Венец из Пяти Ветвей

Там, в своей просторной колыбели, Цина быстро отучился требовать внимания, поняв, что плакать бесполезно. Однако с того самого момента одиночество отступило. Сгустки мрака, что выделялись даже на фоне непроглядной ночной мглы, – приняли на себя роль нянек. Они бережно баюкали дитя, развлекали, сплетаясь в силуэты диковинных зверей и птиц, и ласково щекотали до заливистого хохота. Это был его собственный дар, пробудившийся аномально рано и нарушивший все известные законы магии. Малышу не исполнилось и года, когда тьма обрела сознание: живая, своевольная сущность, умеющая безупречно прятаться при приближении посторонних.

Цина рос замкнутым и чурался любых прикосновений. Он уже и не помнил, когда видел мать в последний раз – мир ограничивался безмолвной стражей и строгими учителями, натаскивающими в постижении сложного языка ночи. Однако привычный уклад дал трещину, когда отец внезапно начал проявлять к нему интерес. К четырем годам, как того требовали устои, ребёнок полностью перешел под мужской контроль. Это событие ознаменовалось переменами: Цина впервые ступил на земли величественной столицы Каменной Долины, навсегда покинув свою привычную изоляцию.

Тогда же он увидел своего дядю... и истинного властителя. Холодный и неприступный, будто гранитный утёс, он возвышался в центре колоссального зала приёмов. Сату положил тяжёлую ладонь на спину сына, силой заставляя согнуться в глубоком поклоне. Когда мальчик наконец выпрямился, Шах властным жестом поманил его к себе.

– Вылитый мой покойный отец, и имя его ты носишь не зря, – произнес Равель, позволив скупой тени улыбки на мгновение смягчить линии губ.

Рука правителя легла на загривок внука, слегка потеребив, что вызвало у непривыкшего к ласке Цины дёрганое отстранение.

– И нрав, увы, в прадеда, – отметил Равель, а в глубине алых радужек мелькнуло нечто странное, нечитаемое.

Эту мгновенную перемену не упустил из виду дядя Цины. Отец никогда прежде не смотрел подобным образом ни на него самого, ни на своего первого внука. В груди старшего сына липким комом свернулся страх: правитель вполне мог рассматривать диковатого щенка как полноправного преемника, в обход первородных представителей династии. Подобный прецедент уже случался в истории, и теперь сюжет мог разыграться снова.

– Привози сына почаще, пусть проходит обучение здесь. От воспитания бестолковой матери всё равно никакого толку, – обратился Равель к Сату.

– И кто же тут будет с ним нянчиться? – едва сдерживая рвущийся наружу гнев, процедил старший сын Шаха.

– Я, – безапелляционно отрезал властитель.

Услышанное удивило. Равель не особо утруждал себя воспитанием даже собственных детей, слишком рано взвалив на плечи бремя власти. И сейчас, когда на границах государства полыхала война, он всерьез намеревался возиться с мальчишкой, перепоручив державные дела советникам. Но вслух возразить не посмел никто, и в зале повисла звенящая тишина. Однако за покорным молчанием скрывалась нарастающая угроза: в умах и сердцах сторонников первородного сына правителя уже пускал ядовитые корни безжалостный бунт.

Цина перешел под почти неотлучное покровительство деда. Равель начал брать его на закрытые политические собрания, наравне с отцом лично обучал военному ремеслу и полностью заменил прежних наставников. Он упорно пытался вложить в голову внука недостающие знания и выбить дурные привычки, въевшиеся в него копотью. Процесс шёл с огромным трудом.

К одиннадцати годам он в совершенстве овладел всем, что полагалось знать истинному наследнику. Непреодолимой преградой оставался лишь характер – скверный, взрывоопасный и совершенно не поддающийся дрессировке.

Купленную у Империи рабыню приставили к Цине в качестве няни, надеясь компенсировать материнское равнодушие. А спустя короткое время её тело с синяками на шее обнаружили в коридоре. Отрок не скрывал своей причастности к убийству, но наотрез отказался объяснять, чем именно ему помешала служанка. Шах, может, и отнёсся бы к смерти девки спокойно, закопав её в саду, как дворнягу, но когда точно таким же образом рассталась с жизнью следующая несчастная, положение дел изменилось, и у правителя появились вопросы.

