Живые переходы

* * *

В июне у нас случилось первое пополнение своими силами, и это было не приобретение, а приплод.

Копуны дали третий помёт.

Мунлики — второй за год, чего не бывало ни разу за все то время, пока я был в этом мире.

А шестилапы, которых мы полтора года держали порознь из-за того майского случая, вдруг оказались не тем, чем мы думали.

Ирма пришла ко мне с этим сама и пришла испуганная.

— Господин барон, я, наверно, ошибаюсь.

— Говорите, Ирма.

— У третьего шестилапа брюхо, — доложила она. — Я вчера чистила и заметила.

Илария осмотрела в тот же день и осматривала долго.

— Тобиас, она стельная.

— Илария, они полтора года порознь.

— Значит, не полтора, — не приняла она.

Мы подняли журнал и нашли.

В прошлом августе, при перестройке дворов, их держали вместе двое суток — просто потому, что клетки были заняты, а руки заняты тоже, и Пим тогда записал это одной строкой и приписал: «временно, двое суток».

Двое суток.

— Господин Тобиас, это я виноват.

— Пим, ты записал.

— Так я же не подумал, — не принял он.

— И я не подумал, — отозвался я. — Пим, я эту строку читал и подписал. Виноваты оба, и хватит об этом.

* * *

Родила она в июле, и родила двоих, и оба выжили.

И вот тогда мы впервые за шесть лет столкнулись с задачей, которой у нас не было никогда.

У нас появился вид, который размножается в неволе.

До того всё, что у нас было, либо не размножалось вовсе, либо размножалось так редко, что мы этого не планировали.

А тут стало ясно, что через три года шестилапов будет не трое, а пятнадцать.

— Илария, нам нужен ответ, что мы будем с ними делать.

— Тобиас, вам нужен не ответ, а правило, — не приняла она. — Ответ у вас будет на каждого свой.

— И какое правило?

— А вот его придумывайте, — отозвалась Илария. — Тобиас, я вам его придумать не могу. Я врач, я лечу то, что принесли.

* * *

Правило я придумывал месяц и придумал в итоге такое.

Всё, что родилось в Урочище, остаётся в Урочище до тех пор, пока не появится место, где ему будет лучше.

Не «пока не появится покупатель». Не «пока не потребует служба».

Пока не появится место, где лучше.

Кто решает, лучше ли, — держатель, и решает он письменно, с обоснованием, и обоснование это подшивается в племенную книгу.

Мавра, услышав, высказалась.

— Мальчик мой, а кто тебя проверит?

— Никто меня не проверит.

— Ну вот, — не приняла она. — Правило, которое ты сам себе пишешь и сам исполняешь, — это не правило, а обещание.

— И что предлагаешь?

— Пиши, кому ты это обещал, — распорядилась она.

Я дописал в конце строку.

«Обещано при Мавре, Гуше, Пиме, Илмете, Иларии, Гретхен, Ирме и Гасте. Восемь человек. Если держатель нарушит, всякий из восьми вправе об этом сказать вслух, и держатель обязан выслушать».

* * *

Двадцать вторая тем временем перестала есть.

Не сразу — сперва стала есть меньше, потом через день, а к концу апреля перестала совсем.

Илария осмотрела её трижды и трижды не нашла ничего.

Мавра ходила к ней дважды в день и говорила при ней час, и это перестало помогать в начале мая.

Илмет вёл книгу и приносил мне страницы.

— Господин, она третий день не встаёт.

— Илмет, ты записал?

— Записал, — доложил он. — Господин, я вам ещё вот что скажу. Я четвёртую графу читал за полгода.

— И что ты там нашёл?

— Я в декабре записал: «мне кажется, она ждёт», — уточнил Илмет. — И потом четыре месяца это повторял.

Он положил лист.

— Господин, а если она перестала ждать?

* * *

Мы просидели над этим весь вечер и перебрали всё, что могли.

Ждать она могла кого угодно.

Того, кто её привёз, — и тогда это тянется полтора года и надежды нет.

Свою родню — и тогда мы ничего сделать не можем.

Того, кто под камнем, — и тогда мы не знаем как.

Или просто конца, потому что зверь в клетке иногда перестаёт есть и без всякой причины, и это, к сожалению, бывает.

