Живые переходы

— Этого я не знаю.

— А вас самого накажут?

— Меня — возможно, — отозвался я.

Гуш поднял голову.

— Господин, а звери при чём?

— Гуш, звери ни при чём.

— Ну и всё тогда, — определил он и вернулся к своей кружке.

* * *

Гретхен заговорила последней и заговорила про то, чего никто не ждал.

— Господин барон, я могу сверить.

— Что именно сверить?

— Все ваши отчёты в службу за шесть лет, — доложила она. — Господин барон, я их переписываю второй год и знаю, где что лежит.

— Гретхен, это месяц работы.

— Полтора, — уточнила она. — И я вам скажу зачем. Если вы сами найдёте все места, где написано неверно, и сами подадите список, это будет одно.

— А если найдут они?

— Тогда это будет совсем другое, — отозвалась Гретхен Веккель. — Господин барон, я три года ходила за отцом и одиннадцать лет жила при службе. Я знаю, как там читают бумаги.

Она сверяла их два месяца.

Нашла сто девять мест.

* * *

Мы пересмотрели записи за шесть лет и пересматривали их до весны.

Выходило вот что.

Монету кладут на камень.

Не мне в руку, не в ящик, не в кассу — на камень, и кладут её сами, и я к ней не притрагиваюсь, пока она не уйдёт.

Я шесть лет считал это обычаем.

А это была не форма уплаты, а суть: они отдавали не мне, и камень был не кассой, а получателем.

— Илария, вы понимаете, что это значит?

— Прекрасно понимаю, — отозвалась она. — Тобиас, это значит, что вы шесть лет числили в приходе то, чего никогда не получали.

— Илария, я получал. У меня восемьдесят две монеты в ящике.

— У вас в ящике восемьдесят две монеты, которые камень не взял, — не приняла она.

* * *

Вот это меня и подкосило.

Я поднял реестр и посчитал за шесть лет.

Проходов — четыреста с чем-то.

Монет положено — столько же.

Монет в ящике — восемьдесят две.

То есть три четверти монет камень забрал, а четверть оставил, и я эту четверть шесть лет складывал в ящик и сдавал по ней отчёт.

— Ксаверий, а почему он берёт не все монеты?

Не знаю.

— Ксаверий, ты сто десять лет при этом камне.

Сто десять лет я вёл книгу, в которой писал «внесено», и не смотрел, что осталось,— не принял он. — Реннел, монеты со мной не разговаривали. Я их считал.

* * *

Разбирался с этим Пим, и разбирался он три недели, и разобрался.

Он поднял реестр и сверил каждую оставшуюся монету с обстоятельствами прохода.

Вышло так.

Камень не брал монету в двух случаях.

Первый: когда проходящий шёл не в первый раз за один день. Второй человек той же ходки, вернувшийся за забытым, клал монету, и она оставалась.

Второй: когда монету клали за другого.

— Господин Тобиас, вот тут четырнадцать раз, — доложил он, водя пальцем. — Старший кладёт за мальчишку, который с ним. И монета остаётся.

— Пим, а если мальчишка кладёт сам?

— Тогда уходит, — уточнил он. — Господин Тобиас, я по реестру проверил. Одиннадцать раз мальчишки клали сами, и все одиннадцать ушли.

* * *

Я сидел над этим полдня и к вечеру записал в свод вывод, который считаю главным за шестой год.

«Камень берёт монету только у того, кто платит за себя и в первый раз.

За другого — не берёт. Второй раз за день — не берёт.

Вывод: берётся не плата, а первое добровольное действие лица.

Следствие: восемьдесят две монеты в ящике — не доход. Это отказы».

Илария, прочитав, дописала ниже своей рукой:

«И это, между прочим, объясняет, отчего у Тобиаса за шесть лет ни разу не вышло разжечь камень своими деньгами. Он платил за других».

* * *

К февралю в Урочище стало шестьдесят четыре головы и двадцать один вид, и это был предел, за которым Бернат отказался строить.

Он пришёл ко мне сам и пришёл с расчётом.

— Барон, я больше не буду.

— Бернат, что случилось?

