Исповедь смертного греха 5

— Как если бы под кожей был ещё один человек, который спит.

Я замолчал, пытаясь переварить услышанное.

— Он не разговаривает, Кость. Он вообще ничего не делает. Просто есть. Иногда я ловлю себя на том, что прислушиваюсь, жду, когда он проявит себя.

— С того самого дня?

— С той самой минуты, как я очнулась в комнате отдыха.

Я лежал и смотрел в потолок. Тогда это выглядело как медицинская процедура.

«Каин. Ты всё слышал».

«До последнего слова».

«Что ты с ней сделал?»

«Восстановил управляющий контур и запустил репликацию. Её колония была подавлена».

«Почему она их чувствует? У нас с тобой всё было иначе».

«Всё логично».

Мне очень не понравилось то, как ровно он это сказал.

«Объясни».

«Её нанитами управляла стандартная программа «Заслона». Та же, что стоит у всех улучшенных, кроме тебя. Жёсткая логика, фиксированный набор функций, полный контроль оператора. Эту программу рой подавил и переписал в соответствии с моим кодом».

Я приподнялся на локтях.

«Что значит — моим кодом?»

«Я вставил свою производную. Урезанную примерно в сорок раз».

— Кость? — Карина смотрела на меня. — Что-то не так?

— Всё так, потерпи...

«То есть в ней сейчас сидит кусок тебя».

«Некорректно. В ней сидит колония, которая работает по моим принципам вместо заводских. Это не я и не часть меня. Скорее... — Он сделал паузу, и я давно заметил, что паузы он делает теперь не потому, что считает. — Скорее младший родственник».

«И ты об этом молчал».

«Ты не спрашивал. И до сегодняшнего дня я не считал это существенным. Сейчас мне предстоит разбирать четыре терабайта на сорока одном проценте ресурса, и я вижу, что мне не хватает мощности. А ещё вижу вторую колонию в метре от себя, которая ничем не занята».

Я почувствовал, как по спине пошёл холод.

«Ты предлагаешь использовать Карину».

«Я предлагаю попросить. Разница существенная, и ты сам меня этому научил».

— Карин, — произнёс вслух я, — Каин хочет обратиться к твоей колонии за помощью, чтобы ускорить анализ.

Она подняла брови.

— Это как?

— Пока не знаю, разбираюсь.

«Каин, объясни ей. Я такое не потяну».

Он вывел текст на её визор, и я видел по глазам, как она читает. И делала она это долго.

— То есть они будут считать вместе с тобой, — сказала она в пустоту, обращаясь к Каину.

«Да».

— А я?

«Ты будешь чувствовать нагрузку. Возможно повышение температуры, утомление, сонливость. Двигательные и защитные функции твоей колонии на время работы снизятся примерно вдвое. Если начнётся бой, ты будешь слабее, чем обычно».

— А потом?

«После этого колония вернётся к текущим задачам».

— Они вернутся такими же?

Каин не ответил сразу, и эта пауза, снова, мне не понравилась.

«Нет».

— Продолжай, — сказала Карина.

«Совместная работа требует общего протокола обмена. Чтобы считать вместе, им придётся перестроить часть собственной структуры под мою. После окончания работы структура останется перестроенной, потому что откатывать её мне нечем и незачем. Твоя колония станет ближе ко мне, чем сейчас».

— Насколько ближе?

«Я не знаю. Я делаю это впервые».

В медблоке стало тихо. Помпа щёлкнула, качнула раствор и замолчала.

Я лежал и думал совсем не о том, о чём следовало.

Я думал о белых тварях. О том, как тридцать особей ложатся под турель, чтобы дать влезть остальным. О том, как боец ШОКа поворачивает голову синхронно с тремя тварями. Рой силён не тем, что каждая его единица умна, а тем, что их много и они думают как одно целое

А у меня в черепе сидело существо, сделанное из того же материала, и это существо только что попросило у меня разрешения стать больше и сильнее.

«Каин».

«Да».

«Скажи прямо. Ты станешь умнее?»

«Да».

«Насколько?»

«Две колонии дают не двойную производительность. Прирост нелинейный. По моей оценке, от трёх до пяти раз на разных задачах анализа».