— Ксаверий, ты можешь к ней открыться ещё раз?

Могу.

— И что услышишь?

То же, что и в прошлые два, — отозвался он. — Реннел, я тебе честно: я к ней открывался в марте, не сказав. Направление на месте, и оно то же самое.

— Ксаверий, ты открывался без нас.

Открывался, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — И ты меня сейчас будешь ругать за то же, за что тебя ругала тен Овеск, и я это выслушаю, потому что заслужил.

* * *

Решение приняла Мавра, и приняла она его в кухне, за столом, при всех, и приняла она его одной фразой.

— Несите её в подвал.

В кухне стало тихо.

— Мавра, я её в подвал носил в октябре, — напомнил я. — И Илария со мной два дня не разговаривала.

— И правильно не разговаривала, — не приняла она. — Ты её тогда носил смотреть, что будет. А сейчас она не ест.

Илария подняла голову.

— Мавра, я против.

— Знаю, что против, девочка.

— Я против, потому что мы не знаем, что там, — уточнила Илария. — И потому, что она не может сказать «не хочу».

Мавра вытерла руки.

— А ты у неё спроси, — распорядилась она.

* * *

Спрашивали мы её рисунками, как в прошлый раз, и рисовал опять Пим.

Он нарисовал два листа.

На первом — сарай, клетка, она внутри.

На втором — подвал, плита, клетка рядом с плитой.

Мы поднесли оба к пруту и держали, и держали долго, потому что она не встала.

Она лежала и смотрела.

Минут через десять Илмет предложил положить листы на пол клетки, и мы положили, и отошли на пять шагов.

Она подползла.

Не встала — подползла, и это было первое её движение за три дня.

И легла на второй лист.

* * *

Несли её вчетвером, на носилках, и несли медленно, потому что клетка с ней весила больше пяти пудов.

Поставили в трёх шагах от плиты, как в октябре.

И в этот раз она не встала.

Она лежала на дне, у самого прута с той стороны, что ближе к камню, и лежала неподвижно, и я, честно говоря, решил, что мы её уже потеряли.

Мы простояли полчаса.

Потом Гуш, стоявший ближе всех, сказал одно слово.

— Она дышит, господин.

— Гуш, она и раньше дышала.

— По-другому дышит, — не принял он.

* * *

Она задышала глубже и ровнее, и это увидели все четверо.

Мы простояли внизу два часа.

К концу второго она подняла голову.

К концу третьего села.

А в пятом часу утра, когда я уже отправил всех спать и остался внизу один с фонарём, она подошла к пруту, просунула лапу и сделала то самое движение, которым тянут.

Один раз.

Потом ещё раз.

Потом опустила лапу и посмотрела на меня, и я в первый раз за полтора года понял, что она от меня чего-то хочет, и что я не понимаю чего.

* * *

Первые сутки в подвале дежурили по двое, и первую ночь взял я с Илмётом.

Сидели на принесённых чурбаках, при одном фонаре, и молчали часа полтора.

Потом он заговорил.

— Господин, а можно я вам скажу про отца?

— Говори, чего уж там.

— Он в позапрошлом году писал, что у них в кочевье родился хромой, — доложил Илмет. — И что его не бросили.

— И что тут особенного?

— А у них бросали, — уточнил он. — Господин, у них триста лет бросали, потому что степь и кочевать надо. А теперь перестали.

Он подобрал щепку.

— Отец пишет: с тех пор как барон приехал.

Я молчал.

— Господин, я не в похвалу, — добавил Илмет. — Я к тому, что вы там были сорок дней, а про вас уже говорят и помнят третий год.

* * *

Клетку мы оставили в подвале.

Не насовсем — пока не начнёт есть, и я поставил себе срок в две недели, и за две недели она съела трижды.

Илария осматривала её каждый день и на девятый день сказала вещь, из-за которой мы поменяли всё.

— Тобиас, она поправляется.

— Илария, она ест раз в четыре дня.

— И до этого не ела вовсе, — не приняла она. — Тобиас, я не про еду. Я про то, что у неё шерсть перестала лезть и глаза стали чистые.

Она закрыла книжечку.

— И вот теперь я вам скажу то, за что сама себя не похвалю. Я была неправа в октябре.

— Илария, не надо.

