурилась на солнце.

— Чего так оживилась? — спросила она. — Звонок, что ли, хороший был?

— Очень хороший, — ответила я, не поднимая головы. — Лёша звонил.

— А-а, этот, — бабка скривилась. — И чего хотел?

— Как всегда.

— А про тебя спросил?

Я подняла голову.

— А что про меня? Он спросил «как ты», я ответила «нормально». Ему этого хватило.

— И ты всё равно ему помогать собралась?

— Нет, — я отряхнула руки. — Сказала, что помогу. Но не буду. Пусть сам разбирается.

Клавдия Петровна одобрительно хмыкнула.

— Умнеет девка на глазах.

— Не умнеет, — поправила я. — Просто злится.

— Злость — тоже ум, если её в нужное русло направить, — бабка села на крыльцо, поставила кружку рядом. — Только ты смотри, не увлекайся. Злость, она как огонь — и согреть может, и спалить всё к чёртовой матери.

Я кивнула, возвращаясь к работе.

Мы молчали какое-то время. Бабка пила чай, я полола грядки. Птицы пели, солнце поднималось всё выше, и день казался бесконечным.

— Клавдия Петровна, — сказала я, не оборачиваясь.

— М?

— А вы верите, что человек может измениться?

— Запросто, — ответила она. — Только не в лучшую сторону. В лучшую — редко, с болью. А в худшую — запросто. Достаточно одного предательства, чтобы из доброго человека сделать злого. Или одного удара судьбы.

— Я стала злой? — спросила я.

— Нет, — бабка помолчала. — Ты стала свободной. Это разные вещи.

Я сорвала очередной сорняк, отбросила его в сторону.

— А Влад? Он изменился? Или он всегда такой?

Бабка не ответила сразу. Я подумала, что она не услышала, но потом она сказала:

— Влад — это отдельная песня. Он такой, какой есть. И меняться не собирается. Вопрос в том, готов ли ты принять его таким.

— А вы его хорошо прям знаете.

— Я его давно знаю, — бабка поднялась, взяла кружку. — И теперь до конца дней своих буду расхлёбывать последствия.

Она ушла в дом, оставив меня с новой порцией вопросов.

«Принять его таким», — думала я. — «Каким? Холодным? Загадочным? Который знает что-то обо мне, чего не знаю я сама?»

Я не знала ответа. Но почему-то внутри, глубоко, уже не было страха.

Я встала, размяла спину и посмотрела на лес. Там, за соснами, стоял его дом. И он, наверное, сидел сейчас в саду или в кабинете, листал бумаги, смотрел в окно.

«Скоро, — сказала я себе. — Скоро я узнаю всё. А пока — работать».

Я взяла корзину, перешла на следующую грядку. Медуница почти закончилась, на очереди была какая-то другая трава, название которой я даже не пыталась запомнить. Клавдия Петровна объясняла — я слушала вполуха. Главное — делать.

Телефон в кармане молчал. Лёша больше не звонил. Соня — тем более.

Я вдруг поймала себя на мысли, что мне всё равно. Пусть не звонят. Пусть забыли. Я здесь, среди трав и грядок, под тёплым солнцем, чувствовала себя… свободной.

Не от них. От себя прежней. От той, которая боялась остаться одна.

Теперь я знала: одной не страшно. Страшно — с теми, кто делает вид, что ты им нужна.

Я выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Клавдия Петровна! — крикнула я в сторону дома.

Окно открылось, бабка высунулась.

— Чего?

— Я закончила с медуницей. Что дальше?

— Заходи, отвар пей. А потом за крапиву возьмёмся.

— За крапиву? — я удивилась. — Зачем вам крапива?

— Лекарство. И не спорь. Наденешь перчатки — не обожжёшься.

Я вздохнула. Крапива так крапива. Я вошла в дом, выпила горьковатый отвар и снова вышла на улицу.

. *****

Крапива больно жалила даже через ткань, но бабка сказала, что так и надо — «для остроты ощущений». Я уже привыкла, что её объяснения часто звучат как приговор.

Клавдия Петровна стояла рядом, присматривала за моей работой, иногда покрикивала: «Не так много!», «Корень не трожь!», «Это не крапива, это лопух, дура!». Я вздыхала, поправляла ошибки и думала о том, что за месяц такого труда я стану если не знахарем, то хотя бы уверенным пользователем грядок.