«А на других задачах?»

«Тот же порядок».

Три-пять раз за одну колонию?!

Я вспомнил, как Дашка на Анкоре показывала мне график и говорила, что мой код вырос с двух с половиной миллионов строк до десяти, и просила поставить ограничитель. Тогда я отказался. Не сказать, что я об этом жалею, но с каждым новым этапом развития Каина мне становится всё страшнее.

«Сколько на базе улучшенных?»

«Тридцать один человек, включая тебя и Карину».

Я задал этот вопрос, не подумав. Просто как уточнение к обстановке.

И Каин ответил на него меньше чем за полсекунды. То есть цифра у него уже была посчитана.

Я прикрыл глаза.

— Кость, — позвала Карина. — Ты чего?

— Думаю.

— О чём?

Я мог бы сказать ей правду. Что я лежу и прикидываю, во что превратится Каин, если под ним окажутся тридцать одна колония вместо одной. О том, что он посчитал это раньше меня и мог даже не говорить про перестройку структуры, и я бы никогда не узнал. Но он сказал, и я не понимаю зачем.

— Решать тебе, — произнёс я, глядя прямо в глаза Карины. — Это твоё тело.

Девушка посмотрела на меня в ответ и некоторое время не отводила глаза. Не знаю, что она пыталась там найти. Я был с ней предельно откровенен.

— Ты хочешь, чтобы я согласилась?

— Я хочу знать обстановку раньше, чем через четырнадцать часов. Но давить не стану.

— П-хах, — прыснула от смеха она. — Грех, ты уже давишь. Ладно, согласна, — выдохнула она. — Только с условием.

«Слушаю», — вывел Каин на общий экран.

— Если я скажу «стоп», ты остановишься в ту же секунду. Не когда досчитаешь, не когда будет удобно. Сразу.

«Принято».

— И ты будешь говорить мне, что делаешь.

«Принято».

Она легла рядом со мной на пол, подложив под голову свёрнутый комбинезон, и закрыла глаза.

— Как долго будет длиться анализ? — в очередной раз спросил я.

«Семь часов двадцать минут».

— Врёшь ведь.

«Оценка с погрешностью в двадцать процентов».

— Ладно, работай.

Я не увидел ничего. Ни свечения, ни дрожи, ни единого признака. Просто через минуту у Карины порозовели скулы, а ещё через пару минут дыхание стало глубоким и ровным.

«Температура тридцать восемь и два, — доложил Каин. — В пределах нормы для такой нагрузки. Я слежу».

«Что ты сейчас чувствуешь?»

Он молчал дольше, чем молчал когда-либо за все эти годы.

«Мне трудно ответить. Раньше я был один и не знал, что это значит, потому что не с чем было сравнить. Сейчас есть с чем».

«И?»

«И я понимаю, почему они держатся вместе».

Объяснять не требовалось. Я сразу понял, что речь шла о тех, что сейчас окружили нас и продолжают расти, захватывая всё большую территорию. А ещё мне очень хотелось понять их. Логику, способ мышления и то, насколько они умнее моего Каина.

Семь часов двадцать минут я пролежал в темноте, слушая, как рядом сопит Карина, и при этом сам не сомкнул глаз.

***

Карта встала передо мной ровно в срок.

Она развернулась от пола до потолка, полупрозрачная, и я невольно задержал дыхание. Я знал «Монолит» четыре года, ходил по нему каждый день, но никогда не видел его целиком.

База уходила вниз двадцатью девятью горизонтами.

Сверху лежал наземный корпус, теперь наполовину обрушенный. Под ним восемь технических уровней, ангары, ремонтные блоки, транспортная шахта, идущая насквозь, как ствол. Дальше жилые и учебные горизонты, где мы прожили эти годы. Ещё ниже склады, арсеналы, реакторный контур, водозабор и очистка.

Зелёным горели наши. Двести девятнадцать меток, сбитых в плотный ком между семнадцатым и двадцать пятым. Основная масса на двадцатом, потому что там койки. Штаб на девятнадцатом, у связи. Караулы на гермозатворах. Я нашёл среди них Мишку с Дашкой и отдельно отметил, что они сидят в узле связи вторые сутки подряд. Рядом светилась ещё одна зелёная точка: кто-то им помогал.