— Я была неправа, — повторила она. — Тобиас, я вам тогда сказала, что вы поступили с ней как с прибором. А вы поступили с ней как с больной, которую положили ближе к тому, что ей нужно.

* * *

Про то, что творилось в доме эти две недели, надо сказать, потому что зверь зверем, а жили мы всемером в одном доме и все всё видели.

Мавра со мной не разговаривала четыре дня.

Не сердито — она просто отвечала по делу и не начинала сама, и это было хуже всякого выговора.

На пятый я не выдержал.

— Мавра, ты долго ещё будешь молчать?

— Пока не перестанешь дурить, — не приняла она.

— Мавра, я не дурю. Я думаю.

— Ты считаешь, — отрезала она. — Мальчик мой, я тебя шесть лет знаю. Когда ты думаешь, ты ходишь. А когда считаешь, ты сидишь и смотришь в одну точку.

Она поставила передо мной миску.

— Ешь. И вот что я тебе скажу, а ты не перебивай.

— Слушаю тебя, Мавра.

— Я за Йоргена тридцать четыре года держалась и ничего не сказала, — доложила Мавра. — Ни когда он уходил, ни когда стоял под окном. Тридцать четыре года, мальчик мой.

Она села напротив.

— И я не хочу смотреть, как ты то же самое делаешь. У меня на это второй жизни нет.

* * *

С Иларией мы эти две недели работали как обычно.

Она приезжала, принимала, осматривала зверя, докладывала на утреннем докладе и уезжала.

И ни разу не вернулась к тому разговору.

А на десятый день привезла с собой ящик.

— Тобиас, это вам.

— А что в нём?

— Инструмент, — доложила она. — Я в Кальцах у Реттиха выкупила его старый набор. Он больше не работает, руки не держат.

Я открыл ящик.

Двадцать с чем-то предметов, все стёртые, все в хорошем состоянии, и все по руке — не для коровы, а для мелкого зверя.

— Илария, это же его сорок лет.

— Сорок три, — уточнила она. — Тобиас, он мне их не продал. Он мне их отдал, а деньги я ему всё равно оставила и не сказала.

Она закрыла ящик.

— И вот теперь я вам скажу, зачем привезла.

— Слушаю вас.

— Затем, что вы третий год просите меня научить вас работать руками, — уточнила Илария тен Овеск. — И затем, что учить вас на моём инструменте я не могу, а на своём вы теперь можете.

* * *

Через месяц Бернат разгородил подвал.

Отгородил дальний угол, поставил решётку от пола до свода, сделал дверь и настелил пол, потому что земляной в подвале был холодный.

Работал он одиннадцать дней и на десятый спросил у меня то, чего я от него не ждал.

— Барон, а окно делать?

— Бернат, это же подвал.

— Так и я про то, — не принял он. — Барон, там света нет вовсе. Я могу продушину пробить, наверх, будет столб света часа на три в день.

— И сколько это стоит?

— Дня три работы, — доложил он. — Барон, я не про деньги спрашиваю. Я спрашиваю, надо ли ей.

Я не знал.

И, не зная, сделал то, что делал уже дважды: велел Пиму нарисовать.

Она легла на лист с продушиной.

* * *

Свет в подвале появился в июне.

Столб от полудня до третьего часа, шириной в две ладони, и падал он в трёх шагах от её решётки.

Она в этот столб не заходила.

Она садилась у самой его границы и сидела, пока он не уходил, и Илмет записал это в первую же неделю и записал дословно так:

«Садится вплотную к свету и в него не входит. Наблюдаю восемь дней, ни разу не вошла».

А в четвёртой графе, той самой, где он писал своё мнение, стояло:

«Мне кажется, ей нельзя. Не боится, а нельзя».

* * *

Тропа в тот год открылась поздно, в конце марта, и Кайрак пришёл с ходкой в апреле.

Я показал ему двадцать вторую.

Не из нужды — я к тому времени показывал её всем, кто мог что-нибудь сказать, и за полтора года не сказал ничего никто.

Кайрак смотрел на неё четверть часа.

Потом отступил на шаг и произнёс несколько слов, и Кеша перевёл их не сразу.

Реннел, я перевожу дословно, а толковать не берусь.

— Переводи как есть.

Он говорит: у нас про таких рассказывают,— доложил Ксаверий Аргентум Третий. — И говорит, что рассказывают не про зверей.

