Венец из Пяти Ветвей

Среагировав первым и рванувшись вперед, Цина со скользящим металлическим скрежетом выхватил собственный клинок с заваленной оружием столешницы, отчаянно призывая послушные ему тени. Чёрные сгустки тут же отозвались на зов, с яростным шипением расползаясь от его ног по каменным плитам.

В этот миг он как никогда остро, до боли в каждой жиле, ощутил дикое, животное желание выжить. Но не успел он сделать и шага, как железная хватка деда сомкнулась на его запястье, будто стальные кандалы. Старик посмотрел тяжёлым, предостерегающим взглядом, приказывая не делать глупостей.

Шах знал: против Бездны сталь бесполезна.

– Для трупа он сохранился на удивление недурно. И сколько же времени ты уже гнездишься в этой падали, дрянь? – Раа'си Ра'ми даже не шелохнулась.

Её голос прозвучал ровно и бесстрастно, в нём не было ни единой ноты удивления или страха – лишь глубокое, брезгливое отвращение к существу, посмевшему нарушить их покой. Она смотрела на изрыгающего вязкую кровь мертвеца так, словно перед ней сидел назойливый, грязный нищий, а не древнее зло.

Бездна бы их всех побрала, но потрясения не наблюдалось вовсе. Почти ни у кого. Асгетт и наследник Долины переглядывались, объединённые общим, на редкость идиотским чувством собственной неосведомленности. В этот миг их взгляды скрестились над столом, и в глазах обоих читалось одинаковое ошеломленное: «Ты тоже ни хера не понимаешь?».

Асгетт закрыла глаза и медленно начала считать про себя. Все. Всё. Знали.

Знали тени Первозданных, определённо догадывался хитрый Шах, знала её драгоценная родня и дорогой рогатый друг, что явно не веселья ради облачился в одеяние главы ордена. О, да даже правитель Саривии, судя по его лицу, чего-то подобного ожидал! Радовало во всём этом дерьме лишь одно: на лицах Императора, наследника Долины и делегации Вархи застыла точно такая же маска шока, как и у неё самой. Ну, хвала богам. Столько недоумков в этом пространстве – это уже какая-никакая, а армия.

На фоне безумия среди притихшей свиты Павиры наконец обнаружил себя истинный глава ордена Хранителей. Оказывается, Касарит его не сожрал – старик всё это время сидел в тени, вместе с двумя жрецами, и их пальцы, перемазанные ритуальной сажей, непрерывно складывались в древние, замысловатые знаки.

С тихим шипением символы проступали на стенах и полу, словно нашкодивший в золе кот в попытке улизнуть от метлы оставил отпечатки лап. Такие печати использовали лишь в одном случае – когда на жертвенниках храма заживо сжигали проклятых. Теперь эти знаки нерушимо отсекали твари из Бездны любые пути к бегству.

Древнее зло, сполна насладившись страхом, соизволило ответить.

– Да-авненько... Не-е ломай па-альцы, старик. Не-е помо-ожет, – проскрежетал искажённый голос.

Владыку Вархи разорвало на части. Без крика – тело просто с чавкающим звуком распалось на мельчайшие фрагменты, оросив стол багровой пылью. А из лужи крови, там, где он только что сидел, полезла чудовищная в своей невинности дрянь.

Маленькие, беленькие, обманчиво облачно-пушистые существа лавиной хлынули на опешивших. Твари молниеносно впивались в лица, как могильные черви проникая под кожу и выедая расширенные от безумного страха глаза.

Зал содрогнулся от пронзительных, истошных криков. Запах свежей крови и вспоротой плоти мгновенно перебил смрад гнили.

Бездна забирала тела и необратимо оскверняла сами души, пережёвывала суть и выплевывала обратно. Поражённые не умирали, но и живыми их назвать было нельзя – они застряли в кошмарном лимбе. Она переделывала их изнутри, паяла нервы с первобытным грехом, рождая своих покорных слуг заново.

Воздух наполнился оглушительным звоном: во все стороны брызнули снопы искр от стали, вхолостую бьющейся о прочные украшения и кости обращенных. Глаза нещадно резало вспышками наспех поднятых магических щитов. А высоко под сводчатым потолком уже зловеще заклубились, сплетаясь в единую тьму, бесплотные тени жнецов. Никто толком не понимал, что делать, но все пытались хоть как-то отбиваться. Лишь крошечная группа тех, кто явно ожидал подобного исхода, работала с выверенной слаженностью.

