Живые переходы

Про барсука знали всё: где живёт, чем питается, когда спит, сколько весит по сезону — это есть в любом справочнике.

— Господин Тобиас, я его записывал два месяца и потом сверил с книгой.

— И что вышло при сверке?

— По весу ошибся на четверть, — доложил Пим. — По сну — на два часа. По еде — совсем не ошибся.

— Пим, ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Проверил себя, — отозвался он.

Я записал это в свод отдельным пунктом.

«Держать при дворе одно местное животное, про которое всё известно, — не для содержания, а для сверки наблюдателя.

Наблюдатель, ошибающийся на барсуке, ошибётся и на неизвестном, только там мы этого не узнаем».

* * *

Про барсука я написал в палату отдельным заявлением, и заявление это было первым за четыре года, где я на кого-то жаловался.

Крич принял его без всякого удовольствия.

— Барон, вы понимаете, что это дело против человека, а не против бумаги?

— Прекрасно понимаю.

— И что оно ничем не кончится, тоже?

— Магистр Крич, а почему не кончится?

— Потому что владельца собрания уже оштрафовали за пошлину, — уточнил он. — А за крашеного барсука у нас нет статьи.

Я подумал.

— Магистр Крич, а можно я подам не жалобу?

— А что вместо жалобы?

— Уведомление, — отозвался я. — В палату, по зверю. «Держатель уведомляет, что в поступившей партии находилось местное животное, выдаваемое за неместное посредством окраски».

Крич посмотрел на меня.

— Барон, вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Понимаю, я создаю прецедент.

— Вы создаёте вопрос, — не принял он. — На который палате придётся отвечать, потому что уведомление она обязана рассмотреть.

Он взял перо.

— Пишите, — распорядился магистр Виллем Крич. — Мне это, признаться, любопытно.

* * *

«Поющая ящерица» пела.

Их было четыре, длиной в ладонь, тёмно-зелёные с жёлтым брюхом, и вечерами они издавали звук.

Не пение — тон. Ровный, довольно высокий, длящийся секунд по двадцать, и все четыре тянули его вразнобой.

Пим слушал их три вечера и на четвёртый пришёл ко мне с наблюдением.

— Господин Тобиас, они не вразнобой.

— Пим, я слышу четыре разных.

— Слышите четыре, а тянут они по очереди, — не принял он. — Господин Тобиас, я считал. Первая тянет, потом вторая, потом третья, потом четвёртая, потом опять первая. Просто они друг на друга находят.

Мы проверяли это неделю вдвоём, с песочными часами, и он оказался прав.

Круг занимал минуту с четвертью, и порядок не менялся ни разу за неделю.

— Илмет, запиши в графу: очередь строгая.

— Господин, а если одну убрать?

Я остановился.

— Илмет, ты предлагаешь мне опыт.

— Предлагаю опыт, — подтвердил он. — Господин, если очередь строгая, то без второй третья должна тянуть сразу после первой. А если нет — они собьются.

Мы убрали вторую в соседнюю клетку на час.

Они сбились.

Все три молчали двадцать минут, потом начали заново и выстроили новую очередь: первая, третья, четвёртая.

А когда вторую вернули — перестроились обратно за четверть часа.

* * *

«Конь малый пустынный» оказался главной задачей той осени.

Он был размером с крупную собаку, на четырёх ногах, с копытами, с гривой — и на этом сходство с лошадью кончалось.

Шея короткая. Голова тупая, как у телёнка. Хвост голый и подвижный, которым он всё время что-то трогал.

И он не ел.

Четыре дня не ел вовсе, пил воду и стоял, и на пятый я понял, что мы его теряем.

* * *

Кафетерийный опыт не дал ничего.

Мы выложили ему девятнадцать видов корма за три дня — сено, зерно, овощи, ветки, кору, мох, мясо, рыбу, личинок.

Он не тронул ничего.

— Илария, что скажете?

— Скажу, что он не отказывается, — отозвалась она. — Тобиас, отказывающийся зверь отворачивается. А этот подходит, нюхает и уходит.

— То есть он ничего не находит.

— То есть он ищет что-то, чего у нас нет, — уточнила она.

Мы бились над этим ещё два дня, и решил дело Кайрак.