— Ксаверий, спроси, что именно рассказывают.

Кайрак ответил длинно, минуты три.

И Кеша слушал его весь этот срок и не переводил ни слова, а когда тот закончил, повернул ко мне башку.

Реннел, он говорит, что они приходят считать.

* * *

Мы просидели с Кайраком до темноты, и это был самый трудный перевод за шесть лет, потому что переводить приходилось не слова.

Рассказывали у них вот что.

Раз в несколько поколений — сколько именно, никто не считал — в кочевье появляется гость.

Не человек и не зверь.

Он ничего не просит и ничего не берёт. Он живёт при кочевье какое-то время, смотрит и уходит.

И после его ухода в кочевье считают.

— Ксаверий, что считают?

Всё, — перевёл дракон. — Людей, скот, телеги, шатры. Он говорит: после такого гостя старшие садятся и считают всё, что есть, и записывают.

— Ксаверий, у них не записывают.

У них не записывают,— согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, он сказал «запоминают наизусть». Я перевёл «записывают», потому что у нас нет второго слова.

Я подался вперёд.

— Ксаверий, спроси: зачем считают?

Кайрак ответил коротко.

Чтобы знать, сколько было, — доложил дракон. —Реннел, он говорит: чтобы знать, сколько было до него, и сколько стало после.

* * *

Я сидел и очень медленно понимал, что мне рассказали.

— Ксаверий, спроси: после него кого-то недосчитывались?

Кайрак ответил не сразу.

Он думал секунд двадцать, и Кеша, переводя, впервые за шесть лет добавил своё.

Он говорит: никогда,— доложил Ксаверий Аргентум Третий. — И, Реннел, он при этом посмотрел в сторону, и я тебе это говорю потому, что у них это значит то же, что и у нас.

— Ксаверий, спроси прямо.

Дракон спросил.

Кайрак ответил, и ответил длинно, и на середине встал.

Он говорит: не недосчитывались,— перевёл Кеша. — Он говорит: пересчитывались.

— Ксаверий, я не понимаю.

И я не понимаю, — ответил он. — Реннел, я перевожу дословно, и дословно это значит «стало больше, чем было».

* * *

Кайрак ушёл на другой день, и уходя, задержался у камня.

Он положил монету, отступил и потом, уже отойдя, вернулся и сказал мне через Кешу одно.

Он говорит: не корми её сам, — доложил дракон.

— Ксаверий, почему?

Кайрак ответил тремя словами и пошёл к камню.

Он говорит: тогда сочтут тебя, — перевёл Ксаверий Аргентум Третий.

Глава 8

«Тогда сочтут тебя» я обдумывал до осени и осенью понял, что обдумывать нечего.

Я её и так не кормил.

Кормила Мавра — с первого дня, по своему же решению, и кормила она её к тому времени двадцать один месяц.

Я это сообразил не сразу, а сообразив, пошёл на кухню и сел, и она по лицу поняла раньше, чем я открыл рот.

— Мальчик мой, ты чего белый?

— Мавра, ты её кормишь двадцать один месяц.

— Кормлю, и что с того.

— А Кайрак сказал: кто кормит, того сочтут.

Она поставила чугунок и вытерла руки.

— Ну и пусть считают, — определила Мавра, а затем покачала головой как ни в чем не бывало вернулась к печи.

Вот только меня этот ответ не устроил и я, кажется, повысил голос, чего за шесть лет не делал.

— Мавра, ты понимаешь, что это значит?

— А ты понимаешь? — не приняла она.

— Честно сказать, не понимаю.

— Вот и я не понимаю, — отозвалась Мавра. — Мальчик мой, тебе дикарь через ящерицу сказал три слова, и ты уже меня хоронишь.

— Мавра, он не дикарь.

— Он не дикарь, — согласилась она. — И слова у него страшные. А я двадцать один месяц ношу миску и за двадцать один месяц ничего со мной не сделалось.

Она села напротив.

— И вот что я тебе скажу, и больше об этом не будем. Мне семьдесят восьмой год.

— Мавра, не надо так.

— Семьдесят восьмой, — повторила она. — Мальчик мой, меня посчитают через два года, через пять или через десять, и без всякого камня. И если меня кто-то там посчитает раньше, так я хоть буду знать, что не зря миску носила.

* * *

Разговор этот кончился ничем, и весь день я потом ходил и злился — не на неё, а на то, что она права и что мне нечего возразить.

Заметил это Пим и заметил по-своему.

Он подошёл вечером и предложил пойти посмотреть копуний помёт, которого я не видел неделю.

Мы стояли у решётки минут двадцать и смотрели, как четверо слепых копунят возятся в подстилке.

— Господин Тобиас, а вы знаете, что у них уже глаза открылись?

— Знаю, ты вчера докладывал.

— А что старший вылезает из гнезда, знаете?

— Знаю, ты и это говорил.

— А что он вылезает и обратно не находит дорогу, знаете? — уточнил Пим.

Я не знал.

— Он третий день вылезает и орёт у входа, — доложил он. — Я его три раза заносил.

— Пим, а почему не докладывал?

— Так я вам сейчас и докладываю, — не принял он. — Господин Тобиас, я про это на утреннем скажу, а сейчас я вас просто увёл от кухни.

Я посмотрел на него.

Ему шёл двадцатый год, он вёл два двора и учил смотрителей службы, и он только что увёл меня от кухни, как уводят животное от места, где ему быть было не нужно.

* * *

Кеша по этому поводу высказался вечером и высказался неожиданно.

Реннел, она права, и права не так, как ты думаешь.

— Ксаверий, она права в том, что ей семьдесят семь.

Она права в том, что вы неверно поняли слово, — не принял он. — Реннел, я переводил и перевёл «сочтут». А кайракское слово значит ещё и «зачтут».

Я поднял голову.

— Ксаверий, ты перевёл неточно?

Я перевёл одним из двух значений,— уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И выбрал то, которое страшнее.

Он помолчал.

Реннел, я это осознал вчера ночью и сутки не решался тебе сказать.

* * *

Разницу мы разбирали час и разобрали через простой пример.

«Сочтут» — значит внесут в счёт, как вносят голову скота: был, есть, стало столько-то.

«Зачтут» — значит примут во внимание, как принимают уплаченное.

И у них, по словам Кеши, это одно слово, и различают его по тому, кто говорит и о чём.

— Ксаверий, а Кайрак что имел в виду?

Не знаю, — признал дракон. — Реннел, я его не спрошу: он ушёл до марта. И, честно говоря, я не уверен, что он сам различает.

Я записал оба значения в свод, рядом, и подчеркнул оба.

А ниже приписал то, что счёл важнее обоих:

«Переводчик выбрал страшное значение, потому что боялся. Переводчик это признал сам, через сутки, без принуждения.

* * *

Осень и зима вышли тяжёлыми, и тяжёлыми не по делу.

Девятого октября умер пеплогрив.

Ему шла пятая зима на настиле, и Илария два года подряд писала в дозировках приписку про его суставы, и я эту приписку два года читал.

Умер он утром, в своём дворе, лёжа, и умер без мучений — Илария осмотрела и сказала, что сердце.

Гуш нашёл его первым.

Он пришёл в кухню, постоял в дверях и сказал четыре слова.

— Господин, слепой не встал.

Мы вышли все.

* * *

Хоронили его в тот же день, за третьим двором, и копали вчетвером четыре часа, потому что яма нужна была на тридцать пудов.

Гуш копал молча и не дал никому себя сменить.

Когда закончили, он постоял над ямой и сказал ещё три слова, и это была вторая его речь за день.

— Двадцать два года.

— Гуш, ты его двадцать два года знал?

— С каменоломни, — доложил он. — Господин, я его первый раз видел, когда мне было двадцать. Его тогда сюда привезли.

Он воткнул лопату.

— Я тут потому и остался, — договорил Гуш.

Я про это шесть лет не знал.

* * *

Записывал я его в племенную книгу вечером и записывал долго, потому что не мог решить, что писать в графе причины.

В итоге написал «старость», и приписал ниже то, что считаю обязательным для этой книги:

«Слеп с восьми лет. При поступлении в Урочище имел клеймо Ловчего. Прожил тут двадцать два года.

Последние пять зим на тёплом настиле, устроенном в шестьсот тридцать девятом. До того зимовал на голом полу.

Умер в своём дворе, лёжа, не мучаясь. Нашёл Гуш».