Пока Артра и Миракс прикрывали спины теней Первозданных, те яростно втискивали своей силой одержимые тела в светящийся, стремительно сужающийся контур из рунических знаков.

На внутреннем рубеже магического кольца слаженно действовали Хранители, глава ордена, воплощенный в его мантии бог Касарит и Кула, обратившаяся и подавлявшая одним своим видом. Высокородная публика в зале оказалась перед непростым выбором: они искренне не понимали, кто теперь представляет наибольшую угрозу для их драгоценных жизней.

Рунические печати, увы, лишь сковывали врага, но уничтожить не могли. И всё же заговорщики перехитрили скверну, вовремя сообразив запечатывать мятежные души в кальс. По-видимому, они руководствовались нерушимым правилом: что вобрало в себя однажды, сможет вобрать и вновь.

«Великолепный план, но, сука, неужели нельзя было предупредить?!» — мысленно кипела от возмущения Асгетт, на четвереньках проползая под столом и в кровь отбивая колени в попытках не попасть под шальное заклинание. С высоких сводов зала стеклянным дождём на головы осыпались витражи, выбитые всплесками магии.

Представители Саривии и Павиры отчаянно пытались выводить свиты, спасая паникующую знать от блуждающих тварей, которые явно не желали угодить в круг.

Вынырнув из-под массивного монолита, Асгетт перехватила два клинка, чьи рукояти, увы, больше никогда не встретятся с ладонями своих хозяев. Зато их лезвия с удовольствием впьются в их осквернённые глотки.

Тело само вспомнило, как кружить с парными мечами – так, как когда-то учил её он. Этот смертоносный танец она не забудет никогда, как бы отчаянно ни пыталась. Отточенные до автоматизма движения на раскаленных песках пустыни въелись в память, словно острые песчинки под нежную кожу.

Шаг. Взмах. Три тела, отравленные Бездной, грузно рухнули на пол. И... три тела с омерзительным хрустом вновь поднялись на ноги.

Попытка пробиться к их сознанию и подчинить волю тоже провалилась – слугам Бездны разум был попросту ни к чему.

У неё определенно что-то шло не по плану.

Наследник Долины резким движением схватил её за запястье, силой отшвырнув в безопасную зону за своей спиной. Единственный взмах тяжелого клинка со свистом разрубил два тела ровно пополам. Третье он рассёк вдоль. Оружие входило в плоть легко, как раскаленный нож в податливое масло.

После такого колоссального урона тварям пора бы окончательно улечься, но те почему-то совершенно не спешили упокаиваться. Густая дымка мгновенно спаивала разрубленные куски плоти воедино, абсолютно игнорируя и откровенно насмехаясь над бесполезным железом.

– Жнец, мы в полном дерьме, – мрачно проронила Асгетт, глядя в его широкую, напряжённую спину. – Я категорически не хочу умирать девственницей! Сделай уже хоть что-нибудь, чего ты застыл?

Цина обернулся и посмотрел на неё с таким непередаваемым выражением лица, будто он только что покинул первобытную пещеру и впервые в истории столкнулся с женщиной.

– Я сейчас слегка занят, – процедил он сквозь зубы, с влажным лязгом снося голову очередному заново родившемуся. – Я совершенно не против оказать тебе помощь, но давай отложим твою насущную проблему с девственностью на потом. Желательно до того часа, когда нас перестанут пытаться сожрать.

Возмущённая Асгетт уже открыла было рот, собираясь доходчиво объяснить жнецу, что он полнейший кретин. Но закончить мысль не дали. Шах, совершенно не тратя времени на церемонии, стальной хваткой вцепился в их загривки и грубо отшвырнул назад, укрывая у относительно безопасной каменной стены.

Похоже, у этого старца и его внука были одни и те же внутренние склонности к абсолютной беспардонности.

В то же мгновение он вскинул руку, высвобождая сметающий всё на своём пути поток чёрной магии. Клубящаяся тьма ураганом прошлась по залу, буквально сдув наступающие тела обратно к границам круга.