Вот только Цина не проронил ни слова, упрямо сжимая зубы даже под самыми безжалостными побоями.

Равель предполагал, что причиной всему стал неконтролируемый всплеск дара, который у жнецов обычно пробуждался не раньше тридцати лет. Однако тщательное расследование не дало результатов: ни один из приглашенных магов не смог обнаружить даже остаточных следов применения магии. Энергетический сосуд мальчика оказался пустым.

Мрак маскировался. Поначалу Цина не осознал, почему из углов метнулись смоляные жгуты. Лишь когда невольница затихла, у его уха раздался шёпот – заговорила тень, стекавшая с плеч вороненым плащом: надзирательниц подкупили, чтобы проколоть наследнику сердце во сне. С этой секунды ненависть в душе к безродным тварям укрепилась сорняком, а последний росток доверия завял: вторую рабыню он убил сам, чтобы не выдать разумную, плотоядную сущность, скрывающуюся не в плоти, а в пустотах стен.

Но таиться сила больше не могла, и первая настоящая беда произошла на псарне. Старший внук, приехавший погостить и превосходивший Цину в возрасте на целых восемь лет, расчётливо спустил на ненавистного брата огромную бойцовую псину размером с крупного теленка. Он хладнокровно лелеял надежду, что новоявленный фаворит Шаха издохнет в пыли с разорванной гортанью, и на шахматной доске после трагической «случайности» останется лишь один законный преемник.

Пёс и впрямь успел добраться до горла, где годы спустя проляжет сложная вязь татуировок, призванная сокрыть уродливые шрамы. Зверь всей своей массой повалил Цину и остервенело принялся трепать добычу, так что во все стороны летели брызги. Однако торжество длилось недолго. Взметнувшийся из-под земли первобытный мрак пронзил тушу десятками бесплотных теневых штырей. Магия вздернула пса высоко в воздух и с омерзительным треском отшвырнула прочь, оставив от изувеченного трупа бесформенное, окровавленное решето.

Зажимая ладонью разорванную шею, Цина сумел подняться на ноги. Для противника масштаб чужого дара стал фатальной неожиданностью. Это была не случайная реакция испуганного ребёнка, а намеренно спущенная с цепи, голодная и устрашающая сила. Растерзав пса, тьма мгновенно накинулась на истинного врага, с размаху вбивая старшего внука в каменную породу.

Прорвавшись сквозь клубящуюся завесу кусающихся теней, Цина оседлал поверженного обидчика. Он бил исступленно, методично превращая лицо брата в кровавое месиво. Искаженные сгустки тьмы, окутавшие душу мальчика плотным коконом, безмолвно подначивали, питая его жестокость. Дар стал для своего носителя непробиваемым панцирем, и в своей защите он не собирался щадить никого.

Разнять сцепившихся волчат стоило невероятных усилий. Под горячую руку попала и охрана, рискнувшая встать на пути разбушевавшейся стихии. Троих солдат, оказавшихся слишком близко, пришлось хоронить, плотно обмотав останки тканью – в противном случае родственники просто не выдержали бы зрелища того, во что превратились их близкие.

Масштабы вспыхнувшей смуты потрясли двор: у подножия престола блеснула обнажённая сталь, а две враждующие стороны встали нерушимыми оплотами, грудью заслоняя своих отпрысков. Шах и прежде замечал недовольство среди свиты старшего сына, но дерзнуть на открытый бунт... То было истинным безумием. Незримая, всеподавляющая мощь обрушилась на мятежников, повергая каждого ниц на каменные плиты. Пусть владыка и не изрек непреклонную волю, но отныне все понимали: младший внук негласно нарекается законным преемником, принимая власть после своего отца. Равель предпочёл сильнейшего первородному, не страшась грядущей политической бури.

Ждать её пробуждения долго не пришлось.

Цина оказался заперт в столице под назойливым присмотром, пока Сату пропадал на приграничных рубежах. Мальчик часами сидел у подножия трона, у ног деда, вынужденный впитывать монотонные нравоучения. Теперь в его память спешно вколачивали теоретические основы магии, пытаясь хоть как-то научить наследника контролировать те бесноватые тени, что с пожитками переехали к нему внутрь.