Со стороны леса послышался шум — хруст веток, бодрое насвистывание. Я подняла голову и увидела знакомую фигуру, выныривающую из сосен.

Ник.

========== Часть 11 ==========

— Добрый день, Клавдия Петровна, — раздалось от калитки.

Я подняла голову. У калитки, облокотившись на неё с ленивой грацией кота, стоял Ник. Сегодня он был в ярко-синей футболке с принтом «Kiss me, baby», джинсах и кедах — настоящий гость из города. Волосы кудрявые, как всегда, растрёпаны, на лице — широченная улыбка, от которой трудно было не улыбнуться в ответ, даже когда не хочется.

— И тебе не хворать, — проворчала Клавдия Петровна, не поднимая головы от грядки. — Чего пожаловал?

— Ох, Клавдия Петровна, вы, как всегда, зрите в корень, — Ник театрально прижал руку к сердцу. — Да вот, пришёл пригласить Сашу провести послезавтра вместе. Дружеский день.

— Это теперь так называется — «дружеский день»? — саркастично спросила бабка, выпрямилась и упёрла руки в пояс. — А раньше что было? Свидания, ухаживания? А теперь — дружеский день. Молодёжь.

Ник ничуть не смутился. Он открыл калитку, прошёл во двор и остановился на почтительном расстоянии от Клавдии Петровны — видимо, помнил о ее характере.

— Клавдия Петровна, ну вы как скажете?! — он развёл руками. — Я к Александре чувствую исключительно братско-сестринскую любовь. Честное комсомольское.

— Комсомольское? — бабка прищурилась. — А ты, окаянный, в комсомоле-то когда состоял? При царе Горохе?

— Ну, может, не при царе, но в душе я пионер, — Ник хохотнул. — А если серьёзно: Саша последнее время постоянно грустная ходит. Мне очень хочется её немного поддержать. Неужели вы будете против?

Я слушала их перепалку, и на душе становилось легче. Бабка хоть и делала вид, что недовольна, на самом деле относилась к Нику с той особенной терпимостью, которую обычно проявляют к назойливым, но безобидным котам. К Владу она была строже, холоднее, а Ника ворчливо принимала — возможно, потому что он никогда не пытался казаться тем, кем не был.

— Я-то, может, и не буду против, — сказала Клавдия Петровна, сверля Ника взглядом. — Но одно понять даже я не могу: тебе-то чего надо? Ты же как змея — только с выгодой что-либо делаешь.

Ник картинно схватился за сердце.

— Ох, Клавдия Петровна, не любил бы я вас так сильно, точно бы обиделся на ваши слова. Но любовь выше любых обид, даже таких колких, как ваши.

— Любовь, — фыркнула бабка. — А сам с Владом этим якшаешься. Ну, что с тобой, то с тобой.

— А что мне с ним делать? — Ник развёл руками. — Он платит, я работаю. Работа у меня такая — нравится-не нравится, терпи, моя красавица. Это, между прочим, классика жанра.

Клавдия Петровна покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Так вы посмотрите на эту бедную девушку, — Ник вдруг резко повернулся ко мне и указал рукой в мою сторону, как фокусник на ассистентку. — Видите? Эти поникшие плечи, этот несчастный взгляд, эта апатия во всём облике. Ей сто процентов нужно развеяться. Устроить выход в свет. Культурную программу. Мороженое, парк, может, кино.

— А ты, значит, решил ей помочь развеяться? — с вызовом спросила бабка. — За просто так, да? Абсолютно бескорыстно?

Ник вздохнул с видом человека, который готов на любые жертвы.

— Ну вы же сами видите. Кроме меня просто-напросто некому. Все бессильны в этой тяжкой битве за улыбку Александры. Кто ещё? Влад? Он будет молчать и сверлить её взглядом. Это не расслабляет, проверено. Степан? Он вежливый, но молчаливый. А девушкам нужно, знаете, — он сделал загадочное лицо, — общение. С подтекстом. С юмором. С клоунадой.

— С клоунадой, говоришь? — Клавдия Петровна поджала губы, и я заметила, как уголок её рта всё-таки дрогнул в улыбке. — Ну да, ты у нас главный клоун в этом цирке.

