Зло знает тебя наизусть

По коридору разносятся шаги вахтёра, проверяющего помещение. Валентин Витальевич идёт вроде бы ровно, но внимательный слух с лёгкостью улавливает заминку в его шагах — одну ногу он ставит на землю на секунды позже другой. Он не хромает. Скорее, чуть заметно заваливается на левый бок при ходьбе, а правое плечо всегда идёт немного ниже. Последствия травмы, о которой сам вахтёр отзывается: «Спасибо, что вообще могу ходить». Где-то в коридоре хлопает дверь, потом разносится щелчок выключателя, погружая коридор в полутьму. Через какое-то время неровные шаги становятся громче, дверь в отдел логистики приоткрывается. Охранник окидывает взглядом оставшихся двоих сотрудников, после уходя, прикрыв за собой дверь.

— Если не успеваешь закончить, — окликает Север, наблюдая, как Артемий продолжает корпеть над таблицей, — Есть ещё завтрашнее утро.

Север выключает свой компьютер, погружая офис в ещё более оглушительную тишину. Он аккуратно, с привычной педантичностью протирает стёкла очков, избавляясь от малейших следов пыли. Накидывает на плечи тяжёлое шерстяное пальто, на котором ещё держится запах мороза, принесённого с улицы. Повязывает кашне, поправляя узел, и уже делает первый шаг к выходу, собираясь оставить этот серый бетонный лабиринт до утра, как за спиной разносится настойчивый голос Артемия:

— Север Николаевич, я проанализировал массив данных, — Северу приходится развернуться к мальчишке, чтобы скептично оценить того взглядом. — Проблема не в людях. Проблема в том, что текущий алгоритм списания материалов провоцирует ошибки в сорока процентах случаев. Я нашёл критические точки, где система даёт сбой, и устранил их в реестре. Вот график, который показывает, как снизить потери.

Север замирает. Он ожидал увидеть список предателей компании, ожидал услышать невнятные оправдания, что не справляется с поставленной задачей.

Но вместо этого перед ним на мониторе открыты сухие, безупречно структурированные выводы, которые не просто латают дыры в отчётности, а приносят отделу реальную, осязаемую прибыль. Артемий не подставил никого из сотрудников, он не выдал грязное бельё отдела на растерзание, но при этом выполнил задачу даже лучше, чем требовалось: он трансформировал хаос в инструмент для повышения эффективности.

Он медленно переводит взгляд с экрана на стажёра. Его глаза на секунду сужаются, превращаясь в узкие холодные щели. В груди нарастает странное, почти неприятное чувство: он понимает, что этот Щенок только что обвёл его вокруг пальца. Артемий не предал стаю, сохранив верность своим принципам, но при этом он безупречно, до последнего знака, служит интересам системы, которой руководит сам Север.

Мужчина чувствует, как внутри него что-то сдвигается. Это не гнев — это холодное, отрезвляющее удивление. Он привык считать Артемия податливой глиной, а оказалось, что Щенок умеет кусаться, причём делает это так грациозно, что Кречетов даже не успел почувствовать боли от укуса.

— Это всё? — голос Севера звучит глухо.

— Всё, — кивает Артемий. — Я оптимизировал таблицу, чтобы система больше не допускала таких «ошибок».

Наставник молчит. В наступившей тишине отчётливо слышно, как натужно гудит вытяжка, словно пытаясь выкачать из комнаты весь кислород. Он понимает: сейчас он зажат в тиски собственных же правил. Уволить Артемия? Невозможно. Тот только что не просто спас его перед аудитом — он выложил на стол готовое, блестящее решение, превратив потенциальную катастрофу в триумф эффективности. Стоило признать, что у Вересова получилось произвести впечатление.

— Неплохо, — он даже не смотрит в сторону Артемия. — Для стажёра, — добавляет он более едко.

И медленно выходит из офиса, чувствуя, как внутри него кипит почти осязаемое раздражение. Север явно недооценил парня. Артемий не просто хороший, он умеет быть безупречным, при этом не предавая ничего, что ему дорого. Это сбивает с толку, это нарушает картину мира, где каждый человек преследует свои корыстные цели.

На улице он делает рваный вдох, хватая обжигающе морозный воздух, отчаянно надеясь, что внешний холод заморозит обратно то, что начало оживать. Эта часть души, которую он когда-то приказал ампутировать без анестезии, чтобы не чувствовать лишнего, вновь подаёт голос, напоминая о себе. Как старая рана, которую он считал давно затянувшейся под слоями льда. Теперь же рубец от раны снова зудит, требуя права на существование, и это открытие пугает его больше, чем любой провал на работе.