Там Кула, уподобившись огромной инфернальной кошке, на удивление нежно перехватила пастью одну из извивающихся тварей за шкирку и, не обращая ни малейшего внимания на творящийся вокруг беспредел, деловито потащила брыкающуюся добычу к открытым сундукам с кальсом.

– Махать клинками толку нет. Не лезьте, – бросил Шах.

Давящий взгляд красноречиво пообещал: за неповиновение он лично переломает им кости. Убедившись, что приказ усвоен, он стремительно двинулся к мерцающему магическому кругу.

Но как только спина деда отдалилась, Цина резко подался вперёд. Его тени окутали их, словно кокон, и он яростно впился пальцами в плечи Асгетт, жёстко вталкивая её в холодную стену. Её завораживающий танец с парными мечами он уже имел удовольствие наблюдать во время кровавой бойни на границах Павиры.

– Кто ты такая, Бездна тебя побери? – прошипел он прямо ей в лицо.

Жнец был напряжен как натянутая до предела струна и поистине дьявольски зол. Настырные, роящиеся в голове вопросы сейчас съедали его воспалённый разум куда сильнее, чем окружающая их со всех сторон смертельная опасность. В этот миг он до дрожи в руках хотел воплотить свои недавние грязные фантазии: грубо подчинить эту девчонку и устроить ей допрос прямо здесь, на залитом чёрной кровью полу.

«Сука, да откуда же ты взялась на мою голову?» – бесился он, глядя в её невозмутимые глаза и тщетно пытаясь разгадать эту загадку.

– Только попробуй сделать так ещё раз, и я вырву тебе кадык, – ледяным тоном процедила Асгетт. – Я понятно изъясняюсь?

Задрав голову, она с вызовом смотрела в красные глаза, не испытывая ни капли страха. Её пальцы отбросили мечи и безжалостно сомкнулись на его запястье, а острые металлические когти легко распороли ткань рукава, предупреждающе впиваясь в кожу.

Глубоко внутри неё закипала расплавленная медь, угрожая выплеснуться всепоглощающим пламенем. Принцесса прилагала огромные усилия, чтобы обуздать свой дар и не сжечь этот зал вместе со всеми присутствующими к иблисовой матери.

Похотливая жажда бросить её на колени бесследно испарилась, вытесненная инстинктом самосохранения. Дикий, обжигающий яростью взгляд строптивицы заставил его примириться с фактом, что она никогда не подчинится чужой воле. Девка сомкнёт челюсти, отхватит всё под самый корень и даже не поморщится, сплюнув ошмётки плоти под ноги.

Воздух затрещал от зашкаливающего статического напряжения, заставив двоих отвлечься и резко вглядеться в кипящий хаос сквозь окутавшую их магию теней. Очевидная истина: они вчистую проигрывали эту битву. Осквернённые души с воем бились о барьер рун, яростно отвергая вечный покой в сундуках с кальсом. Изуродованные тела обращённых разрывало на части, и вырвавшаяся из них белёсая дрянь множилась, с бешеной скоростью поглощая свежие жертвы взамен уничтоженных.

Правителя Саривии заживо сжирали на глазах у его свиты и сына – безжалостно, в назидание за малейшую попытку сопротивления. Император теперь лишь жалко ползал по столу, не в силах приподнять собственную тяжёлую тушу: обе его руки были вырваны, а вместо глаз зияли сочащиеся тьмой чёрные пустоты.

Имперского советника настигла не менее страшная участь – его размазало по полу, будто изувеченную плоть с чудовищной силой швыряли с высоты снова и снова.

Наблюдая за разворачивающимся вокруг кошмаром, Асгетт страшилась сорваться, потеряв контроль над бушующей внутри стихией и добить тех, кто и так из последних сил боролся за жизнь. Чтобы хоть как-то удержать себя в руках, она до глубоких, кровоточащих ран вонзала металлические когти в собственные ладони.

Цина, мысленно уже похоронив и деда, и всех остальных обречённых в этом зале, нервно провёл пальцами по волосам, смахнул с лица рваные пряди, а затем сгрёб девчонку за плечо и поволок к выходу. Точнее, к месту, где раньше находились массивные двери – теперь они валялись на плитах в виде щепок.

Нужно было срочно убираться отсюда. У него не было иллюзий: если уж Шах, тени Первозданных и Хранители не могут справиться с этой бесконечно плодящейся дрянью, то ему там делать точно нечего.