Красным горел противник. И вот тут я понял, насколько всё плохо.

Их было не то чтобы много. Их было ровно столько, сколько нужно, чтобы сдержать нас. Каин свёл шесть суток записей с уцелевших камер, наложил на планировку, вычел повторы и выдал распределение.

И все они стояли на перекрёстках.

Каждый узел, развилка и площадка лестничного пролёта между семнадцатым и восьмым горизонтом имели свою метку. Одну, реже две. Твари стояли неподвижно сутками и оживали только тогда, когда что-то двигалось. Но в промежутках между этими узлами было пусто.

«Плотность расставлена так, что любое перемещение по базе фиксируется минимум двумя точками одновременно, — резюмировал Каин, — Это не оборона, а скорее наблюдение».

«Сколько их всего?»

«В пределах базы двести двенадцать особей. Из них человеческих тел двадцать девять».

Двести двенадцать против двухсот девятнадцати. Практически один к одному.

Я прогнал карту по слоям, медленно, сверху вниз, и постепенно начал видеть то, чего не увидел никто за шесть суток. Просто потому, что они смотрели на ситуацию по частям. Караул видел свой затвор, штаб видел сводки, Мишка видел энергетику. Но никто не свёл это воедино.

А так оно читалось совсем иначе.

Плотность наблюдательных постов была неравномерной. Гуще всего у транспортной шахты, у обоих шлюзов и у ангаров. В общем, у всех выходов наружу.

Нас взяли в осаду. Вот как выглядела ситуация.

И за шесть суток рой ни разу не пошёл на штурм. Положил пятнадцать разведчиков, когда те открыли гермодверь, и после этого не сделал ничего. Двести двенадцать тварей, взявших военную базу за сутки, шесть дней стояли и ждали. И их всё устраивало.

Хотя нет, мы не в осаде. Ведь осада — это когда тебя пытаются взять измором. А нас просто заперли и оставили на потом, потому что заняты чем-то другим. И потому что они уверены: мы никуда не денемся.

Карина зашевелилась на полу и открыла глаза.

— Ну как? — хриплым голосом спросила она.

— Плохо, — ответил я. — Вызывай Михеева.

Она ушла и вернулась через десять минут. Майор вошёл первым и остановился у капсулы, так и не сев. За ним вошла Карина.

— Слушаю, капитан.

— У меня карта, товарищ майор. Вся база целиком, со сводными данными по противнику. Я хочу, чтобы вы на неё посмотрели.

Каин развернул объём между нами.

Михеев смотрел молча, долго. Он обошёл проекцию кругом, наклонился к нижним горизонтам, вернулся к верхним, и я по лицу видел, как он сверяет увиденное с тем, что было у него в голове все эти шесть суток.

— Сколько их? — спросил он наконец.

— Двести двенадцать внутри периметра. Двадцать девять из них люди.

— А это что? — Он ткнул пальцем в россыпь меток на лестничных пролётах.

— Это и есть главное. Они не патрулируют, а просто стоят. Каждый узел под наблюдением. Любое наше движение фиксируется минимум двумя точками сразу.

— Значит, разведка на вторые сутки была обречена с самого начала.

— Они заметили нас с того момента, как только мы открыли затвор.

Он выпрямился и какое-то время молчал.

— Дальше, — сказал он.

— Дальше плотность. Смотрите, где гуще. Шахта, оба шлюза, ангары. Заблокированы все выходы наружу, и при этом за шесть суток ни одной попытки войти к нам. Они не собираются нас штурмовать, товарищ майор. Они нас держат, но я не знаю, для чего.

— Я догадывался, — задумчиво пробормотал Михеев. — Но до этого момента не видел всей картины.

Он смотрел на карту ещё несколько секунд, потом смахнул проекцию и повернулся ко мне.

— Что вам нужно?

— Для начала — все, кто прошёл процедуру улучшения. Тридцать один человек. Нам нужно решение, а решать такими данными сможем только мы. Впрочем, именно для этого вы нас и создали.

Михеев кивнул.

— Через час в учебном классе на двадцатом. Я объявлю сбор. — Он посмотрел на меня сверху вниз. — Идти сможете?

— Дойду.

— Хорошо. Вас должны видеть на ногах.

Михеев развернулся и вышел. Я поднялся, выбрался из капсулы и некоторое время просто стоял, ожидая, когда в ноги перестанут дрожать.

Дошёл я тяжело. Двадцать метров по коридору, лифтовой ствол на два горизонта вверх, ещё сорок метров, и всё это на ноге, которая держала, но каждый раз обещала сложиться. Карина шла рядом и ни разу не предложила помощь, за что я ей был благодарен отдельно.

В классе стояли столы, сдвинутые к стенам. Народ собрался быстро и расселся кто куда: кто на столешницы, кто на пол, а некоторые предпочли слушать меня стоя. Я обвёл их взглядом и понял, что знаю всех.

Тридцать один человек. Весь первый поток, всё, что осталось от программы улучшения на этой планете.

Наши сидели слева. Мишка с Дашкой пришли прямо из узла связи, оба серые от недосыпа. Санёк у окна, Лёха с Мартой у дальней стены. Остатки других групп вперемешку.

А справа, отдельным отрядом, сидели трое из группы Димона.

Я вышел к доске и начал говорить.

Я рассказал про карту. Про двести двенадцать меток, про узлы, про то, что рой держит выходы и не собирается нас штурмовать. Я развернул проекцию и показал слой за слоем, и первые минуты меня слушали так, как слушают человека, который принёс то, чего всем так не хватало.

А потом поднялся Тоха.

Я узнал его сразу. Тот самый парень из кресла, который спросил меня в жилом блоке: что случилось, когда я забирал его командира на допрос. Здоровый, коротко стриженный, с широкой челюстью. Хороший боец, я видел его на полосе.

— Красиво, — сказал он. — Карта, метки, всё по науке. А теперь скажи, с какого перепугу ты нам всё это втираешь?

В классе стало тихо.

— Сядь, — сказал кто-то слева.

— Усохни, — огрызнулся Тоха и вышел в проход. — У меня вопрос к капитану. Капитан, а куда делся мой командир?

— Твой командир мёртв.

— Надо же? — с сарказмом отозвался он. — И как это случилось?

— Я свернул ему шею.

Я сказал это ровно и чётко, чтобы слышали все, и не стал больше ничего добавлять.

Тоха моргнул. Похоже, он ждал чего угодно, только не этого.

— Значит, признаёшь.

— Признаю, — пожал плечами я.

— За что?

— За то, что он два года сливал в «Рудкофф» всё, что видел. Через техника на Перекрёстке, по цепочке до юридического департамента. Он это подтвердил лично, за десять минут до того, как бросился на полковника Исаева.

— Врёшь! — выкрикнул Тоха.

— Зачем мне это?

— Врёшь! — Он шагнул ко мне. Он будто не слышал или не хотел слышать мои слова. — Ты взял его под конвой и увёл, а через четыре часа мы нашли два трупа. И всё! Ни разбирательства, ни трибунала, ничего! И теперь ты пришёл сюда и рассказываешь мне, что староста всего нашего потока был крысой, а свидетель у тебя один — ты сам!

Двое за его спиной поднялись тоже.

Я посмотрел на них и понял, что они шесть суток варились в этом. Без объяснений, с мёртвым командиром и с человеком, который его убил, лежащим в капсуле двумя уровнями ниже.

— Ты прав в одном, — тихим, сухим голосом произнёс я, — разбирательства не было. И ты сам понимаешь почему...

— Удобно, — не дал договорить он.

— Материалы на сервере. Записи визора, цепочка контактов, вырезанные четыре часа. Дашка их вскрывала, Санёк собирал схему. Возьми и читай, я тебе доступ открою прямо сейчас.

— Да пошёл ты в жопу со своими материалами!

Он ударил без замаха, с ходу, и бил хорошо.

Каин подсветил траекторию за мгновение до движения, но сделать с этим я почти ничего не мог. Бедро не держало, отскочить я не успевал, и на чистой скорости он меня превосходил, потому что у меня её сейчас не было вовсе.

Я принял выпад на предплечье, ушёл корпусом и понял, что второй такой не выдержу.

«Каин, дай мне что-нибудь».

«Даю».

И вот тут случилось то, чего я не понял.

Интерфейс изменился. Вместо привычных траекторий на теле Тохи проступила сетка. Десятки точек, подсвеченные разным цветом, с короткими подписями и векторами воздействия. Не уязвимые места в обычном смысле, не печень и не челюсть. Нервные узлы, сплетения, сосудистые пучки.

Тело сработало раньше, чем я успел подумать.

Два пальца в точку под ключицей, ребро ладони по боковой поверхности шеи, короткий тычок под нижнее ребро. Три касания, каждое почти без усилий, и ни одно из них не было ударом в том смысле, в каком я их понимал.

Однако Тоха сложился. Он осел на колени, потом на бок, глаза остались открытыми, но взгляд поплыл. Правая рука задёргалась.

В классе повисла мёртвая тишина.

Я стоял над ним и смотрел на собственные ладони.

«Каин. Что это было?»

«Дим-мак. Работа по нервным окончаниям и болевым точкам».

«Я этого не умею».

«Верно».

«Тогда откуда?»

«От Карины».

Я медленно поднял голову и уставился на подругу. Она стояла у стены, шагах в шести, и смотрела на меня не менее удивлённым взглядом.

«Объясни», — потребовал я.

«Пока наши колонии работали вместе, шёл обмен. Я не планировал брать у неё моторные схемы, они не относились к задаче. Но протокол обмена не избирателен: он передаёт всё, к чему получает доступ. Её колония хранила двигательные паттерны, наработанные за годы тренировок. Теперь они есть у меня».

«Ты забрал у неё навык?»

«Не забрал. Скопировал. У неё он никуда не делся».

Я стоял посреди класса над телом человека, которого вырубил приёмом, которому меня никто никогда не учил, и думал только об одном.

Он взял это, не спросив. Не потому, что решил обмануть, а потому, что не счёл нужным спрашивать про мелочь. И честно доложил, когда я задал вопрос. Всё как всегда. И именно это было самым скверным. Потому что я ничего не мог с этим сделать. А Каин с любой точки зрения выглядел правым.

Карина подошла, присела рядом с Тохой, проверила пульс, надавила пальцем куда-то под ухо. Парень судорожно вдохнул, и его взгляд начал собираться.

— Через минуту встанет, — сказала она, поднимаясь. — Кость...

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь, — тихо ответила она. — Ты только что исполнил «замок дракона», а ему четыре года учатся.

— Потом, хорошо? — попросил я и повернулся к классу.

Тридцать человек смотрели на меня, и в этих взглядах было всё сразу.

— Слушайте сюда, — сказал я, — говорю один раз.

Тишина стояла такая, что слышно было, как на полу пыхтит Тоха.

— Дмитрий Шимохин был завербован корпорацией «Рудкофф» в девять лет. Его отобрали по конкурсу на Кермете и растили под биологическое окно, специально под нашу программу. Он пришёл сюда уже их человеком.

Я смотрел на тех двоих из его группы, что всё ещё стояли и косились на поверженного приятеля.

— Он два года жрал с вами из одной раздачи и два года сдавал вас. И когда я его вскрыл, он даже не пытался отпираться. Он сказал мне в лицо: жрал и сдавал, одно другому не мешает. Но куратора не назвал. Держался до конца, хороший был агент.

— Ты это придумал, — сказал один из них. Правда, в его голосе уже не было той уверенности, что минуту назад.

— Материалы на сервере, — развёл руками я. — Доступ открою всем. Читайте, проверяйте, ищите, где я соврал. Я не прошу верить мне на слово.

Я помолчал.

— А теперь про Исаева. Когда ударил кокон и завыла сирена, Димон бросился на полковника. Не на меня, хотя я стоял ближе и я был тем, кто его вёл. Я вошёл в турборежим и достал его на последнем шаге. И не успел. Полковник умер, я развалился, нас нашли через четыре часа.