* * *

Он пришёл с сентябрьской ходкой, и я, встретив его на прогалине, первым делом попросил посмотреть.

Он посмотрел.

Потом обошёл кругом, присел, посмотрел на копыта и что-то сказал.

Он говорит, это степной,— перевёл Кеша. Говорит не их, — продолжил дракон. — Он говорит: не наш и не ваш. Но степной. Он говорит, что у такого зверя копыто стёсано с одной стороны, а это бывает, когда ходят по твёрдому и солёному.

— Ксаверий, спроси, чем его кормить.

Кайрак ответил одним словом и показал рукой на землю.

Солью, — перевёл Кеша.

* * *

Соль ему дали в тот же час.

Не лизунец — рассыпную, ту самую кайракскую, серую, с горчинкой, которой у нас в кладовой лежало три пуда с прошлой поставки.

Он подошёл, обнюхал и стал есть.

Ел он её минут двадцать, потом отошёл и впервые за девять дней лёг.

А на другой день съел сено.

— Ксаверий, объясни мне, что произошло.

Понятия не имею,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я перевёл слово. Объяснять — твоё дело.

Объяснение я нашёл через месяц и нашёл его в опыте.

Мы давали ему сено с солью и сено без соли, порознь, и он ел только с солью.

Потом давали солёную воду и пресную. Пил обе.

Потом давали соль отдельно от корма, с промежутком в час.

И вот тогда стало ясно: он ест не солёное. Он ест соль до еды.

Как мы пьём воду перед обедом, а не вместе с ним.

* * *

Я записал это в свод и записал развёрнуто, потому что понял, что это не про одного зверя.

«Конь малый: не ест, пока не получит соли. Соль до корма, не с кормом.

Вывод: зверь из мест, где соль лежит на поверхности и потребляется отдельно от пищи.

Общий вывод: при поступлении неизвестного вида проверять не только что он ест, но и в каком порядке.

Порядок может быть частью потребности».

Илария, прочитав, добавила своей рукой ниже, впервые за четыре года дописав что-то в мой свод:

«Подтверждаю. И то же может касаться воды, света и времени суток. Проверять всё, что мы считаем безразличным».

* * *

Про прозрачноперых надо сказать отдельно, потому что они за осень трижды поставили нас в тупик и трижды же нас научили.

Первое. Они не ели при свете.

Мы это выяснили не сразу: корм клали утром, а к вечеру он был съеден, и всех это устраивало.

Заметил Илмет.

— Господин, они едят ночью.

— Илмет, они птицы. Птицы едят днём.

— Эти не едят, — не принял он. — Господин, я три ночи сидел. Они начинают, когда совсем темно.

Я проверил и убедился.

Мы перенесли кормление на вечер, и за месяц обе набрали вес.

Второе. Они боялись потолка.

Клетка у них была крытая, с дощатой крышей на высоте двух моих ростов, и первые недели они держались у стены и не выходили в середину.

Гуш, посмотрев, объяснил в двух словах.

— Им неба не видно.

— Гуш, поясни мне это.

— Птица с длинными ногами живёт на открытом, — уточнил он. — Ей надо видеть верх. У неё враг сверху.

Мы сняли доски и натянули сетку.

Через два дня они вышли на середину.

Третье было самым неожиданным и обнаружилось в декабре.

Они начали белеть.

Точнее — переставать быть белыми: перья, прозрачные с лета, к декабрю стали мутнеть, и птица из белой сделалась серовато-дымчатой.

Илария осмотрела и не нашла болезни.

Я осмотрел и не нашёл тоже.

А потом Пим, ведущий по ним журнал, положил передо мной свою таблицу.

— Господин Тобиас, посмотрите на снег.

Я посмотрел.

Мутнеть они начали в тот же месяц, когда лёг снег.

— Пим, ты хочешь сказать, что это сезонное?

— Я хочу сказать, что летом они белые на снегу были бы видны, — уточнил он. — А зимой они серые. Значит, летом у них снега нет.

Он поднял голову.

— Господин Тобиас, у них там зима не белая.

* * *

Названия им дали в октябре, и на этот раз я делал это по правилу, которое сам же и завёл после шестилапов.

Правило было такое.

Название не по внешности, потому что внешность обманывает. Не по повадке, потому что повадку мы за три месяца не узнаем.