К чему были все эти изнурительные лекции, Цина искренне не понимал: он и без того умел управлять своим даром. Однако стоило ему озвучить возмущение, как на дурную голову тут же опустился увесистый подзатыльник, напоминая: Шаху перечить строжайше запрещено. Но не успела утихнуть обида, как вслед за ударом на тёмные волосы легло мягкое, уже почти привычное касание широкой ладони. В следующую секунду на страницы фолианта, раскрытого на коленях отрока, со звоном упала металлическая цепочка с массивным чёрным перстнем.

– Скоро будет впору. А пока носи на шее, не снимая, – ровным голосом произнес Равель. – Потеряешь – убью.

В груди заворочалась тьма, стоило Цине надеть украшение. Истинная ценность подарка не измерялась золотом: Шах снял с собственного пальца родовой оберег, способный защитить владельца от любой смертельной напасти. Древняя магия, перетекшая через руку деда, незримыми путами навеки связала внука и артефакт.

Зачем правитель пошёл на такой шаг, добровольно лишившись защиты, мальчик понимал ещё смутно. Но интуиция подсказывала: в Долине назревало нечто страшное.

Бессменную ночь разорвало зарево пожара. Цитадель полыхала вместе с верным воинством. В створы тронного зала уверенно шагнул матёрый волк – старший сын владыки, ведущий за собой добрую половину армии. Он сумел переманить на свою сторону тех, кто разделял его амбиции: старому Шаху давно пора на покой. Вечный.

К подножию престола с глухим стуком покатилась отрубленная голова Сату. Цина в ужасе рванулся вперёд, но дед железной хваткой перехватил мальчика, прижимая к себе. На каменном лице властителя не дрогнул ни единый мускул, во взгляде не промелькнуло ни искры страха или отцовской скорби за убитого сына. Но какой разрушительный хаос творился за стеной самоконтроля, не суждено было узнать никому.

Тронный зал стремительно заполнялся вооруженными жнецами, вслед за которыми бесшумно входили женщины. Им отводилась роль безмолвных свидетельниц, призванных узреть кровавое восхождение нового правителя. Среди них Цина безошибочно узнал собственную мать. Родная кровь, добровольно перешедшая в статус наложницы к новому вожаку, растерзавшему её мужа, явилась сюда хладнокровно наблюдать за тем, как будут мучительно убивать её единственного сына. В глазах не читалось жалости.

В Долине существовал страшный закон, забытый лишь из-за постепенного вырождения крови: все побочные ветви династии при коронации безжалостно обрубались на стадии почек, чтобы на корню задушить любые будущие гражданские войны. Под нож шли даже новорождённые племянники. Как правило, у жнецов появлялся лишь один жизнеспособный потомок, но Шах в своё время обзавёлся сразу двумя. И в этот момент, глядя на торжествующего сына, он испытывал всепоглощающее сожаление о том, что не оборвал его существование в колыбели.

Губы исказила улыбка. Мерзкая. Равель совершенно не боялся смерти – этой гостье придется ждать своего часа ещё очень долго. Шах непрерывно правил Долиной не одно тысячелетие, и реликтовая магия, по крупицам накопленная в старом, но невероятно крепком теле, восстала, заполняя собой пространство. Он был готов к такому исходу.

В ту же секунду за плечами правителя зловеще зашуршали тяжёлые плащи элитного отряда. Воины в чёрных матовых масках возникли словно из ниоткуда. Лучшие из лучших. Фанатично преданные. Не знающие пощады.

Цину грубо вырвали из хватки деда, утаскивая прочь от эпицентра. Он отчаянно сопротивлялся, всеми силами стремясь прорваться обратно – к единственной душе, которой по-настоящему дорожил. Его тьма взбесилась, рвалась наружу, хищно вгрызаясь в конвоиров, но жнецы даже не думали отступать перед малолетним щенком. Огрызаться собственной силой они умели ничуть не хуже. А за спиной непрерывно звенела сталь, и по полу рекой текла кровь, которую после не смогут отмыть.

Коридоры верхнего яруса превратились в скотобойню, где воздух затягивало едкой гарью и тошнотворным запахом вспоротой плоти. Наследника волокли за шкирку почти без опоры под ногами, сбивая ему дыхание и едва успевая выдергивать из-под слепых, сокрушительных замахов мечей и расползающихся по полу всполохов магии.