— Мерзость, — сквозь плотно сжатые зубы прошипел он, заводя автомобиль.

Интерлюдия 2

Хрупкие руки толкнули его в грудь, отстраняя от себя. Редкий луч солнца, выглянувший из-за тяжёлых туч, выхватил на безымянном пальце кольцо, преломляясь светом через грани инкрустированного камня.

— Не трогай меня! Не смей! — голос её надломлен, она срывалась то на плач, то на шёпот. — Ты худшее, что со мной случалось, видеть тебя больше не хочу.

Этот разговор должен был произойти не здесь и не при таких обстоятельствах, но он происходил. На парковке «Графита», на повышенных тонах. И Мышке отчего-то было страшно не от самой ситуации, а от того, что она впервые видела Севера настолько растерянным.

— Почему ты мне не сказал раньше? Почему я узнаю это от посторонних людей? — из карих глаз без остановки скатывались горячие слёзы, которые женщина убирала ребром ладони, продолжая свою горькую тираду: — Ты меня предал. Ты хоть понимаешь это, Север? Ты самый жестокий, самый…

— Прошу, давай поговорим дома, — Кречетов вновь потянулся к ней, в тщетной попытке приобнять.

Лена понимала, что ей стоило бы уйти и не подслушивать чужую ссору, но всё её тело замерло от страха. Ни сдвинуться с места, ни закрыть уши, чтобы не слышать с какой горечью в голосе Север пытался сгладить конфликт, но безрезультатно.

— Я не хочу с тобой говорить, всё уже сказано. Ты просто жалкий предатель.

Первой мыслью Мышки было, что всё дело в измене, отсюда и такая неподдельная обида на пару с гневом. Но почему-то Лене не хотелось верить в эту теорию, ведь она никогда не замечала за Севером тягу смотреть на других женщин. Даже её вот игнорировал и относился к ней с отточенным профессионализмом.

Светловолосая женщина ушла, а Север на следующий день не вышел на работу, впервые на памяти Лены, попросив отгул.

ГЛАВА 6 ПРЕЗЕНТАЦИЯ

По понедельникам проводятся тренинги или корпоративные линейки. Все сотрудники «Графита» поднимаются на четвёртый этаж и пытаются уместиться в совещательном зале. Прекрасная и обаятельная часть коллектива занимает сидячие места, остальные же стоят вдоль стены, словно ожидают расстрела.

Игорь Семёнович спускается на такие мероприятия редко. Если дела компании идут хорошо, то он даже не показывается, отсиживаясь в своём кабинете. Если всё в корне наоборот или кто-то из сотрудников успевает выделиться не с хорошей стороны, тогда Игорь Семёнович смотрит на работников долго. Очень долго. Директор не любит разглагольствовать, не любит устраивать публичную порку, предпочитая один на один решать конфликтные ситуации. Но когда норма не выполняется, а настроение стремительно падает, как и коэффициенты успешных продаж, тогда-то на помощь и приходит этот выработанный годами взгляд недовольного начальника. Бывалых такой взгляд уже не трогает. Флегматиков тем более. Но тех, кто более открыт и раним, такой взгляд поражает быстро, и они исправляются.

Сегодня Танкист решает не навещать их, выделив сорок минут на мотивационный тренинг, на который приглашает специально обученного человека. Артемий не очень смыслит в этом, но с некоторой толикой скептицизма относится к тому, что на нечто подобное нужно отучиться. Женщина-коуч рисует на маркерной доске древо успеха компании, где корни — ценности компании, ветви — отделы, а листья — личный вклад каждого сотрудника. После она тратит ещё двадцать минут на презентацию с темой «Как повысить собственную эффективность и перестать откладывать дела». Кто-то из присутствующих записывает главные тезисы в свои блокноты, кто-то просто внимательно слушает, задаёт уточняющие вопросы, а кто-то откровенно пытается дремать. Даже стоя.