По тому, что установлено достоверно.

«Лунная выпь» стала прозрачноперой белой, потому что прозрачность перьев мы проверили на просвет тридцать раз, а на выпь она не похожа вовсе.

«Поющая ящерица» стала очередной певчей, и это название вызвало у Крича единственный за четыре года смех.

— Барон, «очередная» — это как «следующая»?

— Это как «поющая по очереди», — уточнил я.

— Барон, вас через сто лет неправильно поймут.

— Магистр Крич, меня и сейчас неправильно понимают, — не принял я. — Пишите.

«Конь малый пустынный» стал солеедом степным, и это единственное название, которым я до сих пор доволен.

Барсук остался барсуком и через полгода был выпущен в лес за прудом, отмытый, вылеченный и с отросшей шерстью.

Пим просил оставить.

Я не оставил и объяснил почему.

— Пим, он же местный.

— Господин Тобиас, он у нас полгода прожил.

— Полгода — это не жизнь, — не принял я. — Пим, у него тут ни родни, ни территории. Он барсук из-под Кальтена. Пусть идёт.

* * *

Солееда я держал отдельно от всех и держал по причине, которую понял только к зиме.

Он был единственным крупным.

Пять пудов при росте с крупную собаку — это, по разрядам Гуша, второй, почти третий, и в приёмном дворе он занимал места больше, чем шестилапы, певчие и прозрачноперые вместе.

И он был единственный.

— Илария, меня это беспокоит.

— Что именно вас беспокоит?

— То, что он один, — уточнил я. — Илария, у нас в собрании шестнадцать видов, и по семи из них у нас по одной особи.

— И что вы предлагаете?

— Пока ничего, — признал я. — Но я хочу, чтобы это было записано.

Записал я это отдельным разворотом и назвал его «Одиночки».

Семь строк.

Пеплогрив — один, слепой, четвёртая зима.

Гортензия — одна, размножается делением, но не размножалась за четыре года ни разу.

Солеед — один.

Прозрачноперые — две, пол не установлен.

Шестилапы — трое, пол не установлен.

Скользни — не считаны, потому что не даются.

Барсук — до весны.

И внизу приписал вопрос, на который у меня не было ответа:

«Что мы, собственно, делаем? Собираем зверей или собираем последних?»

* * *

Про очередных певчих мы к октябрю выяснили ещё одно, и выяснил это Илмет, продолжив свой же опыт.

Он спросил, что будет, если добавить пятую.

Пятой у нас не было, и он предложил вместо неё себя.

— Господин, я умею свистеть.

— Илмет, ты собираешься с ними петь?

— Я собираюсь встать в очередь, — уточнил он.

Он сидел у клетки шесть вечеров и на седьмой свистнул в свой промежуток — после четвёртой, перед первой.

Они сбились.

Замолчали на двадцать минут, потом начали заново, и в новой очереди было пять мест.

Пятое было его.

* * *

Он держал это место одиннадцать дней.

Приходил каждый вечер, садился и свистел, когда доходило до него, и они его ждали.

А на двенадцатый не пришёл — заболел, слёг с горлом на три дня.

Они ждали его два вечера.

Тянули четверо, оставляя промежуток, и промежуток этот был ровно той длины, что и его свист.

На третий вечер перестроились на четверых.

Илмет, узнав об этом, попросил меня записать всё в племенную книгу, и я записал, и это единственная запись в наших книгах, где наблюдатель является частью опыта.

«Илмет занял пятое место в очереди на одиннадцать дней и был принят. При его отсутствии вид держал его место двое суток, после чего перестроился.

Вывод: очередь у вида не врождённая, а устанавливаемая, и в неё может быть принят посторонний.

Записал: Илмет. Проверил: хозяин».

* * *

Кеша по этому поводу высказался вечером и высказался неожиданно серьёзно.

Реннел, ты понимаешь, что мальчик сделал?

— Он вошёл в стаю.

Он вошёл в стаю чужого вида и вышел из неё, и вид его два дня ждал, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, за сто восемьдесят семь лет я такого не слышал ни от кого.

— Ксаверий, это ящерицы в ладонь длиной.

Это ящерицы в ладонь длиной, которые держат очередь и умеют её менять, — не принял он. — Реннел, я тебе скажу неприятное. У драконов есть Сверка, и мы там тоже держим очередь. И у нас в неё чужого не берут.