Спасение ждало лишь глубоко внизу. В сырости подгорных лабиринтов, уводящих в нутро хребта, уже сбилась в кучу горстка уцелевших: придворные чародеи с иссушенными лицами, дальняя родня, несколько чудом спасшихся кузин и бабка – неподвижная, с окаменевшим взглядом. Последовали бессчетные переходы во тьме, когда ледяной гранит штолен давил в лопатки, не позволяя ни выпрямиться, ни перевести дух. А далеко внизу, у подножия расколотых скал, все эти дни непрерывно и истошно захлебывалась собственным стоном гибнущая Каменная Долина.

Амираши, вторая и последняя из жен Шаха, попыталась набросить на плечи внука шерстяную шаль, пахнущую пылью и розами. Мальчик тут же окрысился: вжался в холодный выступ, оскалился по-звериному и дёрнул плечом, не подпуская к себе ни на шаг.

Женщина лишь вздохнула, подавляя накатившую слабость и возвращая лицу ту застывшую маску невозмутимости, которой требовал её статус. Её сын лежал частями в тронном зале и неведомо где ещё, а дышал ли ещё государь, оставалось лишь гадать среди подземной тишины. Загнав отчаяние глубоко внутрь, она попыталась успокоиться. Ей надлежало удерживать остатки свиты от безумия и животного страха – и просто ждать. Изнурительно, безмолвно и бесконечно долго.

Каменный свод отозвался гулким перестуком подкованных сапог за мгновение до того, как густую тьму распороло чадное пламя факелов. Из мрака выступили воины Шаха, чьи доспехи покрывала липкая корка запекшейся крови, блестевшая в неровном свете. Командир склонился к Амираши, бросив лишь несколько рубленых, неразборчивых для остальных фраз, после чего жестом приказал следовать за собой. Изможденных и дрожащих от стужи повели наверх.

Когда уцелевшие выбрались из пасти катакомб на открытый воздух, перед ними раскинулся невыразимый кошмар. Вдоль всего периметра дворцовых стен и далеко за их пределами, насколько хватало глаз, в мёрзлую землю были вбиты бесчисленные ряды толстых железных кольев. Между прутьями за запястья и щиколотки были распяты тысячи тел: с каждого из них спустили кожу, обнажив багрово-серые пласты сырого мяса, сухожилий и жира. Нетронутыми палачи оставили лишь лица – слепки чистого ужаса, слепо глядящие на обугленное небо.

На самом высоком, демонстративно почётном помосте висел первенец государя; подле него покачивалось тело его матери – первой супруги Шаха, чьи интриги и ядовитый шёпот разожгли бунт. Рядом застыл в металлической распорке старший внук. Дальше, теряясь в рубиновой дымке, тянулись сплошные шеренги: взрослые мужи, их седые отцы, юные сыновья и бесплодные стареющие жены, чье чрево уже не могло служить династии. Палачи вырезали мятежное семя, не оставив ни единого шанса на милость.

Ни одному из казненных не суждено было обрести покой в могильной толще. Их оставили висеть на юру в назидание живым и на забаву падальщикам – до тех пор, пока вороньё не выклюет остекленевшие глаза, а трупный сок и гниль не источат волокна до оголенных костей. К тому же лопат на всех всё равно бы не хватило, а у землепашцев было в избытке работы и без мятежников: в крепостных рвах и на мостовых вповалку лежали сотни защитников цитадели. Верные клятве воины заплатили за победу государя столь же обильную дань кровью и легли рядом с предателями почти один к одному.

Под стекающей с распятых тел сукровицей, на холодных булыжниках площади, сидели женщины, ещё способные выносить и родить дитя. Вдоль их дрожащих рядов медленно прохаживались воины государя и наёмники Вархи, подоспевшие на помощь. Озверевшие от бойни, они расчётливо приценивались к бывшим аристократкам, щупая их взглядами, как племенной скот на убое. Прежние статусы, благородная кровь и титулы больше ничего не стоили: любой псарь с мечом мог ткнуть пальцем в княжну и забрать её в постель, втоптав древнее имя в грязь.

Шах замер возле матери Цины, негромко роняя в промозглый воздух отрывистые фразы. Едва шёпот владыки смолк, двое гвардейцев подхватили заплаканную, онемевшую от страха женщину под локти и заволокли в тень арки. Пустили ли её в расход сразу за углом или оставили жить, наследник так и не узнал – ума хватило не лезть с расспросами ни сейчас, ни когда-либо позже.