Во время тренинга тренинга Артемий чувствует себя странно. Возможно, всё дело в гипнотическом обаянии женщины, которая с пугающей искренностью, почти с религиозным экстазом, рассуждает об «успешном успехе». В её исполнении жизнь кажется прямой, как взлётная полоса, а любые препятствия лишь досадной пылью под подошвой. Вересов почти поддаётся этому обаянию, почти чувствует, как расправляются плечи, пока случайно не переводит взгляд на Севера Николаевича. Тот неподвижно застывает в тени у стены, скрестив руки на груди. Его холодный взгляд прикован к коучу. Кажется, он даже не слушает, а в уме уже методично высчитывает, за сколько минут превратит все эти розовые убеждения в холодную пепельную пыль.

После окончания Серый, не теряя ни секунды, помогает коучу отключить проектор, одновременно пуская в ход весь свой арсенал ленивого обаяния, чтобы приударить за женщиной. Совещательный зал медленно выдыхает, возвращаясь в привычную, затхлую тишину. Сотрудники, всё еще подпитываемые напускным энтузиазмом, вяло бредут к своим местам; самые уставшие всё же сворачивают в сторону курилки, в это убежище, где за клубами дыма и чашками пережжённого кофе прячется человек, а не система.

Артемий торопливо ускоряет шаг, чувствуя непривычный зуд в пальцах. Ему не терпится немедленно применить эти «высокие материи» к своим таблицам и накладным. Он наблюдает, как коллеги толпятся у лифта, который уже забит под завязку: кто-то с трудом протискивается внутрь, стараясь не помять пиджак, кому-то откровенно лень преодолеть один пролёт пешком. Артемий же привычно разворачивается и направляется к лестнице. Подошвы туфель гулко отбивают ритм по бетонным ступеням, эхо отбивается от стен, и в этот самый момент, тихо, но отчётливо, прорезая гул его собственного пульса, за спиной раздаётся голос наставника.

— Вересов, к завтрашнему дню надо сделать презентацию по отгрузкам за последний месяц. На твоём компьютере должны были остаться работы предыдущих стажёров, так что примеры у тебя есть. Занимайся.

Север произносит это на ходу, даже не оборачиваясь. Его голос звучит отстраненно и ровно, словно он отдаёт команду не человеку, а какой-то офисной технике. Он проходит мимо, не проверяя, дошло ли распоряжение до сознания Артемия.

Парень провожает его взглядом, наблюдая, как широкие плечи Севера Николаевича скрываются за поворотом коридора. Воздух вокруг кажется наэлектризованным, тяжёлым от недосказанности. Тёма тяжело вздыхает, зачем-то поправляет рукав рубашки и продолжает спускаться на третий этаж.

В голове внезапно всплывает обрывок детской песенки: «собака бывает кусачей…». Тёма усмехается одним уголком губ, чувствуя, как этот образ — щенок на поводке — въедается в кожу. Песенка всплывает так некстати, нарушая рабочий ритм, и так же бесследно тает в гулком пространстве лестничной клетки, оставляя после себя лишь терпкое послевкусие осознания: он действительно привязан к этому месту и к этому человеку гораздо сильнее, чем ему хотелось бы признать.

Сев за свой стол, Артемий первым делом погружается в цифровое кладбище чужих усилий. Экран монитора подсвечивает его лицо холодным, мертвенным синим светом, пока он продирается сквозь дебри папок с безликими именами: «Новая папка», «Отчёты», «Сводки», «Ноябрь_копия_2».

Наконец, в самом низу списка, среди системного мусора, находится папка «Презентации». А рядом ещё одна, безымянная, словно затерянная в цифровом хаосе. Артемий кликает. Внутри десятки фотографий. Молодая девушка, чья широкая, живая улыбка кажется здесь, в этом стерильном кабинете, почти инородной. Вот она смеётся у кулера, вот — в комнате отдыха, вот — склонилась над бумагами. Снимки разложены по датам, и по ним можно проследить, как менялось время в этих стенах: от ярких, сочных кадров до чего-то более тусклого.

Их больше десятка, и на каждом из них всё та же открытость. Но когда Артемий открывает последний, самый свежий файл, рука его замирает. Что-то в её лице надломилось. То ли свет падает иначе, создавая вокруг глаз нездоровые, глубокие тени, то ли сама улыбка стала механической, натянутой, словно маска, которая вот-вот треснет. Потухший взгляд смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в ту самую серую декабрьскую мглу за окном. Артемий чувствует, как по спине пробегает неприятный холодок: кажется, он только что нашёл ответ на вопрос, почему место стажёра освободилось.