* * *

К ноябрю в Урочище стало вот что.

Свои, четыре года: пеплогрив, кисейницы (четверо), мунлики (одиннадцать), копуны (девять), скользни, шмели, Гортензия.

Дикие на болоте: мунлики (восемь), тихокрылы (четверо, из них двое молодых), копачи (не меньше двух, не считаны).

Приведённые: два вьючных зверя.

Приёмные, с июня: шестилапы (трое), прозрачноперые (две), очередные певчие (четыре), солеед (один), барсук (до весны).

Итого видов — шестнадцать, из которых пять получены за одно лето.

Я подвёл этот счёт в племенной книге двенадцатого ноября и сидел над ним, наверное, полчаса.

За четыре года до того в этой книге стояло пять.

* * *

Двенадцатого же вечером я сделал то, до чего дошёл только на пятом месяце работы приёмного двора.

Я сел писать наставление.

Не для себя — для того, кто будет принимать зверя, когда меня не будет дома, а это случалось всё чаще.

Вышло на двух страницах и восьми пунктах.

Первое. Не открывать клетку, пока не осмотришь снаружи. Зверь, ехавший неделю, может броситься не от злобы, а от того, что ему больно.

Второе. Вода прежде всего. До осмотра, до записи, до разговора с привёзшим.

Третье. Не кормить в первые сутки, кроме случая явного истощения. Голодный доедет, объевшийся — нет.

Четвёртое. Записать до того, как начать лечить. Иначе через месяц не вспомнишь, что было при поступлении, а что мы сами сделали.

Пятое. Спросить у привёзшего всё, что он знает, и записать даже враньё, пометив его как враньё.

Шестое. Отдельно спросить, чем кормили в дороге. Это чаще всего единственное достоверное сведение о питании.

Седьмое. Не давать имени в первый месяц.

Вот седьмое я объяснил отдельно, потому что его оспорил Пим.

— Господин Тобиас, а имя-то чем мешает?

— Тем, что названный зверь становится своим, — уточнил я. — А своего тяжелее отдать и тяжелее выпустить.

— Мы же их не отдаём.

— Пим, барсука мы весной выпустим, — напомнил я. — А ты его зовёшь Хмурым третий месяц.

Он замолчал.

Восьмое. Если не знаешь, что делать, — ничего не делай и запиши, что не знал.

Это последнее я списал у Иларии дословно, и она, прочитав, единственный раз за четыре года ничего не поправила.

* * *

А тринадцатого пришло письмо.

Не то, которого я ждал, — обычное, по почте, с Тиммом, с печатью Королевской портальной службы.

Уведомление о том, что при действующем переходе номер четыре, Ольмерском, произведено изъятие животных в количестве двадцати двух голов.

И что означенные животные направляются в Реннельский приёмный двор.

Двадцать две головы.

При том, что в моей описи возможностей стояло восемь.

* * *

Двадцать две головы я считал весь вечер, и считал я не зверей, а место.

Выходило так.

Свободного места у меня было на восемь голов, из них шесть — первого разряда, две — второго.

Строящийся двор Бернат обещал к весне и обещал честно: к ноябрю стояли столбы и половина кровли.

Карантинный двор — четыре клетки, и все четыре заняты шестилапами и барсуком.

Двадцать две головы неизвестного разряда девать было некуда.

— Мавра, у нас есть каретный сарай.

— Есть, — подтвердила она. — Только там зимой посетители сидят.

— Мавра, посетителей зимой человек тридцать в воскресенье.

— Тридцать человек, которые платят по медяку, — уточнила она. — Мальчик мой, я не спорю. Я к тому, чтоб ты посчитал.

Я посчитал.

Тридцать человек в воскресенье — это тридцать медяков, то есть за зиму золотых пять.

Двадцать две головы, замёрзшие в неотапливаемом сарае, — это двадцать две головы.

— Мавра, я освобождаю сарай.

— Правильно, — согласилась она. — А посетителей куда?

Вот на это я ответа не нашёл до самого утра.

Нашёл его Бернат, и нашёл в своей манере.

— Барон, а пустите их в зимовник.

— Бернат, там пеплогрив.