— Обижаете, — Ник приложил руку к груди. — Я не клоун, я мастер анимации. Это, между прочим, образование.

Я не выдержала и тихо рассмеялась. Они оба повернулись ко мне.

— О, смотрите, улыбнулась! — Ник указал на меня пальцем, как на чудесное явление. — А говорили — не помогает. Я же говорил: юмор лечит.

— Ничего она не лечит, — буркнула бабка, но без прежней резкости. — Просто ты, как таран, пробиваешь любую броню.

— Это талант, — скромно сказал Ник. — Так что вы скажете, Клавдия Петровна? Отпустите Александру послезавтра на культурно-развлекательное мероприятие? Гарантирую безопасность — доставлю в целости и сохранности, не напою, не обижу. Даже цветы подарю, если надо.

— Цветы не надо, — отрезала бабка. — Ты мне её живой верни и без лишних приключений. И чтобы не позже десяти вечера.

— Есть не позже десяти! — Ник вытянулся в струнку и отдал шутливый салют. — Приложу все усилия, чтобы Саша отдохнула и расслабилась. И ни одного намёка на… ну, вы понимаете.

— Я-то понимаю, — Клавдия Петровна скрестила руки на груди. — А ты сам-то понимаешь?

— Я всё понимаю, — Ник вдруг стал серьёзным на секунду. — Саша сейчас не в том состоянии, чтобы… Короче, я буду паинькой. Обещаю.

Повисла небольшая пауза. Я смотрела на них, и на душе было странно — тепло и немного грустно. Эти двое спорили обо мне так, будто я была маленькой девочкой, а не взрослой девушкой. Но в этом была своя забота, пусть и ворчливая, пусть и через силу.

— Ну а ты что молчишь? — бабка повернулась ко мне. — Сама-то хочешь?

Я подумала. Выход в свет. Мороженое, парк, город, где нет этого леса, этих воспоминаний, Влада… Хотя Влад, кажется, был везде.

— Хочу, — сказала я и даже удивилась своему голосу — он звучал твёрдо. — Пожалуй, я согласна.

— Ура! — Ник вскинул руки вверх и чуть не подпрыгнул.

— Поменьше радуйся, — проворчала бабка. — Ещё не вечер. Смотри мне, если она вернётся грустнее, чем уехала — не сносить тебе головы.

— Да что вы во мне сомневаетесь? — Ник подмигнул. — Я, между прочим, мастер поднимать настроение. У меня даже диплом есть. Правда, по экономике, но это неважно.

Я улыбнулась. Мы договорились, что Ник заедет за мной послезавтра в десять утра, и он ушёл, насвистывая что-то весёлое и размахивая рукой на прощание.

— Ох, чует моё сердце, — сказала Клавдия Петровна, глядя ему вслед, — вляпаешься ты с ним во что-нибудь.

— Вы же сами разрешили, — напомнила я.

— Разрешила, — вздохнула бабка. — Потому что тебе и правда надо развеяться. Только смотри: если он начнёт предлагать алкоголь — отказывайся. И от коктейлей тоже. И от тёмных переулков.

— Клавдия Петровна, — я засмеялась, — вы сейчас как мама-наседка.

— А кто ещё будет наседкой? — она махнула рукой и пошла в дом. — Ладно, давай, доделывай грядки. Позже отвар новый заварю.

— Какой?

— Для успокоения. Вижу же, что тебе не по себе.

Я не стала спорить. Взяла тяпку и вернулась к работе, но в голове уже крутилось: послезавтра. Город. Люди. Мороженое.

*****

Я стою в незнакомой комнате. Вернее, не в комнате — в зале. Огромном, с высокими потолками, где вместо ламп горят факелы, а пол выложен тёмным камнем. Пахнет воском, старым деревом и чем-то ещё — чем-то неуловимо знакомым, от чего внутри разливается тепло.

На мне не моя одежда. Лёгкое длинное платье из тонкой, почти прозрачной ткани, белого цвета. Волосы распущены, касаются плеч. Я босиком стою на холодном каменном полу и смотрю на высокую кровать под балдахином. Тяжёлый бархат, тёмное дерево, горы подушек.

— Ты вернулась, — раздаётся за спиной.

Я оборачиваюсь.