Дикарка упиралась изо всех сил, брыкаясь и пытаясь вырваться. Здоровый прагматизм вопил, что по-хорошему эту сумасшедшую нужно оставить здесь – пусть сама разбирается с Бездной. Но какая-то иррациональная, не пойми откуда взявшаяся потребность не позволяла ему её бросить. Цина просто продолжал волочь её к выходу, уворачиваясь от летящих заклинаний и на ходу рыча сквозь зубы грубые, но отчаянные уговоры не делать глупостей.

Сейчас он берёг каждую каплю своей энергии и сознательно не призывал тьму, чтобы открыть портал – этот резерв сил был их единственным шансом выбраться из храма живыми. Оставалось лишь выбежать наружу и уйти на безопасное расстояние – так, чтобы ни одна изголодавшаяся тварь не успела присосаться, рассчитывая присоединиться в качестве незваного попутчика.

Едва добравшись до прохода, он уже мысленно прикидывал, как половчее закинуть строптивую девку на плечо, чтобы наконец прибавить шагу. Но замыслам не суждено было осуществиться: он с размаху влетел в очень высокую фигуру, внезапно выросшую на пути.

Отшатнувшись от неожиданности, Цина поднял голову и уставился в потемневшие, отливающие медью глаза. Незнакомец медленно, оценивающе перевел взгляд со жнеца, крепко сжимавшего девчонку, на неё саму.

Здесь, под безмолвными и строгими ликами богов, Цина интенсивно соображал, как выкрутиться. Он уже готов был вдохновенно лгать, уверяя этого мужчину – а это, без сомнения, был отец девчонки, ведь только познавший счастье отцовства способен смотреть с такой смесью ярости и обречённости, – будто юная девица сама вцепилась в него мёртвой хваткой. Но под этим давящим взором Цина не только не разжал пальцев, а напротив – стиснул ещё сильнее. Гордость не позволила уступить в безмолвной дуэли.

– Начинайте, что встали, – скомандовал властный голос откуда-то поодаль.

Взгляд Цины метнулся на звук, и он непроизвольно стиснул девчонку с такой силой, что та издала тонкий, обиженный писк. Всего в паре шагов от них, скрестив руки на груди, стоял второй мужчина, полуобнажённый. Его глаза были полностью залиты жидким, сияющим золотом, а волосы и черты лица с зеркальной точностью повторяли облик пищащей в его руках девицы.

Незнакомец с медными глазами, в которого Цина врезался секундой ранее, царственным жестом прервал затянувшуюся паузу и отдал приказ:

– Дарий, на тебе Асгетт.

Не успел наследник Долины даже запомнить имя, как перед ним возник ещё один, черноволосый молодой воин. Знаки рун на стенах и полу зашипели перед его поступью а пронзительные изумрудные глаза полыхнули холодной решимостью. Одним, не терпящим возражений движением он вырвал пленницу из внезапно онемевших пальцев Цины.

Заслонив её широкой спиной, он уверенно увлёк девицу прочь от опасного прохода. Остальные прибывшие – а их оказалось немало – хлынули мимо жнеца в зал, где вовсю бушевало кровавое пиршество. На застывшего никто не обратил ни малейшего внимания: для них он, судя по всему, был не крупнее муравья, случайно затесавшегося под ногами.

За спиной тут же раздался оглушительный визг тварей, что сознание на миг померкло, а из ушей толчками хлынула кровь. Разум ещё не успел зафиксировать эту вспышку боли, когда в лопатки тяжело ударило свирепое, обжигающее пламя. Мощная взрывная волна выбила воздух из лёгких и швырнула Цину ничком на холодные, растрескавшиеся плиты, придавив к полу невидимым прессом.

Древняя кладка не выдержала удара: массивные своды с грохотом и треском оседали вниз, а некогда нерушимые стены лабиринта коридоров на глазах истончались и превращались в прах, осыпаясь, словно песчаные замки под натиском штормового прилива.

А затем всё стихло. Навалилась оглушительная, абсолютная тишина, в которой растворились и крики, и грохот камней.