В той же папке хранится незаконченный коллаж, небрежно собранный из вырезанных по контуру фотографий сотрудников отдела логистики. Здесь они не строгие профессионалы, а живые, уязвимые люди. Чиж, застигнутый врасплох с кружкой. Соня, на лице которого два ярких стикера с нарисованными открытыми глазами. Лена, красящая ногти прямо перед монитором.

В центре этого странного, почти сюрреалистичного панно — та самая девушка с фотографий. Она словно прима среди декораций, но от её присутствия в коллаже веет чем-то болезненным. И всё же больше всего Артемия приковывает внимание одна деталь: рядом с центром композиции, в самом выгодном для обзора месте, зияет пустота. Аккуратно вырезанное, пустое пространство, словно ожидающее кого-то, чьё лицо здесь должно было быть, но так и не появилось.

— Север Николаевич, это фотографии стажёра до меня? — спрашивает Артемий, развернув монитор к наставнику, чтобы тот разглядел лицо незнакомой девушки.

Север снимает с переносицы очки, обнажая лицо, которое Артемий до этого момента видел только через призму строгих линз. Без очков его лицо кажется почти беззащитным, лишённым той привычной офисной брони, которая делает его старше и жёстче. Парадоксально, но сейчас, когда Север прищуривается, протирая стёкла, он выглядит куда моложе, почти как человек, сбросивший с плеч тяжёлое бремя лет. После долгой, напряжённой паузы очки возвращаются на законное место, и Север соизволяет взглянуть на монитор, где открыт тот самый коллаж.

— Да, — Взгляд Севера привычно равнодушен, в нём ни тени узнавания или сожаления, — Уволилась спустя две недели.

Артемий быстрым, почти судорожным движением сворачивает все окна, и папка с фотографиями исчезает с экрана, словно её и не было. Пальцы зависают над клавишей Delete, готовые отправить всё это в корзину — в небытие, как и положено ненужным файлам. Но что-то внутри, какая-то глухая интуиция, не даёт поставить точку. Он решает оставить всё как есть. Пусть история предыдущих стажёров останется здесь, в цифровых дебрях «Графита». Быть может, это и есть его единственная страховка — знать, что было до него, и осознавать, чем всё может закончиться.

Сбоку доносится шуршание, нарушающее давящую тишину офиса. Артемий поворачивает голову и видит Чижа: тот, комично выгибаясь, пытается незаметно забросить на край стола скомканную бумажку. Вся его поза кричит об одном: «Не дай мистеру Одиозности это увидеть!».

Артемий невольно улыбается, на мгновение возвращаясь в прошлое, где такие записочки были единственным способом выжить на скучных уроках. Он разворачивает листок, сложенный вчетверо. Почерк у Чижа мелкий, убористый, торопливый, словно автор боялся, что слова испарятся прежде, чем он их допишет.

«Алёна, классная была девчонка, жаль не выдержала кое-кого».

От прочитанного по телу проходит неприятная дрожь. Тёма сминает бумажку в кулак, чувствуя, как шершавая поверхность листа впивается в кожу. Перед глазами на секунду всплывает лицо этой самой Алёны, чьи лучезарная улыбка превратилась в вымученную гримасу. Артемий снова разворачивает листок и начинает рвать бумагу на мелкие, неровные кусочки.

Он бросает их в урну под столом. Мелкий «снег» из слов оседает на дно, перемешиваясь с другим офисным мусором. Артемий возвращается к монитору, но теперь тишина в кабинете кажется ему куда более тяжёлой и опасной, чем раньше. Он знает, что «кое-кто» — это не просто фигура речи, это человек, который сейчас, возможно, стоит за его спиной или наблюдает через стёкла очков, ожидая, когда и его улыбка начнёт угасать.

— Вересов, прекрати этот детский сад. Ты отвлекаешь Чижова от работы, — звучит стальной голос руководителя, отчего даже вечно отлынивающий Чиж выпрямляется и делает сосредоточенный вид. Надолго ли?

Артемий чувствует укол несправедливости. От работы его отвлекает Чиж, никак не наоборот. Но наставник явно имеет своё видение на ситуацию, и спорить с ним у Тёмы нет никакого желания. Тёма вновь находит папку с презентациями. Он открывает каждый файл по очереди, детально изучая. Стиль строгий: сине-серые тона, цифры, графики, короткие выводы. Никаких картинок, никаких анимаций. Словно презентации делают не для того, чтобы убедить, а чтобы отчитаться и забыть.