Влад стоит в проёме двери. На нём только светлая льняная рубашка, расстёгнутая почти до пояса, и тёмные штаны. Волосы влажные, растрёпанные — будто он только что из душа, или из леса, или из другого времени. Длинные, светлые, почти белые, и одна прядь заплетена в тонкую косу, уходящую за ухо.

Он смотрит на меня так, будто ждал вечность. И не просто ждал — знал, что я приду.

— Где мы? — спрашиваю я, и голос звучит глухо, будто издалека.

— Там, где мы всегда встречаемся, — отвечает он и шагает ко мне.

Шаг, второй, третий. Он не касается. Просто подходит — очень близко, почти вплотную. Я чувствую жар его тела, даже сквозь тонкую ткань своей одежды. Слышу его дыхание — ровное, спокойное, но я знаю, что оно может сбиться. Вижу, как бьётся жилка на его шее — быстрее, чем обычно.

— Во сне, — говорит он. — Мы всегда встречаемся во сне, Александра. Ты просто не помнишь.

Я хочу спросить, что значит «всегда», но он не даёт. Его пальцы скользят по моей щеке — медленно, почти благоговейно. Кончики пальцев проходят по скуле, по краю губы, по подбородку. Спускаются к шее, замирают на ключице, где бьётся пульс.

Его прикосновения — лёгкие, почти невесомые, но они оставляют за собой горячие следы. Моя кожа под его пальцами становится чувствительной, каждый миллиметр оживает.

— Ты такая же, — шепчет он. — Та же кожа. Тот же запах. Тот же взгляд.

— Влад…

Он наклоняется. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с оттенком мяты и чего-то горьковатого, лесного. Я закрываю глаза и вздыхаю. Он целует меня. Нежно, почти осторожно, будто боится спугнуть. Его губы мягкие, чуть суховатые, и они двигаются в такт моим.

Я кладу ладонь ему на грудь — прямо на открытую кожу, где рубашка расстёгнута. Под пальцами — мышцы, твёрдые и горячие, и сердце, бьющееся сильнее, чем я ожидала.

Он углубляет поцелуй, и я открываю рот, впуская его. Его язык встречается с моим, и это уже не нежность — это голод. Долгий, многовековой, выдержанный, как дорогое вино. Его руки сжимают мою талию, притягивая меня вплотную.

Я ощущаю его тело всем своим. Твёрдое, горячее, живое. И отвечаю. Сама не понимаю как — откуда во мне это знание его губ, его рук, его дыхания? Но мои пальцы сами запутываются в его волосах, и они мягкие, шёлковые, прохладные, как ручей в летний день.

Мы целуемся долго. Я теряю счёт времени. Может, минуту. Может, вечность.

Он отрывается от моих губ, но не отходит. Переводит дыхание на мою шею — и я чувствую, как его губы касаются кожи у самого уха. Потом опускаются ниже, по шее, к ключице, к плечу.

— Разреши? — шепчет он, касаясь пальцами лямки моего платья.

— Да, — выдыхаю я.

Лямка соскальзывает с плеча. Ткань падает, открывая грудь. Я не стесняюсь — во сне стыд отключается, остаётся только желание.

Он опускает голову и целует мою грудь. Медленно, не торопясь. Его язык рисует круги, зубы легонько прикусывают — достаточно, чтобы я вскрикнула, но не больно.

Мои пальцы сжимают его волосы сильнее. Он поднимает голову и смотрит на меня — его глаза потемнели, в них горит что-то древнее, почти дикое.

Он подхватывает меня под бёдра и поднимает, как пушинку. Я обвиваю его ногами, чувствуя, как его руки держат меня крепко, но не грубо. Он несёт меня к кровати, не отрываясь от моих губ.

Бархат прохладный под спиной. Подушки мягкие, поддаются под весом. Он опускает меня, и я лежу перед ним — в полумраке факелов, с распущенными волосами и полуоткрытым ртом.

Он нависает сверху. Заслоняет собой свет. И я вижу только его — его лицо, его глаза, его руки, которые тянутся к моему лицу.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Я чувствую себя красивой. Желанной. Не такой, какой была с Лёшей, когда он смотрел в телефон, а не на меня.

— Твоя очередь, — говорю я, дотрагиваясь до его рубашки.