Равель, проводив взором невестку, что сам же когда-то и выбрал, обернулся и коротким, властным взмахом ладони подозвал внука. Пахнущие медью и дымом пальцы жёстко легли на подбородок Цины, вздёргивая его лицо кверху и заставляя смотреть в глаза правителя.

– Ты остался один, мальчик мой, – произнес он с давящей тяжестью. – Не подведи меня.

Брошенные слова осели несмываемой гарью внутри, въелись под кожу, пропитали саму суть. Шах выжег для него дорогу к власти дотла, вырезав каждого, кто осмелился поднять меч или хотя бы подумать о неповиновении. Но за эту щедрость старому волку надлежало платить единственной признаваемой им монетой – покорностью.

Добродетелью, к которой натура преемника не была приспособлена вовсе.

Глава 21

Вымытое тело, обруч чёрного перстня на всё ещё онемевшем, с трудом сгибающемся пальце, прохладный шёлк коричневого кафтана поверх исполосованной плоти. Впрочем, придворным знахарям следовало отвесить поклон: разорванные ткани больше не пульсировали болью, да и стянувшиеся рубцы выглядели вполне сносно. Та отвратительная, вязкая бурда, которой его щедро обливали во время врачевания, пропитала поры въедливой горечью, но своё дело знала превосходно. Остальное сделает артефакт.

В проеме дверей замерли двое жнецов. Куда направился Шах, они не сочли нужным объяснять; Цина предположил, что старик уже сидит за накрытым столом подле князя, наплевав на присутствие преемника. Вспыхнувшую злость пришлось подавить усилием воли, загнав под рёбра. Собравшись с духом и дав себе обещание сохранять самообладание, утаить душащую ненависть и не бросаться на телохранителя царской дочурки, точно бешеный зверь, он двинулся вслед за конвоем.

Широкие галереи переходов заливало преломленным сиянием: высокие, опускающиеся до самых плит витражи дробили лучи на причудливые цветные пятна, скользившие по стенам. За стеклом до самого горизонта простирались дикие, непроходимые чащи. Вопреки всему, это место будило в груди странный покой. После вечной ночи, державшей Каменную Долину в тисках, Цина почти научился не выказывать прихотей.

Его привели в обеденный зал, подавляющий своими масштабами и превосходящий размерами все виденные им тут чертоги. В центре этого великолепия параллельно застыли два массивных прямоугольных стола из полированной дорогой древесины, а между ними журчал искусственный ручей в неглубоком мраморном русле, где взблёскивала серебряной чешуей речная рыба. Высокие своды укрывала живая зелень: из клумб тянулись вверх раскидистые деревья и диковинные кустарники, в чьей густой изумрудной листве непрерывно перекликались мелкие, пестропёрые птицы, заходясь в пронзительном, тревожащим слух щебете.

Цина был направлен в сторону, где ему предстояло занять место рядом с Равелем, который, в свою очередь, не одарил внука вниманием. Вблизи уселась Ульра, демонстративно изображая сочувствие, не забывая при этом исподлобья коситься на Кану. Тому же было плевать и на бывшую невесту, и на преемника Шаха. Он сидел чуть правее от князя и полностью сосредоточился на его тихих наставлениях.

Из-за непривычной многоликости один из столов целиком отдали под нужды гостей. К слову, свита Цэссы заметно разрослась: по всей видимости, вторая партия с придворными и охраной добралась до дворца лишь недавно. Напротив, ровно посередине противоположной стороны, восседал Раду в окружении домочадцев и горстки доверенных сановников – их скромное число резко контрастировало с шумной массой приезжих. Цина бегло окинул взглядом рассадку: в выверенной парадной картине явно недоставало одной важной фигуры.

Створки приоткрылись, и в зал торопливо скользнула служанка. Почти бесшумно миновав разделявшее столы расстояние, девушка замерла за плечом хозяина как вкопанная, не смея поднять глаз, но всей своей осанкой выдавая крайнюю тревогу.

– Где она? – бросил Раду, не повернув головы в её сторону.

– Её высочество изволила передать, что не прибудет к трапезе, мой князь, – прошелестела прислуга, уставившись в стыки мраморных плит под ногами.