— Так пеплогрив за решёткой, — не принял он. — Барон, у вас зимовник шестьдесят шагов длиной, и в нём топится. Поставим лавки вдоль стены, и пусть сидят и смотрят.

— И сколько это будет стоить?

— Ничего, — отозвался он. — Лавки у нас есть, стоят в каретном.

* * *

Я поехал к Мареку сам, в Вельну, на другой день.

Он выслушал и очень долго молчал.

— Барон, это не моё уведомление.

— Магистр Хольт, оно за подписью вашего отдела.

— Оно за подписью отдела, а не за моей, — уточнил он и показал лист. — Смотрите сами.

Я посмотрел.

Подписи не было вовсе.

Стояла печать отдела и строка «по поручению».

— Магистр Хольт, а разве так бывает?

— Бывает и такое, — подтвердил Марек. — Когда подписывает не тот, кто вправе, а тот, кому поручено.

— И кто же может поручить?

— Начальник отдела, — доложил он. — Магистр Веккель.

Он положил лист на стол.

— Только магистр Веккель с двадцать шестого октября в отпуску по болезни, барон. И в отделе его нет уже три недели.

* * *

Мы сидели в его комнате при ратуше, и он поднял ещё три бумаги за последний месяц.

Все три были «по поручению».

Первая — то самое уведомление про двадцать две головы.

Вторая — распоряжение об изменении маршрута обхода для двух смотрителей.

Третья — запрос в палату о выдаче архивного дела по Ольмерскому переходу.

— Магистр Хольт, а по третьей что-нибудь выдали?

— Выдали, — доложил он. — Пятого ноября.

— И кому его выдали?

— «Представителю отдела внештатных переходов», — процитировал Марек. — Барон, имени в расписке нет. Есть должность.

Он положил бумаги стопкой.

— И вот что я вам скажу, барон. Я в этой службе одиннадцать лет и знаю, как это выглядит, когда начальник болеет.

— И как выглядит?

— Отдел стоит, — отозвался Марек Хольт. — Дела ждут. Никто ничего не подписывает, потому что боятся.

Он посмотрел на меня.

— А тут отдел работает быстрее, чем при нём.

* * *

Домой я вернулся к ночи и в ту же ночь написал Веккелю.

Не в службу — домой, на тот адрес в Вельне, который узнал два года назад через Ольбриха и ни разу не использовал.

Письмо вышло на трёх строках.

«Магистр Веккель.

Держатель уведомлён о направлении в приёмный двор двадцати двух голов при вместимости в восемь.

Держатель желает вам скорейшего выздоровления и просит подтвердить, что уведомление исходит от вас».

Ответа не было двадцать один день.

А на двадцать второй пришло письмо, и оно было не от него.

Оно было от женщины, писавшей крупно и неровно, и подписано «Гретхен Веккель, дочь».

«Господин барон.

Отец не может вам ответить сам. Он третью неделю не встаёт и не всегда узнаёт меня.

Ваше письмо я ему прочла. Он выслушал и просил передать вам два слова, и я передаю их так, как он сказал, хотя не понимаю, о чём речь.

Он сказал: не берите.

И ещё сказал: скажите ему — не берите ни одной».

Глава 3

«Не берите ни одной» - эту фразу я обдумывал одиннадцать дней и за одиннадцать дней не придумал, как это исполнить.

Начал я с того, что попробовал доехать до Веккеля.

Съездил в Вельну на другой же день после письма от дочери, нашёл дом — трёхэтажный, съёмный, на окраине, где живут служащие среднего разбора, — и меня не пустили.

Открыла та самая Гретхен, лет тридцати, с лицом человека, который третью неделю не спит.

— Господин барон, отец не принимает.

— Я к нему не по делу.

— Я знаю, зачем вы, — не приняла она. — Господин барон, к нему за месяц приходили четверо, и все не за делом.

— И кто же приходил?

Она помолчала.

— Двое из службы, — доложила Гретхен. — Один из палаты. И ещё один.

— А четвёртый кто?

— А четвёртый не назвался, — уточнила она. — Он приходил дважды и оба раза сидел у отца по часу, и отец после него был плох.

Я стоял на пороге.

— Гретхен, а как он выглядел?

— Пожилой, — отозвалась она. — В тёмном. Господин барон, я вам больше ничего не скажу, и не потому, что не хочу.