А Илмет, читавший через плечо, спросил то, до чего я не додумался.

— Господин, а имя?

— Илмет, у него не было имени.

— Как это не было? — не принял он. — Господин, дядя Гуш его двадцать два года звал Слепым.

Я дописал.

* * *

В ноябре умерла одна из двух прозрачноперых.

Без причины и без болезни — просто утром не встала, и вскрытие не дало ничего, как не дало и в первый раз.

Вторая после этого перестала есть на девять дней.

Кормили мы её через рожок вчетвером посменно, и выходила её в итоге Ирма, потому что у неё оказались самые спокойные руки в доме.

Мы ее выходили и Ирма на десятый день пришла ко мне с вопросом.

— Господин барон, а она теперь одна останется?

— Одна останется, Ирма.

— И это уже насовсем?

— Насовсем, — подтвердил я. — Ирма, у нас вторая была единственная в королевстве.

Она подумала.

— Господин барон, а можно я к ней ходить буду? Не по работе.

— Ходи, конечно, разрешаю.

— А это не запрещено?

— Ирма, у нас в наставлении написано не давать имени в первый месяц, — уточнил я. — Про «ходить не по работе» не написано ничего.

Она ходила к ней шесть лет, до самой её смерти.

* * *

Второго переводчика мы искали полгода и нашли способ обойтись без него.

Придумал Илмет, и придумал он это не как решение, а как жалобу.

— Господин, я по-кайракски говорю хуже, чем раньше.

— Илмет, ты четыре года дома не жил.

— Я дома был дважды, — не принял он. — Господин, я про другое. Я слова помню, а как говорят — забываю.

Он подумал.

— И ещё я замечаю, что Ксаверий переводит не как отец говорит.

Я отложил перо.

— Илмет, а в чём разница?

— Ксаверий переводит гладко, — доложил он. — А мы..., - он сделал паузу. - Они так не говорят. Они говорят короче и оставляют пустое.

* * *

Из этой жалобы вышло вот что.

С октября мы стали переводить вдвоём.

Кеша переводил как раньше, а Илмет записывал то, что расслышал сам, — отдельно, своими словами, с пометкой, где не понял.

Сравнивали потом.

За зиму набралось одиннадцать расхождений.

Восемь оказались мелкими: дракон подставлял вежливые обороты, которых в оригинале не было, потому что сто десять лет назад так говорили.

Два — существенными.

И одно оказалось таким, что мы потом полгода пересматривали старые записи.

* * *

Расхождение было в слове «пошлина».

Кеша переводил его этим словом шесть лет, и я шесть лет писал в реестр «пошлина», и служба шесть лет принимала.

Илмет, услышав это слово в ноябре, записал иначе.

«Доля».

— Илмет, это одно и то же.

— Не одно, — не принял он. — Господин, пошлину берут. А долю отдают.

— И что от этого меняется?

— Всё, — уточнил он. — Господин, если это пошлина, то вы её с них берёте, потому что земля ваша. А если доля, то они её отдают, потому что так положено.

Он посмотрел на меня.

— И отдают не вам.

* * *

Мы позвали Кешу, и Кеша признал сразу.

Он прав.

— Ксаверий, ты шесть лет переводил «пошлина».

Шесть лет,— согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, и я тебе сейчас объясню почему, и объяснение мне не делает чести.

— Объясняй, я выслушаю.

Потому что я вёл приходную книгу этого поместья сорок лет, — доложил дракон. — И в этой книге есть статья «пошлина тропная». Она заведена в четыреста восемьдесят втором. Я переводил в ту статью, которая у меня была.

Я сидел и очень медленно понимал, что мы шесть лет вели реестр не того.

— Ксаверий, а кому они отдают?

Вот этого я не знаю, — отозвался он. — И, Реннел, теперь я думаю, что не знал никогда.

* * *

Прежде чем пересматривать шесть лет, я сделал то, чего не делал ни разу: созвал всех и признал ошибку вслух.

Не «мы ошиблись» — «я ошибся», потому что реестр вёл я и подписывал я.

Говорил я минуты три и говорил плохо.

— Я шесть лет писал в реестр слово, которого не понимал. И шесть лет отчитывался по нему в службу.

В кухне помолчали.

— Господин Тобиас, а нас за это накажут? — уточнил Пим.