— Ничего не случилось, — не принял он. — Барон, я вам за шесть лет поставил двести двадцать столбов, шесть отсеков, приёмный двор, два бурта, акведук и подвальную загородку.

Он положил лист.

— И я вам ещё поставлю, сколько скажете. Только сперва вы мне ответьте на один вопрос.

— Спрашивайте ваш вопрос.

— Сколько их будет? — уточнил Бернат.

Я не знал.

— Барон, вы не знаете, — не принял он мой ответ, которого я не дал. — А я строю. И я строю каждый раз на то, что есть, и каждый раз через год мало.

Он сел.

— Барон, давайте я вам построю не двор. Давайте я вам построю место, где можно ставить дворы.

* * *

Мы разбирали это три вечера и разобрали.

Он предлагал разметить всё поле за третьим двором — двенадцать десятин — под будущие постройки: провести воду, проложить дорожки, вырыть ямы под столбы и поставить столбы, а стены и кровли класть потом, по мере нужды.

— Бернат, это на годы.

— На четыре, — уточнил он. — Барон, я посчитал. Четыре года по три месяца в лето.

— И сколько это стоит?

— Столбы, лес, гвозди и труба, — доложил он. — Сто шестьдесят золотых за четыре года. По сорок в год.

Я посчитал своё.

Сорок в год мы вытягивали, но только при том, что тропа ходит и посетители идут.

— Бернат, а если тропа встанет?

— Тогда бросим на середине, — не принял он. — Барон, я вам честно: я в жизни ничего не строил на четыре года вперёд. Я всё строил на то, что есть сейчас.

Он посмотрел на меня.

— И мне пятьдесят четыре. Я хочу один раз построить вперёд.

* * *

В марте вернулся Кайрак, и я задал ему вопрос, который держал всю зиму.

Через Кешу и через Илмета разом, и это был первый разговор, который мы вели двумя переводчиками.

— Спросите: кому они отдают долю?

Ответ шёл долго.

Кеша перевёл: «камню».

Илмет записал: «тому, кто за камнем».

Сравнили при Кайраке, и Кеша, поняв расхождение, переспросил сам, без моей просьбы.

И перевёл во второй раз иначе.

Реннел, я ошибся, — доложил Ксаверий Аргентум Третий. — Он сказал «тому, кто считает».

* * *

Мы просидели с Кайраком три вечера, и три вечера он отвечал на вопросы, которых ему шесть лет никто не задавал.

Изложу то, что сложилось, и изложу честно: половину мы, вероятно, поняли неправильно.

Доля платится не за проход.

Она платится за то, что тебя внесли в счёт того, кто считает.

Платят раз в жизни — первый раз, когда проходишь. Дальше уже всё равно, потому что ты уже сочтён.

— Ксаверий, спроси: а зачем быть сочтённым?

Кайрак ответил коротко, и оба перевода в этот раз сошлись.

«Чтобы вернуться».

* * *

Я держал перо и не мог его опустить.

— Ксаверий, спроси: вернуться откуда?

Кайрак посмотрел на меня и ответил тремя словами.

Он говорит: оттуда, куда пошёл,— перевёл дракон.

— Ксаверий, это не ответ.

Это ответ, — "кивнул" он. —Реннел, подумай сам. Ты шесть лет пускаешь через камень людей. Все они возвращаются. Все до единого.

— Ксаверий, они торговцы. Они ходят туда и обратно.

Четыреста с лишним проходов,— уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И ни один не сгинул. Реннел, ты сколько знаешь дорог, по которым за шесть лет не пропал никто?

* * *

Я не знал ни одной.

И вот тогда до меня дошло, что мы шесть лет пользовались вещью, устройства которой не понимали, и что нам просто везло.

Точнее — не везло.

Просто все, кто ходил, платили за себя и в первый раз, потому что у них так заведено четыреста лет, и заведено не нами.

— Ксаверий, а те двое, что прошли в позапрошлом году без монеты?

Он молчал долго.

Тегиш,— отозвался он наконец. — Тегиш прошёл без монеты, потому что шёл за помощью и монеты не имел.

— И он всё-таки вернулся.

И вернулся, — согласился дракон. — Реннел, и я тебе сейчас скажу то, о чём думаю третий день. Он вернулся не тем путём, каким шёл. Он вернулся с нами, через камень, при нас пятерых, и ты за него положил монету сам.