– Причина? – вопросил Раду, не меняя позы.

В ответ повисла вязкая пауза, нарушаемая лишь сухим, приглушённым кашлем растерявшейся девушки. Она переминалась с ноги на ногу, мучительно подбирая формулировки; десятки взглядов из-за обоих столов тут же скрестились на ней в напряжённом предвкушении.

– Ну же, говори, – тон князя по-прежнему звучал негромко, но в нём уже отчетливо лязгнуло скрытое нетерпение.

– Принцесса просила известить, – она судорожно перевела дыхание, собирая в кулак остатки мужества, – что сядет за один стол с... овцами лишь тогда, когда подле них будет стоять их пастух.

По залу прокатилась волна оцепенения. Кто-то на стороне князя надсадно, натужно захрипел, поперхнувшись вином, а свита Цэссы застыла с выражением ошеломленного недоверия на лицах. Острее всех этот выпад полоснул по Море и Ульре – их физиономии мгновенно свело уродливыми гримасами чистой желчи, словно уксуса отхлебнули.

Раду сыграл на опережение, не позволив повисшей неловкости перерасти в открытый взрыв, ловко переключив внимание присутствующих:

– А уточнить, кого именно она нарекла овцами, Асгетт не сочла нужным? – хмыкнул он с невозмутимым спокойствием. – А то нам тут теперь сиди и ломай головы над её загадками.

Под сводами прокатились редкие, натянутые смешки. Острая грань момента оказалась смазана, но осадок никуда не исчез: родичи и приближенные князя отводили взоры от женщин из свиты Цэссы. Кого именно юная бунтарка приравняла к скотине, стало понятно даже притихшим канарейкам.

– Её высочество также добавила, – продолжила служанка, не чувствуя края пропасти, – на тот случай, если разума не достанет понять, речь идёт о...

– Замолчи! – рявкнул Раду, оборвав её на полуслове. – Ступай прочь.

Он с силой потёр глаза и медленно поднялся, нависая высокой статью над притихшими, но сделать шаг из-за столешницы так и не успел: створки входных дверей с оглушительным грохотом ударились о кладку стен. Сначала внутрь ворвался резкий, навязчивый запах душистого мыла, перебивший аромат кушаний, а следом замаршировали внушительные бородатые воины. На широких, затянутых в тёмную кожу кирасах мерцали чеканки с оскаленными мордами белых волков.

– Боги, спасите и помилуйте, – простонал Дарий, в бессилии роняя лицо в раскрытые ладони.

– Ну и духота у вас тут, право слово, дышать нечем! – зычно объявил властитель Илеи, чей хрипловатый голос и лихорадочный блеск в глазах недвусмысленно выдавали хмель.

Не обращая внимания на ошалевших присутствующих, он панибратски махнул рукой сбившимся у колонн служанкам:

– Эй, красавицы, плесните-ка мне эля! Да похолоднее, из погреба!

– На кой бес ты сюда явился? – недобро молвил князь, буравя зятя взглядом.

Ликой изобразил такое неподдельное, искреннее изумление, будто сам безоговорочно поверил собственной лжи:

– Да ты же сам меня кликнул, батюшка! Именины нашей дражайшей наследницы, разве забыл? Кто-то же должен выпить за её здоровье!

– Ты, я погляжу, начал задолго до заката, – с усталостью обронил Раду. – Приглашения тебе никто не слал. Тем более тебе прекрасно ведомо: принцесса терпеть не может шумных застолий.

– Значит, передумала и полюбила! – с обезоруживающей наглостью отмахнулся Ликой, даже не пытаясь сбить с лица пьяную спесь.

Оставив без внимания помрачневшего Раду, он уверенно зашагал к Митэе, тщетно пытавшейся слиться со столом или хотя бы притвориться подносом. Ликой по-хозяйски взъерошил её тщательно уложенные волосы и тут же получил хлёсткий шлепок по запястью, но лишь рассмеялся. Переведя взгляд на застывших поодаль гостей из Каменной Долины, он осклабился: в кристальной голубизне зрачков на мгновение остро сверкнули опасные белые росчерки молний.

– О, жнецы! – раскатисто провозгласил Ликой.

Почти наступая на расшитые подолы женщин из свиты Цэссы, сжавшихся на низких подушках, он целенаправленно двинулся на чужаков: