О душе. С комментариями Аверроэса

Итак, следовательно, мы сказали, что есть душа для одного [тела], и [что] она есть сущность согласно этому смыслу, а именно согласно тому, что [она есть] это тело. [Это] то, как если бы какое-либо орудие было физическим телом, как топор: тогда остриё топора было бы сущностью, и душа [есть] согласно этому смыслу. И подобным образом это, когда отделено, не будет топором после, но [будет] лишь одноимённо. Материя же будет после [этого] топором. Ибо душа не есть [сущность] такого тела и смысл его, но такого физического тела, имеющего начало движения.

Пример с глазом. Следует рассмотреть и в частях то, что сказано. Ибо если бы глаз был животным, [то] душой его, конечно, было бы зрение: ибо это сущность глаза, [существующая] согласно понятию; глаз же есть материя зрения: когда оно отсутствует, [то] глаз уже не есть [глаз] иначе, как одноимённо, как каменный или нарисованный. Следует, следовательно, принять то, что в части, [и перенести] на всё живое тело: ибо по пропорции часть относится к части, как всё ощущение ко всему ощущающему телу, поскольку оно таково.

Когда [Аристотель] разъяснил, что душа так [существует] в теле, как форма в материи, — ибо форма в физических телах более имеет имя сущности, чем материя, — и что индивидуум становится индивидуумом не иначе, как через форму, потому что он не есть индивидуум иначе, как поскольку он есть сущее в действительности, а есть сущее в действительности через свою форму, не через свою материю. И поскольку он разъяснил это рассуждением, он хочет теперь разъяснить это примером, и говорит: «И следует рассмотреть то, что сказано в частях», то есть и то, что сказано о душе, — что она есть сущность, потому что, когда отнимается, отнимается имя от одушевлённого в частях, имеющих собственно частные способности ощущающей души. Далее — пример этого в глазе, и говорит: «Ибо глаз если бы был животным» и т. д., то есть отношение зрения к глазу таково, как отношение души к телу. Если, следовательно, мы вообразим, что глаз был бы животным, [то] необходимо, чтобы зрение было его душой. Ибо зрение тогда было бы сущностью души согласно тому, что она есть, а глаз был бы материей той души. Далее: «которое когда отсутствует» и т. д., то есть поскольку очевидно о зрении, что когда оно отсутствует, [то] глаз не остаётся после иначе, как одноимённо, как глаз, сделанный из камня или изображённый на стене, потому что он имеет от смысла глаза только фигуру; и что зрение есть сущность глаза, — очевидно, что душа должна иметь такое расположение с телом, а именно что когда она отнимается, отнимается имя от одушевлённого и не остаётся одушевлённое иначе, как одноимённо.

О семени и плоде. [То,] что не отбрасывает душу, есть в возможности сущее, чтобы жить, но [то], что имеет [её]. Семя же и плод в возможности есть такое тело. Как, следовательно, разрезание и видение, так и бодрствование — акт. Как же зрение и возможность органа — душа; тело же — то, что в возможности; но как глаз — зрачок и зрение, и там душа и тело — животное.

Поскольку [Аристотель] принял в определении души возможность, которая говорится как бы одноимённо, он начал разъяснять, какой смысл он имеет в виду, и завершает разъяснение того и первого и второго смысла таким способом разъяснения, с которого начал, а именно через пример. И говорит: «И то, что имеет возможность жить» и т. д., то есть когда мы говорим в теле, что оно есть то, что имеет возможность жить, мы не имеем в виду через это, как мы сказали о том, что не имеет навыка и формы, которыми может действовать и претерпевать, как мы говорим, что семя и плод имеют возможность жить и что менструальная кровь имеет возможность ощущать или двигаться; но мы сказали это о том, что имеет душу в действительности, которой действует или претерпевает, но в то время не действует и не претерпевает, как спящее животное.

Об отделимости души. Итак, что душа не становится отделимой от тела или некоторые части её, если по природе она делима, — не неочевидно: ибо некоторых [частей] акты принадлежат самим [частям]; а относительно некоторых ничто не препятствует, потому что они не суть акты никакого тела. Далее, неочевидно, есть ли душа акт тела, как моряк корабля. Образно, следовательно, так да будет определено и описано о душе.

Когда [Аристотель] принял в определении души одно, а именно что она есть совершенство физического тела, он начал разъяснять, сколь [это] явствует из этого определения об отделённости или неотделённости, и сказал: «Поскольку же душа» и т. д., то есть поскольку очевидно из сказанного в определении души, что невозможно, чтобы душа была отделена от тела либо согласно всем частям, либо согласно какой-либо части её, если по природе она делима, — не скрыто. Ибо представляется, что некоторые способности суть совершенства частей тела, поскольку естественные формы завершаются через материю; и такое невозможно, чтобы было отделено от того, через что завершается. Далее: «Но однако ничто не препятствует» и т. д., то есть но это не очевидно во всех её частях, так как возможно, чтобы кто-либо сказал, что некоторая часть её не есть совершенство какого-либо члена тела, или сказал, что хотя она и совершенство, однако некоторые совершенства могут быть отделены, как совершенство корабля через кормчего. По этим двум [причинам], следовательно, не представляется очевидным из этого определения, что все части души не могут быть отделены.

Конец первой суммы.

SVMMA SECVNDA. О способностяхдуши, их порядке и о том, каким образом их следует определять.

Глава 1. О способностях души в целом.

Введение. Из способностей души, о которых сказано, одним [существам] присущи все, другим — некоторые из них, некоторым — только одна. Способностями же мы называем: растительную, ощущающую, вожделеющую, движущую в пространстве, мыслительную. Растениям присуща только растительная; другим же — и она, и ощущающая; если же ощущающая, то и вожделеющая: ибо вожделение, гнев и воля суть [виды] стремления. Животные же все имеют одно из чувств — осязание. Кому же присуще чувство, тому и удовольствие, и страдание, и сладкое, и горькое; а кому это — тому и вожделение: ибо вожделение есть стремление к приятному.

Когда [Аристотель] разъяснил, какое определение является наиболее универсальным среди всех определений души, и сколь много оно даёт для познания, и что его недостаточно для познания сущности совершенной души, и что необходимо предварительно знать каждую из способностей души через её собственное определение, и сколькими способами эти способности различны, и каким образом они объединяются, — он начал излагать, что следует прежде всего начать познание этих способностей с той, которая является наиболее первичной, а именно с питательной, и что прежде должно рассмотреть страдательные [состояния] и действия этих способностей, одной из которых является порождающая способность, и разъяснил, что имя «жизнь» сказывается обо всех живых через эту способность, и сказал: «И поэтому всякое животное называется живущим, пока оно питается».

О разделении способностей души. Отделима же она от других, другие же от неё — невозможно в смертных вещах. Очевидно же это в том, что произрастает: ибо нет в них ни одной другой способности души, кроме этой.

Когда [Аристотель] перечислил роды способностей души, он начал доказывать порядок этих способностей по отношению друг к другу и сказал: «И это возможно, чтобы отделилось от других вещей», то есть это начало, существующее в одушевлённом, возможно, чтобы отделилось от других начал души, которые мы перечислили, а именно от ощущения, движения и ума. Далее: «Другие же невозможно, чтобы отделились от этого в смертных вещах», то есть невозможно, чтобы это начало, а именно питательное, отделилось от других начал души, то есть от ощущения, движения и ума, в вещах, которые по природе способны двигаться. И сказал это потому, что небесные тела, как очевидно, мыслят и движутся, но не питаются и не ощущают; и потому сказал «в смертных вещах», поскольку было доказано, что эти [тела] не смертны. Далее: «И это очевидно в растениях» и т. д., то есть очевидно, что это начало, которое есть питание и рост, отделяется от других способностей души в том, что является чувственно очевидным в растениях. Ибо в них не видно ни одной способности души, кроме этой. И он намекает на противоречие тем, кто воображает, что растения имеют сон и бодрствование.

О жизни и животном. Жить, следовательно, из-за этого начала [присуще] всем живым. Животным же — из-за ощущения прежде всего. Ибо те, которые не движутся и не меняют места, но имеют ощущение, называются животными, а не просто живущими.

Он хочет провести различие между этой способностью и способностью ощущения через имена, установленные у них, и сказал: «Жить, следовательно,» и т. д., то есть говорить, что нечто живёт, говорится в этом языке, а именно греческом, не иначе, как обо всём, что живёт через это начало, которое есть питание и рост, а не через другое. Далее: «Животное же» и т. д., то есть это имя «животное» говорится не иначе, как о том, что имеет начало ощущения, поскольку оно имеет только это начало, хотя и не имеет начала движения в пространстве. И знак этого — морская губка и многие из имеющих раковину, которые имеют ощущение, однако не движутся, и называются животными, а не только живущими.

О чувстве осязания. Из чувств же прежде всего всем присуще осязание. Как растительное может отделяться от осязания и от всякого ощущения, так и осязание — от других чувств. Растительным же мы называем часть такой души, которой причастны и растения. Животные же все, по-видимому, имеют чувство осязания.

Почему же происходит и то, и другое, — скажем позже. Теперь же в такой мере сказано только то, что душа есть начало того, о чём сказано, и ими определена: растительным, ощущающим, мыслительным и движением.

О единстве и множественности способностей. [Следует рассмотреть], есть ли каждая из них душа или часть души; и если часть, то отделима ли она только по понятию или также по месту; относительно некоторых из них нетрудно увидеть, некоторые же вызывают затруднение.

Когда [Аристотель] разъяснил, что способности души множественны, а не одна, и положил это как бы очевидное само по себе, он сказал: «Итак, есть ли каждая из них» и т. д., то есть есть ли каждое из этих начал, существующих в животном, душа или нет; и если душа, то есть ли она душа сама по себе или часть души; и если часть души, то [следует] исследовать, есть ли она часть и иная по сущности и по месту в неодушевлённом теле. И он имеет в виду этим, что сказал: «есть ли душа или часть души», — возможно ли, чтобы одно из них было в животном без души, или невозможно, чтобы оно было в животном без души, чьей частью оно является. И когда он изложил это, он начал доказывать различие их расположений в каждом способе животных и сказал: «Поскольку же некоторые [из них] таковы, не трудно» и т. д., то есть поскольку эти способности в некоторых животных суть одно и то же по субъекту, но различны по определению, — не трудно; в некоторых же имеют трудное затруднение. И равным образом — есть ли каждое из этих начал в душе или нет, в некоторых очевидно, в некоторых скрыто.

О разделении растений и насекомых. Ибо как в растениях некоторые, будучи разделены, по-видимому, живут и отделяются друг от друга, так как душа, которая в них, есть одна в действительности в каждом растении, но во множестве — в возможности, — так мы видим, что происходит и с другими различиями души, как у разрезанных насекомых: ибо и та и другая часть имеет ощущение и движение в пространстве; если же ощущение, то и воображение, и стремление. Ибо где ощущение, там и страдание, и удовольствие; а где это, там по необходимости и вожделение.

Когда [Аристотель] изложил, что не трудно во многих животных разъяснить, что эти способности суть одно и то же по субъекту, но множественны по смыслу, он начал доказывать это и сказал: «Ибо как в растениях нечто, если отсекается» и т. д., то есть как мы видим, что некоторые из растений, хотя и делятся, живут [их] части, после того как отделены друг от друга, жизнью, свойственной растениям, так что душа, которая в этом растении, как бы есть одна по форме в действительности в этом растении и множественна в возможности, то есть что она может делиться на души, которые суть те же по форме с душой, существующей в нём, — так [дело обстоит] и с некоторым способом животных, а именно с кольчатыми, [а именно] что после того как они рассечены, части выполняют действия жизни, которые выполняло это животное. И когда он изложил, что после того как [животное] разделено, этот способ [существования] имеет все части [и] все действия, которые имело целое, он начал разъяснять, каким образом это проявляется во всех. Ибо кто-либо может сказать, что часть не имеет из действий целого в этом животном, о котором вы сказали, ничего, кроме ощущения и движения, но не другие части души, которые суть воображение и вожделение. И он сказал: «Ибо и та и другая часть имеет» и т. д., то есть и мы сказали, что все способности души в этом животном, по-видимому, суть одно и то же по субъекту, потому что мы ощущаем, что и та и другая часть после разделения имеет ощущение и движение в пространстве; а всё имеющее ощущение и движение необходимо должно иметь вожделение и воображение. Ибо где существует ощущение, там необходимо существует и удовольствие, и страдание при постижении ощущаемой вещи; а когда там удовольствие и страдание, там необходимо будет движение к приятному и движение от противоположного; а то, к чему [направлено] движение, не есть в действительности приятное или огорчающее, — следовательно, необходимо, чтобы оно было воображаемым и вожделенным. Итак, в каждой части этого животного существует ощущающая, вожделеющая, воображающая и движущая в пространстве душа, поскольку, когда движение в пространстве происходит из-за удовольствия и страдания, необходимо, чтобы там были две способности. Но, однако должно знать, что в некоторых животных способность воображения всегда соединена с ощущением, а не когда ощущаемое отсутствует и животное является несовершенным; в тех же, которые совершенны, она находится при отсутствии ощущаемого.

Об уме и умозрительной способности. Об уме же и созерцательной способности пока ничего не очевидно; но представляется, что это иной род души, и что только он может отделяться, как вечное от подверженного уничтожения.

Когда [Аристотель] сказал, что следует исследовать в каждом из этих начал, есть ли [оно] душа или нет, он начал разъяснять способность, которая не представляется душой, но более очевидно о ней, что она не душа. И сказал: «Ум же и способность созерцательная» и т. д., то есть ум в действительности и способность, которая завершается через ум в действительности, — ещё не разъяснено, есть ли [она] душа или нет, как разъяснено о других началах, поскольку эта способность, по-видимому, не пользуется в своём действии телесным орудием, как другие способности души. И потому не было очевидным из вышесказанной речи, есть ли [она] совершенство или нет. Ибо всё, в чём проявляется или будет проявляться, что [оно] завершается, поскольку формы завершаются через материи, необходимо есть душа. И когда он разъяснил, что это скрыто в уме, он начал доказывать, какая из двух противоречащих [частей] в этом смысле должна быть признана более очевидной в мнении людей и согласно тому, что является, — пока это не будет разъяснено доказательным рассуждением позже, — и говорит: «но однако представляется, что это иной род души» и т. д., то есть но однако лучше сказать и более представляется истинным после исследования, что это есть иной род души. И если она называется душой, [то] будет по одноимённости: иной род. И если расположение ума таково, необходимо, чтобы только он один среди всех способностей души мог отделяться от тела и не уничтожался через своё уничтожение, как вечное отделяется. И это будет, когда иногда соединяется с ним и иногда не соединяется с ним.

О различии частей души. Остальные же части души — очевидно из этого, что они неотделимы, как некоторые говорят; по понятию же, что они различны, — очевидно: ибо быть ощущающим и быть мыслящим — различно, поскольку и ощущать отлично от мышления, и равным образом каждое из остальных, о которых сказано.

Когда [Аристотель] разъяснил, что скрыто об уме, отделён ли он или нет, хотя более очевидно, что он отделён, поскольку он не душа, — он начал разъяснять, что противоположное [имеет место] в других частях души, и что они, по-видимому, не отделены, и говорит: «Остальные же части души» и т. д., то есть очевидно из вышесказанных речей в определении души, что остальные части души не отделены. Ибо разъяснено в каждой из них, что она есть совершенство физического органического тела. Ибо совершенство есть цель и завершение совершенного; цель же не отделяется от того, что завершено; отсюда необходимо, чтобы те части души были неотделимы.

О различии животных и чувств. Далее, некоторым животным присущи все эти [способности], некоторым — некоторые из них, другим — только одна. И это производит различие животных. По какой же причине это произошло, — следует рассмотреть позже. Подобным образом происходит и с чувствами: одни ведь имеют все, другие — некоторые, некоторые — одно, наиболее необходимое, а именно осязание.

Поскольку же некоторые животные имеют эти четыре способности, а некоторые — некоторые из этих способностей, а некоторые — только одну, и каковы эти способы животных, и что это производит различие между животными, и по какой причине это вводится в животных, — следует сказать позже. Ибо то, что происходит с животными в четырёх способностях души, которые мы перечислили, подобное происходит с животными в способностях ощущения. Ибо некоторые животные имеют пять способностей ощущения, некоторые — только некоторые, как крот; некоторые — одну, а именно осязание, как морская губка. И речь его в этой главе очевидна сама по себе.

О том, что душа есть всё. Поскольку же «то, чем мы живём и ощущаем» говорится двояко, как и «то, чем мы знаем»: мы называем одно — знанием, другое — душой; ибо и тем, и другим мы говорим, что знаем; подобным образом и «то, чем мы здоровы»: одно — здоровье, другое — некоторая часть тела или всё [тело]. Из них же знание и здоровье — форма и вид некоторый и понятие, и как акт воспринимающих: одно — знающего знать, другое — способного быть здоровым. Ибо представляется, что в претерпевающем и расположенном [находится] акт действующих; душа же есть то, чем мы живём, ощущаем, движемся и мыслим прежде всего. Поэтому, конечно, она будет некоторым понятием и видом, но не как материя и субъект.

Теперь [Аристотель] вернулся к разъяснению того, что душа есть сущность только согласно форме, не согласно материи и не согласно составному из них, то есть телу. И говорит: «И поскольку то, чем мы живём и ощущаем» и т. д., то есть поскольку очевидно само по себе, что действие питания, ощущения, знания и других способностей души приписывается нам через две [вещи]: одна из них — через саму способность, другая — через то, что имеет эту способность. Например, что ощущение приписывается нам через ощущение и через зрение ощущающего: иногда ведь мы говорим, что видим через зрение, иногда — через глаз. И подобным образом в знании иногда мы говорим, что знаем через знание, иногда — через душу, которая есть способность, имеющая знание. И подобным образом во всех одушевлённых способностях. Например, что мы иногда говорим, что здоровы здоровьем, иногда — через здоровое тело или через здоровый член. И когда он положил это положение как очевидное само по себе и через наведение, он начал полагать другое положение и говорит: «и знание — из этого» и т. д., то есть и очевидно через один из этих двух способов, что как знание о душе и здоровье о теле, одно есть форма, а другое — материя. Ибо форма — из этого и есть смысл, который находится в двух воспринимающих их, а именно в знающем знание и воспринимающем здоровье. Отсюда необходимо, чтобы всякое действие, приписываемое какому-либо сущему через две [вещи], существующие в нём, чтобы одна из них была материей, а другая — формой. Но он оставил это заключение, потому что оно хорошо явствовало из того, что он положил. Далее: «ибо полагается, что действие действующих» и т. д., то есть и мы сказали, что одна из этих двух есть форма; и это то, что как бы знание и здоровье, потому что здоровье, знание и подобное суть действия действующего, то есть дающего здоровье и наделяющего; и действие действующего есть то, что существует в воспринимающем и есть форма. Отсюда необходимо, чтобы знание было как бы формой, а душа — как бы материей.

О трёх видах сущности. Ибо сущность говорится трояко, как мы сказали: из них одна — вид, другая — материя, третья — из обоих. Из них материя — возможность, вид — акт; затем из обоих — одушевлённое; не тело есть акт души, но она [есть акт] некоторого тела.

Это другое разъяснение, отличное от вышесказанного, что душа есть сущность согласно форме, не согласно материи. Но поскольку это разъяснение даёт причину и бытие, а первое даёт только бытие, он ввёл его как бы причину вышесказанной речи и сказал: «и поскольку мы уже сказали, что сущность говорится трояко: материя, форма и составное из них; и бытие материи — в возможности, бытие формы — энтелехия и акт; и составное из души и тела есть одушевлённое, и через одно из них оно в возможности одушевлённое, через другое — в действительности, — очевидно, что душа есть энтелехия тела, а не тело души. Ибо одушевлённое в действительности — через душу; а то, что в действительности, должно быть энтелехией того, что в возможности, а не наоборот.

О том, что душа не есть тело. И потому хорошо полагают те, кому представляется, что она не существует без тела и что не есть какое-либо тело. Ибо тело она не есть, но [есть] нечто тела. И потому она в теле и в таком теле, а не так, как предшествующие приспосабливали её к телу, ничего не определяя, в каком и каком [теле]; и истинно, поскольку не видно, чтобы любое принимало любое; но так [это] происходит и согласно понятию: ибо акт каждого, когда [он] в возможности, и в собственной материи по природе способен возникать. Итак, что она есть некоторый акт и понятие того, что имеет возможность быть таким, — очевидно из этого.

И потому, что явилось о душе, что она есть энтелехия физического тела, правильно сказали полагающие, что душа не вне тела и не есть тело. Ибо энтелехия такова, что она в теле и что она не тело. Ибо тело не завершается через тело, поскольку тело не по природе способно быть в субъекте. И это он имел в виду, когда сказал: «тело же она не есть, но есть совершенство тела». Поскольку же она тело, поскольку она совершенство, — невозможно, но существует в теле. Далее: «И потому она в теле» и т. д., то есть и из этого способа, который мы дали в сущности души, возможно дать причину, по которой душа существует в теле, и тело, принимающее её, есть такое, — не из того способа, который дали древние в сущности души, когда говорили, что она есть тело и что входит в другое тело, и не определили, какова природа того тела и почему оно имело свойство быть одушевлённым без других тел, и из какого способа было сходство между этими двумя телами, а именно что одно принимает другое, поскольку не любое принимает любое. Необходимо ведь этим людям дать причину, по которой это тело принимает то тело, которое есть душа; и необходимо им сказать, почему это тело, которое есть душа, существует собственно в этом теле, а не в других. И это он имел в виду, когда сказал: «без определения того тела, которое есть тело, а именно принимаемое, и какого [рода], а именно принимающее». И сказал это потому, что доказательные определения по природе способны давать причины всего, что является в определяемом. И если определение не таково, [то] оно не будет определением.

Конец второй суммы.

SVMMA TERTIA. О способностидуши растительной. Разъясняются действия растительной души и опровергаетсяЭмпедокл относительно причины питания. Глава 1.

Введение. Необходимо же тому, кто намеревается рассматривать это, принять, как он говорит, каждое [в отдельности], затем — из того, что ближе к этому, и об остальном исследовать: если же следует сказать, что есть каждое само по себе, как [например], что есть мыслимое, или ощущаемое, или питательное, — много прежде следует сказать, что есть мышление и что есть ощущение: ибо действия и деятельности первичны по понятию и первичны те, что противоположны им. Поэтому прежде всего о них по той же причине следует рассмотреть: как о пище, ощущаемом и мыслимом.