Он позволяет. Я расстёгиваю оставшиеся пуговицы — медленно, нарочно замедляя, чтобы продлить мгновение. Стягиваю ткань с его плеч.

Его тело — как у скульптуры. Широкие плечи, узкие бёдра, каменный пресс, который я видела и раньше, но теперь могу трогать. Я провожу ладонями по его груди, по животу, по жёстким мышцам. Он замирает, едва дышит.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он.

— Хорошо, — отвечаю я.

Я дотягиваюсь до его штанов. Расстёгиваю одну пуговицу, молнию. Он помогает — стаскивает их, оставаясь полностью обнажённым.

Я смотрю на него. Всё. До кончиков пальцев. Он совершенен. Не по-человечески. Может, поэтому он кажется реальнее, чем наяву.

Он ложится на меня, не входя. Просто прижимается всем телом — кожа к коже, тепло к теплу. Его вес приятный, не давящий.

— Я ждал этого так долго, — говорит он мне в шею. — Тысячи лет.

— Перестань говорить загадками, — шепчу я в ответ. — Просто будь со мной.

Он поднимает голову. Смотрит в глаза.

— Я всегда с тобой. Даже когда ты не видишь.

Он целует меня снова — глубоко, медленно, и одновременно его рука скользит между моих ног. Я вздрагиваю от прикосновения. Он знает, где тронуть, как погладить — будто изучал моё тело столетиями.

Я стону, выгибаюсь, вцепляясь в его плечи.

— да…

Он входит в меня. Легко, плавно, как будто мы делали это тысячи раз. И, наверное, делали. В других жизнях. В других телах.

Я чувствую его — всего, до кончиков пальцев, до каждой клеточки. Как он заполняет меня, как двигается — медленно, глубоко, как будто ему тоже важно растянуть это мгновение.

Его дыхание смешивается с моим. Его руки сжимают мои бёдра, приподнимая их, чтобы войти глубже. Я вскрикиваю — от неожиданности, от удовольствия.

Его губы находят мою шею, снова целуют, и я чувствую, как он ускоряется. Всё внутри меня сжимается, натягивается, готовясь взорваться.

— Ты навсегда моя, — шепчет он.

******

Я просыпаюсь от того, что не могу дышать. Сердце колотится где-то в горле, простыни сбиты в комок, тело горит — не от болезни, от другого.

Я сажусь на диване, обхватываю колени руками. За окном ещё темно. Часы показывают половину четвёртого утра.

Опускаю взгляд на рубашку, в которой спала.

— Я сошла с ума, — произношу я в темноту.

========== Часть 12 ==========

Вечер опустился на деревню неожиданно быстро — словно кто-то за шкирку стянул солнце за горизонт и накрыл небо синим одеялом. Мы с Клавдией Петровной управились с грядками, когда сумерки уже сгустились, и я была рада, что рабочий день закончился. Спина ныла, руки гудели, а в голове шумело так, будто там поселился целый улей.

— Пей, — бабка сунула мне кружку с отваром, даже не спросив, хочу ли я. — И спать. Завтра рано вставать.

Я послушно выпила горькую, пахнущую мятой и чем-то ещё неуловимым жидкость. Клавдия Петровна забрала кружку, кивнула сама себе и ушла в свою комнату. Я осталась одна.

Голова гудела. Не приступ — просто усталость, смешанная с переживаниями последних дней. Слишком много всего свалилось: предательство Лёши и Сони, странный Влад, мое предложение, этот сон, от которого до сих пор горело тело, а ещё и Ник со своим «дружеским днём». Мозг отказывался переваривать информацию.

Я легла на диван, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. В доме было темно и тихо — только сверчок за окном вёл свой бесконечный монотонный разговор.

Телефон.

Я вспомнила о нём только сейчас — новенький, дорогой, лежащий в рюкзаке. Влад сказал, что купил самый надёжный. Я достала его, включила, и экран осветил лицо холодным белым светом.

И тут до меня дошло.

Это был не просто телефон. Это была очень дорогая модель. Я плохо разбиралась в гаджетах, но даже моих скромных познаний хватало, чтобы понять: такая штука стоит как моя месячная зарплата. А то и две.

— Чёрт, — прошептала я в темноту.