— А почему не скажете?

— Потому что я его толком не разглядела, — уточнила она. — Он оба раза приходил в сумерки и стоял ко мне спиной.

* * *

Уходя, я задал вопрос, который держал всю дорогу от ворот.

— Гретхен, а отец ваш понимает, кто к нему ходит?

Она посмотрела на меня.

— Отец меня не всегда узнаёт, — доложила она. — А его узнал оба раза.

Она взялась за дверь.

— И вот что, господин барон. После первого раза отец велел мне вынуть из стола монету и спрятать. Я спрятала.

— А после второго?

— А после второго велел отдать, — отозвалась Гретхен Веккель. — И я отдала.

* * *

Проблема была не в том, что я не хотел.

Проблема была в том, что отказаться я не мог.

Устав, раздел о приёмных дворах — тот самый, который я же и вычитывал в июне, — говорил ясно: держатель приёмного двора обязан принять доставленное. Отказ возможен один: при отсутствии вместимости, и вместимость эта устанавливается описью, а опись подаётся заранее.

Моя опись стояла на восьми.

Везли двадцать две.

— Ксаверий, я могу отказать в четырнадцати?

Можешь,— подтвердил Кеша. — И их отвезут обратно за двести вёрст, и половина по дороге сдохнет.

— А если я приму всех?

Тогда ты нарушишь собственную опись, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И тот, кто это подписывал «по поручению», получит ровно то, чего добивался: держатель, превысивший вместимость.

* * *

Вот тут я и понял, что это ловушка.

Не потому, что двадцать две — много.

Потому что при любом моём решении я оказывался виноват.

Отказал — держатель приёмного двора не исполнил предписания. Четырнадцать голов везут обратно, и на них потом составят опись падежа, и опись эта ляжет ко мне в дело.

Принял — держатель превысил объявленную вместимость. Это нарушение устава, и его достаточно, чтобы приёмный двор закрыть, а меня отстранить.

— Илария, у вас в лечебнице такое бывает?

— Бывает, — не приняла она. — Тобиас, ко мне раз в месяц приводят скотину, которую я не могу вылечить и не могу отпустить.

— И что вы тогда делаете?

— Я записываю, — отозвалась она. — Тобиас, я не выигрываю. Я делаю так, чтобы потом было видно, что именно я выбрала и почему.

* * *

Кеша всё это время считал сроки и на четвёртый день положил передо мной лист.

Реннел, посмотри на даты.

Я посмотрел.

Двадцать шестое октября — Веккель уходит в отпуск по болезни.

Пятое ноября — из палаты выдано архивное дело по Ольмерскому переходу «представителю отдела».

Одиннадцатое ноября — изъятие на Ольмерском.

Тринадцатое — уведомление ко мне.

— Ксаверий, две недели.

Двенадцать дней, — поправил он. — Реннел, между болезнью начальника и изъятием на переходе, который он вёл лично, прошло двенадцать дней.

— Ксаверий, это может быть совпадение.

Может,— согласился Ксаверий Аргентум Третий. — А теперь посчитай четвёртую дату.

Я посчитал.

Двадцать вторая голова поступила «из иного источника» и была направлена «тем же порядком» — то есть попала в партию уже после изъятия.

Когда именно — в бумагах не стояло.

Но партия вышла из Ольмерского двенадцатого, и телег было пять, и пятая шла отдельно.

Реннел, её присоединили в пути, — договорил дракон. — Кто-то знал маршрут, догнал обоз и поставил свою клетку на пятую телегу.

* * *

В итоге появился и третий вариант и придумал его Крич.

Я приехал к нему двадцать четвёртого ноября, изложил и получил ответ через полчаса молчания.

— Барон, вы неверно читаете устав.

— Магистр Крич, я его читал шесть раз.

— И все шесть раз читали пункт про вместимость, — не принял он. — А в разделе есть ещё пункт четвёртый.

Он поднял книгу и открыл на закладке, которая там уже стояла.

«В случае доставки, превышающей объявленную вместимость, держатель принимает животных на временное содержание с уведомлением о невозможности выдержки по уставу».

Я прочёл дважды.

— Магистр Крич, что такое временное содержание?

— То, чего никто не делал ни разу за двенадцать лет существования этого пункта, — доложил он.