Я вспомнил.

Я действительно положил за него, потому что у него не было.

И камень её не взял, — договорил Ксаверий Аргентум Третий.

* * *

Марек Хольт приехал в апреле с квартальной проверкой и уехал через сутки, и них я сделал то, что откладывал полгода.

Я отдал ему список.

Сто девять мест, где реестр неверен, с указанием, чем неверен и почему, и с моей подписью под каждой страницей.

Он читал его час.

Потом закрыл и очень долго молчал.

— Барон, вы понимаете, что вы мне дали?

— Прекрасно понимаю.

— Уверены? — не принял он. — Барон, тут на отстранение. Не за обман — за небрежность, но этого довольно.

— Магистр Хольт, я знаю.

— И всё-таки вы его мне дали.

— И всё же дал, — подтвердил я. — Магистр Хольт, если я не дам, через год это найдёт кто-то другой, и тогда это будет не небрежность.

Он положил список на стол.

— Барон, я его не приму.

* * *

Я, кажется, не сразу понял.

— Магистр Хольт, вы его обязаны принять.

— Я обязан принять то, что подано по форме, — уточнил он. — А это не подано. Это лежит у меня на столе без сопроводительной бумаги.

Он подвинул список обратно.

— Барон, подайте его через палату.

— Почему через палату?

— Потому что палата рассматривает, а служба взыскивает, — доложил Марек Хольт. — Барон, если вы подадите мне, я обязан дать ход. А если подадите в палату, они сперва спросят, а уж потом решат.

Он застегнул сумку.

— И ещё потому, что в палате сидит магистр Крич, а в службе сижу я.

— И что это меняет?

— То, что его никто не будет спрашивать, отчего он вас покрывает, — отозвался Марек. — А меня будут.

* * *

После того как Марек уехал, мы первым делом подняли ящик.

Восемьдесят две монеты лежали там шесть лет, и Пим за три недели описал каждую и сверил с реестром, и монета Тегиша была двадцать девятой.

Я держал её на ладони и думал о том, что человек, которого мы выходили и который четыре года учил моих людей своему языку, до сих пор не сочтён.

— Ксаверий, а что это значит для него?

Ничего,— отозвался дракон. —Реннел, он живёт в кочевье, сына отдал в науку, дочь собирается отдать. С ним всё хорошо.

— А если он пойдёт снова?

Кеша помолчал.

А вот если он снова пойдёт, я не знаю, — признал Ксаверий Аргентум Третий.

* * *

Монету Тегиша я в тот же вечер отложил отдельно.

Не в ящик — в кошель, и кошель этот с тех пор лежал у меня в столе шесть лет, и я его трижды собирался отправить ему с ходкой и трижды не отправлял.

Илмет, узнав, спросил единственное.

— Господин, а вы её отцу отдадите?

— Этого я не решил.

— Господин, если он не сочтён, а монета у вас — это как?

Я на это ответа не нашёл.

— Илмет, я не знаю, как это устроено.

— И я не знаю, — согласился он. — Господин, а можно я ему напишу?

— Пиши, я не против.

— А что мне писать?

— Правду, — отозвался я. — Илмет, напиши как есть: что он прошёл без монеты, что я положил за него и что камень не взял. И пусть он сам решит, что с этим делать.

Он написал письмо на четырёх листах, по-своему, справа налево, и я не прочёл в нём ни знака.

Ответ пришёл через полгода.

Илмет прочёл его и перевёл мне одну строку.

— Отец пишет: пусть лежит у барона.

— И больше ничего?

— Это всё, — подтвердил он. — Господин, я вам дословно перевёл. Он больше ничего не написал.

* * *

А в мае в Урочище приехал человек, которого мы не ждали.

Приехал он верхом, один, без бумаг, и назвался на воротах Пиму, и он прибежал ко мне с лицом, какого я у него не видел два года.

— Господин Тобиас, там человек.

— Что за человек?

— Он сказал фамилию, — доложил Пим. — Господин Тобиас, он сказал: Веккель.

Глава 9

Про то, как прошли эти сутки до е