Я не просила его дарить мне такое. Не хотела быть обязанной. Но с другой стороны… если я стану его женой — а судя по нашему разговору, он настроен серьёзно, — то какая разница? Общие деньги, общие вещи, общая жизнь. Мы там, типа, «один кошелёк на двоих».

Мысль о том, чтобы быть чьей-то женой, всё ещё казалась абсурдной. Я знала Влада всего ничего. Я тряхнула головой, сейчас не до того.

Экран засветился снова — пришли сообщения. Много сообщений.

Я открыла чат с Соней.

«Саша, ты где?»

«Саша, ответь, пожалуйста»

«Я волнуюсь»

«Ты в порядке?»

«Саш, ну пожалуйста, ну ответь»

«Может, у тебя телефон разрядился?»

«Я уже Лёшу спрашивала, он тоже не знает»

«Саша, я тут без тебя с ума схожу»

«Кощей по тебе скучает»

«Мы все по тебе скучаем»

Последнее сообщение пришло сегодня утром: «Саша, надеюсь, у тебя всё хорошо. Я молюсь за тебя. Ну, не в смысле молюсь, а просто думаю. Короче, ты там держись».

Я читала и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Тёплые, солёные, совершенно бесполезные.

Соня была моим человеком. Самый близкий, самый родной, самый понимающий. Мы знали друг друга много лет. Она была на всех моих днях рождениях, на всех похоронах, на всех приступах, когда я задыхалась и врачи разводили руками. Она держала меня за руку в больнице. Она приносила мне апельсины, когда меня тошнило от таблеток. Она была той, кто всегда знал, что я чувствую, даже когда я сама не могла объяснить.

И она же — та, кто украла моего парня.

Или не украла? Может, Лёша сам пришёл? Может, между ними что-то вспыхнуло, пока я болела? Может, это просто случилось — непредсказуемая, жестокая штука под названием любовь?

Я всхлипнула, уткнувшись лицом в подушку.

«Зачем они скрывают? Боятся причинить мне боль? Заботятся? Или просто не хотят брать на себя вину?»

— Боже, какие бредни я несу, — прошептала я в темноту. — Боятся они, как же.

Я засмеялась — нервно, надрывно, и тут же испугалась, что разбужу Клавдию Петровну. Прикусила губу, сдерживая новый всхлип.

В доме было тихо. Только за окном кто-то стрекотал — то ли кузнечик, то ли сверчок, то ли сама ночь решила посмеяться надо мной.

Я перевернулась на другой бок, прижала колени к животу и набрала ответ Соне:

«Всё нормально. Утопила телефон, теперь пишу с чужого. Восстановить пока не могу. Буду пропадать. И задержусь тут, дольше чем думала. Ты там держись. Целую».

Я не стала говорить, что у меня новый телефон — дорогой, подаренный таинственным блондином, которому я предложила стать его женой в обмен на месть. Слишком сложно объяснять. Соня ответила через минуту:

«Саша!!! Живая!!! Я так рада!»

«Конечно-конечно, здоровья тебе, главное!»

«Поправляйся, мы тебя ждём!»

Я прочитала, усмехнулась и выключила экран.

— Лицемерка, — сказала я пустой комнате.

Телефон отлетел в сторону — я отбросила его, как надоевшую вещь. Он мягко звякнул о деревянный пол и затих.

Закрыла глаза.

Внутри бушевала буря. Я сжимала одеяло так сильно, что побелели костяшки. Мне хотелось кричать, рвать, бить — но нельзя. Клавдия Петровна спит, а я не хочу, чтобы она видела меня такой. Разбитой. Сломанной.

Истерика накатывала волнами — то затихала, то снова поднималась, и я задыхалась в этой темноте, одна, без Сони, без Лёши, без всего мира, который рассыпался на куски.

— Но я смогу, — сказала я себе сквозь зубы. — Я выдержу. Я отомщу.

Мысль о мести грела, как грелка в холодную ночь. Влад даст мне силу. Влад поможет наказать их. Я буду делать всё, что он захочет — буду послушной, удобной, идеальной женой, — только пусть они почувствуют ту же боль, что чувствую я. Пусть сжимают одеяло по ночам, пусть кусают губы, чтобы не закричать, пусть ненавидят себя за то, что сделали.