Глава 9

«В быстрых победах, купленных бесчестием, нет ни благородства, ни услады. Истинная победа знает цену выдержке, предпочитая играть вдолгую, медленно иссушая напиток в красивом кубке, крепко держа его основание, лаская тонкими пальцами и властно очерчивая ребристые грани. Её же сосуд, при всей претензии на изящество, – дешёвая поделка. Грубая шлифовка краёв режет нежную кожу, выдавая посредственность мастера, а скол в основании крадёт каждую каплю. И не получить удовольствия от того, что никогда не наполнить и из чего никогда не напиться. А красота, которая не может удержать суть, неизбежно становится лишь россыпью острого мусора».

Дарий закрывал её собой, оттесняя к стене, подальше от содрогающихся колонн. Но когда их накрыло волной дикой, яростной отцовской магии, оба пошатнулись и тяжело осели на пол. Воздух превратился в раскаленное пекло. И в этом жару, сквозь грохот падающих сводов, в сознание вцепились воспоминания, которые она так долго и отчаянно пыталась похоронить. Память безжалостно швырнула её назад, в прошлое...

В свои шесть лет юное дарование целиком легло на плечи отца. Четырнадцать отборных вояк, не робевших перед царской плахой, со слезами молили избавить их от почётной роли её телохранителей.

Девчонка владела уникальным навыком: она ломала психику даже ветеранам: слабакам хватало часа, самые стойкие держались неделю. У Вхара наконец-то перестал дёргаться глаз – нерв просто сдался и отмер. Окончательно.

На этом фоне ему стало глубоко плевать на мёртвые земли и ядовитые болота, где его любимая доченька чуть ли не вила гнездо. Теперь дитятко нашло себе ещё одну забаву: виртуозно испаряться из-под носа охраны и шляться по бескрайним пескам.

Но пустыня казалась безжизненной лишь на первый взгляд. Там скрывались создания, чей уровень коммуникации сводил на нет любые таланты малышки. У местных обитателей напрочь отсутствовал как речевой аппарат, так и чувство юмора – они предпочитали жрать жертв в неловком молчании и без долгих прелюдий.

И призвал царь воина, чьё имя было Кана. Тот был выходцем из проклятых, забытых богами земель на самом краю пустошей – мест, где из зыбучих песков, словно из штормовых морских глубин, с хриплым клёкотом выныривали исполинские буревестники, пожирающие всё живое.

Кана не имел ни дворянского герба, ни родословной, но равных ему в бою не существовало, и вряд ли они скоро появятся на свет. Непревзойденный. Смертоносный.

Его дар внушал ужас: одного лишь взгляда хватало, чтобы с треском переломать врагу кости, порвать натянутые сухожилия или раздавить сердце невидимым кулаком прямо в грудной клетке. Он казался воплощением первозданного хаоса, запертым в оболочке абсолютно безразличного молчаливого бойца.

Вхар добрых три десятка лет был свято уверен, что он немой от рождения. Кана никогда не задавал вопросов, не ведал страха и приступал к исполнению приказов ещё до того, как царь успевал закрыть рот, без тени сомнения марая руки в самой чёрной и кровавой грязи.

Именно поэтому сейчас перед ним маячила должность главнокомандующего личной, элитной гвардией Вхара. Цена вопроса? Всего-то взять под свою безраздельную ответственность единственную царскую дочь. Сущие пустяки, всё равно что плюнуть в разинутую, полную бритвенно-острых зубов пасть буревестника.

Воину был нужен этот статус. Царю же позарез требовался монстр, у которого не поедет крыша от выходок его милого ребёнка.

Кана жил уже больше тысячи лет. Ни дома, ни жены, ни потомства. Казалось, у этого древнего воина атрофировались любые потребности, кроме слепого служения.

Однако Вхар не зря носил свою корону: царь был дьявольски хитёр и проницателен. Он довольно быстро выяснил, что его, казалось бы неприступный боец, питает тайную, но пылкую страсть к дочери главы второго по величине и богатству рода в Цэссе, которая к тому же приходилась монарху двоюродной племянницей.

Чтобы назвать такую высокородную женщину своей, Кане отчаянно нужны были реальная власть и громкий титул. Ни один здравомыслящий отец не отдаст свою привыкшую к немыслимой роскоши любимицу простому наёмнику.