После мотивационных лозунгов коуча внутри горит неисчерпаемый энтузиазм. Тёма собирает данные, сводит таблицы, выстраивает графики, подбирает цвета, которые обычно используются в «Графите». Цифры приходится собирать из разных источников — часть в общих таблицах, часть приходится запрашивать у Светы. Та скидывает файл без лишних вопросов, только бросает: «Ты там не перерабатывай, Щенок». Артемий улыбается и обещает, что не будет. И перерабатывает. Даже наставник уходит в назначенное время. Чиж, уходя, качает головой, но ничего не говорит.

Презентация готова. Пятнадцать слайдов: титульный, график отгрузок за месяц, сравнительная таблица, динамика по неделям, прогноз на следующий квартал. Артемий проверяет каждую цифру дважды, прогоняет проверку орфографии, сохраняет файл. Потом откидывается на спинку стула и выдыхает. В груди горит ровное, спокойное тепло выполненной работы. Он делает всё, что просили.

За окном давно темнеет. В коридоре гуляет эхо от шагов запоздалого вахтёра. Артемий собирает вещи, надевает куртку и, уже стоя у двери, ещё раз смотрит на монитор. Презентация на месте, готовая к утреннему отчёту.

Он выключает монитор, не подозревая, что завтрашнее утро начнётся с холодного: «Вересов, ты чем слушал? Я же ясно сказал — презентацию делать не нужно».

ГЛАВА 7 КОЛЬЦО

Артемий просыпается раньше будильника. Солнце ещё не успело тронуть края штор, и в комнате стоит та самая утренняя тишина, в которой мысли кажутся громче обычного. Вот и сейчас он лежит в постели и по фрагментам вспоминает сон, который скорее походит на кошмар, преследуемый его со дня трагедии.

Из груди вырывается вымученный вздох. Он старается уснуть вновь, но перед закрытыми веками настойчиво вырисовывается не привычная темнота, а очертания балкона, сизое небо над головой и панический страх взглянуть вниз, сковывающий все движения.

Уснуть так и не выходит, поэтому сдавшись, Артемий идёт на кухню. Чай остывает в кружке, бутерброд остаётся почти нетронутым — еда кажется чем-то лишним, чужеродным.

В ванной он долго стоит под контрастными струями, позволяя холодной воде смыть остатки тревожного сна. А потом зачем-то пробует уложить волосы. Смотрит на своё отражение, не узнаёт, хмурится и тут же небрежно ломает укладку пальцами, возвращая привычный, слегка небрежный вид.

Он гладит рубашку, выводит стрелки на брюках с какой-то избыточной, почти болезненной тщательностью. Время вокруг течёт странно: оно то растягивается в густой кисель, то обрывается, заставляя его вздрагивать от осознания, что он может опоздать. В этой утренней суете нет радости, лишь смутное предчувствие чего-то важного, что должно случиться сегодня в «Графите».

Раз у него остаётся время, Артемий решает пройтись по утреннему Санкт-Петербургу. Но стоит ему выйти из парадной, как город обрушивается сверху всей своей тяжестью. Здесь та же атмосфера, что и в офисе — отчуждённость, прошитая холодом, и полное безразличие к тем, кто проходит мимо.

Бесконечные каменные коридоры, дворы-колодцы, где небо — узкая серая полоса, доступная, только если сильно задрать голову. Фасады смотрят на него пустыми глазницами окон, и в этом взгляде нет ничего, кроме усталости. В его родном городе было иначе: там дома отступали друг от друга, оставляя пространство для света, для случайного взгляда, для воздуха, который можно было вдохнуть полной грудью. Там улицы были шире, небо — ближе, а люди — понятнее.

Здесь каждый переулок кажется капканом, а каждое здание нависает над ним, словно молчаливый надзиратель.

Артемий привык искать свет даже в потёмках, привык не позволять обстоятельствам себя сломить. Он разглядывает Неву, уже затянутую тонкой, хрупкой коркой льда, смотрит на редких прохожих, на розовые и охристые фасады, выхваченные из полумрака скупым утренним солнцем. Он видит красоту этого города, но внутри глухая тишина. Никакого отклика.

В этом городе он лишь деталь, не попавшая в паз. И если бы не «Графит», он бы никогда не оказался в этом ледяном плену.