В этом прагматичная Цэсса разительно отличалась от остального Венца, где знатных девиц готовы были выдать хоть за пустынного скарабея, лишь бы тот согласился взять их в жёны. А вот главнокомандующему, добившемуся исключительного личного расположения Вхара и ставшему официальным опекуном будущей властительницы, девушку отдадут без малейших раздумий. Более того, её семья посчитает такой союз величайшей честью.

Воин дал согласие и продержался дольше любого из своих предшественников. К исходу третьей недели, когда все дикие выходки разбились о глухую стену его равнодушия, Асгетт зашла в полный тупик: Кана не реагировал на провокации, не отвечал на тысячи изматывающих вопросов и оставался лишь безмолвной тенью за её спиной. Очень большой тенью.

На него не действовало ничего. Асгетт всё чаще ловила себя на мысли, что если начать отрезать ему конечности, этот истукан не только не издаст ни звука, но даже не поменяется в лице.

На третий месяц до Асгетт дошло, что её излюбленный трюк с побегом тоже больше не работает. Кане не нужно было гоняться за ней по барханам – он останавливал беглянку на полном ходу одним лишь взглядом, даже не поднимая руки.

Этот ходячий монолит позволял ровно то, что было санкционировано владыкой Цэссы. Ни шагу влево, ни шагу вправо. Эскорт до токсичных касаритовых рек и немедленная конвоировка домой. Шалости официально закончились, уступив место суровой армейской дисциплине.

Спустя год слегка подросшее и набравшееся ещё большей наглости дитя всё-таки ухитрилось улизнуть, желая воочию узреть пустынных тварей. План был идеален, вот только Кана отыскал беглянку неприлично быстро и попросту приволок обратно во дворец за шкирку.

Вхар балансировал на грани инсульта, но старался не орать. Видят боги, очень старался. Бить любимое чадо он не мог физически, но царский гнев требовал выхода, и вся его тяжесть обрушилась на того, кто «не уследил».

Асгетт начала пакостить с удвоенной силой, назло своему надзирателю, но Кана лишь молча и равнодушно принимал экзекуции за это хитрое создание.

И его тактика сработала.

К восьми годам в капризной детской головке внезапно случился приступ эмпатии и зашевелилось нечто похожее на совесть. Малышка вдруг осознала, что если она продолжит в том же духе, её личная нянька скоро попросту останется без головы.

Резонно рассудив, что этот телохранитель, в общем-то, не так уж и плох, юная интриганка сменила гнев на милость. Она свернула боевые действия, началав прощупывать почву для переговоров.

Договариваться с тем, кто молчит, оказалось той еще задачкой. Поэтому Асгетт пошла на хитрость: уговорила отца назначить Кану не только телохранителем, но и её личным наставником, наивно полагая, что звон стали заменит им слова.

Вот только Кана оказался на редкость дерьмовым собеседником: он бил очень больно. Воин сражался парными мечами, раз за разом заставляя свою подопечную буквально жрать песок.

Асгетт, до этого свято верившая в свою гениальность, быстро смекнула, почему раскидывала прошлых учителей – те до дрожи в коленках боялись поставить синяк дочери самого царя. Кана же не боялся вообще ничего. Зато именно этот беспощадный ублюдок заложил в неё ту самую базу, вбил на уровне рефлексов нужные движения и звериную реакцию, которая отличает живого воина от мертвого.

В десять лет Кана впервые позволил Асгетт выйти в настоящие пески. И впервые заговорил. Наследница огненной Цэссы буквально подскочила от неожиданности.

Его голос прозвучал подобно ветру, рождённому на скалистых вершинах. В нём не было суеты – лишь бескрайний, пугающий своей глубиной простор. Низкие ноты рокотали, точно далёкий гул в ущельях, выдавая первозданную, стихийную мощь. Каждое слово лилось свободно, перетекая из глухого, завораживающего шёпота в уверенный гул. Это был голос того, кто привык говорить с самой тишиной, – прохладный, властный, подчиняющий мысли и заставляющий вслушиваться в каждый обертон, словно в затишье перед великой бурей.

– Будешь витать в облаках – в этой пустыне и подохнешь, принцесса.

Такова была его первая мудрость, высказанная ровно в тот момент, когда он буднично добивал мечом клыкастую тварь. Ту самую тварь, которую девочка наивно сочла почившей и как раз собиралась через неё перешагнуть.