Артемий толкает тяжёлую дверь проходной. Валентин Витальевич едва заметно кивает, не отрываясь от кроссворда.

Стрелки часов едва доползают до девяти. Отдел уже успел проснуться: кто-то допивает вторую кружку кофе, кто-то докуривает на пожарной лестнице, кто-то уже погружён в бесконечные списки задач. Пространство наполнено монотонным гулом — стрекот принтера, сухой стук печатей, нестройный ритм клавиш. Особенно выделяется системный блок Сони: он гудит тяжело, натужно, словно жалуется на жизнь.

Максим, впрочем, не выдерживает звукового сопровождения первым. Он подходит к столу Севера Николаевича, негромко просит отлучиться до АХО. Руководитель соглашается не сразу, делает паузу, подбирая ответ, а потом кивает, отпуская его ровно на десять минут.

Артемий запускает компьютер, и тот вливается в общий гул техники. Важных задач на сегодня нет, поэтому Тёма лениво водит мышкой по монитору, имитируя бурную деятельность. Рядом Чиж приглушённо спорит с кем-то по телефону, прикрывая трубку ладонью; Мышка монотонно печатает письмо, сопровождая каждый абзац хрустом сладкой соломки. Но в этом шуме есть странный провал — абсолютное внимание Севера Николаевича, застывшего у окна. Артемий чувствует этот взгляд затылком, хотя наставник даже не оборачивается.

Тёма начинает разглядывать его спину. Плечи — ровные, осанка — пугающе прямая. Север одет с той аккуратностью, которая граничит с одержимостью: тёмно-серая жилетка без единой складки, рукава рубашки закатаны ровно до локтя, обнажая подкачанные мышцы рук. Ничего лишнего, никакой небрежности.

Декабрьский луч прорезает офис, на секунду выхватывая блик на пальце Севера. Тонкая полоска металла, обручальное кольцо. Артемий видит его впервые, и эта деталь вдруг кажется ключом к какому-то тайному замку.

«Что же ты за человек?»

Артемий переводит взгляд на затылок Севера. Короткий, почти армейский переход стрижки. Возможно, это привычка жены ухаживать за ним, выглаживать складки, следить за порядком. Или, наоборот, это въевшаяся в кожу муштра, которую невозможно изжить даже спустя годы. Тёма пытается собрать пазл, в котором не хватает половины деталей. Изначально кажется, что Кречетов просто классический тяжёлый человек. Но Тёма знает: за этой тяжестью почти всегда скрывается что-то, что человек пытается задавить внутри себя. Именно это Артемий так старается нащупать, чтобы позже ковырнуть посильнее.

Север перелистывает страницу. И вдруг, не меняя позы, бросает в тишину:

— Вересов, займи себя чем-нибудь полезным.

Артемий дёргается, как от удара током, и торопливо отводит взгляд. В груди клокочет досада на себя, на эту дурацкую подчинённость. Он наугад тычет курсором в первый попавшийся файл, делая вид, что вчитывается в текст.

Краем глаза Тёма видит, как руководитель плавно отходит от окна. Каждое движение Севера выверено, в нём нет лишней суеты. Артемий мысленно добавляет очко в теорию о том, что все эти странные повадки — армейская выдержка.

Север кладёт бумаги на стол, и те опускаются с сухим стуком о столешницу. Тянется к кружке с давно остывшим кофе, но едва ли это беспокоит самого мужчину.

— Раз у тебя нет важных задач, — Север опускается в кресло, привычным жестом поправляя оправу очков, — поднимись в отдел продаж и маркетинга. Отдай им эти документы.

Он кивает на стопку бумаг, оставшуюся на столе после того, как он читал их у окна.

Артемий поднимается с места с почти детским энтузиазмом. Наконец-то работа, которая требует движения, а не пустого созерцания монитора. Он подхватывает документы со стола — бумага оказывается тяжёлой, плотной, пахнущей чернилами от принтера.

Отдел продаж располагается на четвёртом этаже, и уже на подходе к нему Артемий слышит шум. Не гул переговоров или стук клавиатур, а живой, почти дерзкий гомон, который здесь, в стерильном «Графите», кажется нарушением всех мыслимых протоколов. Явно нерабочий, наполненный приступами смеха, звоном передвигаемой мебели и гулким эхом шагов. Теперь становится ясно, откуда периодически доносится этот раздражающий скрип — кто-то явно решил устроить в офисе перепланировку в разгар буднего дня.