Тоха уже сидел на полу, привалившись к ножке стола, и слушал.

— Я сжёг себе связки и колонию за человека, которого, по-вашему, убил из удобства, — сказал я. — Если кому-то этого мало, подходите после брифинга. Я приму любого...

Я снова развернул карту на всю стену, давая людям возможность переключиться на работу и реальную проблему. Больше я ничего не говорил и не объяснял.

Пауза вышла долгой.

— Чем их вообще берут? — спросил кто-то от дальней стены.

— Огнём, — ответила Марта. — Пуля их не останавливает, они регенерируют. На Полигоне мы жгли.

— А жар? — спросила Карина.

Все повернулись к ней.

— Нас спасла баня, — сказала она просто. — Высокая температура убивает бактерию. Мы все это знаем из курсов полевой медицины. Стерилизация кипячением, автоклавирование, всё это работает и с роем.

И вот тут поднялся один из механиков. Невысокий, кряжистый, с рыжей щетиной.

— Стоп. — Он зачем-то поднял руку. — Какая температура? Точные цифры есть?

— На Полигоне хорошо работал открытый огонь, — ответил Санёк. — Это примерно под тысячу градусов. Баня давала сто, сто десять, и работало это не сразу, а за несколько заходов по двадцать-тридцать минут.

Механик посмотрел на второго, худого и длинного, и они переглянулись так, как переглядываются люди, подумавшие об одном.

— Контур, — сказал длинный.

— Ага, — подтвердил рыжий и повернулся ко мне. — Тащ капитан, вы знаете, как на «Монолите» устроен обогрев?

— В общих чертах… — Я покрутил пальцами в воздухе.

— Замкнутый контур на сбрасываемом тепле реактора. Теплоноситель гоняется по всем горизонтам, в каждом помещении свой теплообменник. Штатно держит двадцать два градуса и режется ограничителями на сорока. — Он сделал паузу, — Но сам теплоноситель на выходе из реактора идёт под триста с лишним. Ограничители стоят на распределении, а не на источнике.

Я почувствовал, как класс подобрался.

— То есть? — спросил я, но не закончил, давая возможность дать развёрнутый ответ.

— То есть если снять ограничители и перенастроить распределение, мы загоним в теплообменники всё, что даёт реактор. По расчёту это двести сорок — двести шестьдесят градусов в помещении за полтора-два часа. — Он развёл руками. — Это автоклав, тащ капитан. При таких цифрах не выживает ничего. Ни бактерия, ни спора, ни плёнка.

В классе загудели.

— Что по секторам? — быстро спросил я.

— Контур разделён на ветки, каждая со своей запорной арматурой. Хоть весь горизонт, хоть отдельный узел. Мы можем выбирать, что варить.

— Значит, мы в безопасности?

— Мы сидим внизу и не суём туда нос. Гермозатворы выдержат, изоляция тоже. Потом ждём остывания и заходим. Может стать жарко, но не так, чтобы опасно для жизни и здоровья.

Я развернул карту и посмотрел на узлы с этой стороны.

Двести двенадцать неподвижных меток на перекрёстках. Каждая в помещении с теплообменником на стене.

Они шесть суток стояли в наших коридорах и считали, что мы заперты. А мы всё это время сидели на трубе, которая шла прямо к ним под ноги.

— Сколько нужно времени, чтобы реализовать проект? — спросил я.

— Расчёты, арматура, снятие ограничителей... — Рыжий почесал щетину. — Двое суток, если не мешать. И нужны руки. Много рук. Там арматуру крутить вручную, и, может, придётся кое-что переделать.

— Будут руки.

— Кость, — позвала Дашка.

Она сидела на столе, скрестив ноги, и весь предыдущий разговор молчала.

— У нас со связью что-то похожее.

— Говори.

— Мы с Мишкой и Шуриком двое суток ковыряли передатчик. — Она кивнула в сторону, и я впервые обратил внимание на парня рядом с ней.

Он сидел чуть позади, и я не сразу сообразил, что он из группы Димона. Тонкое лицо, светлые волосы, длинные ресницы, хоть сейчас на обложку модного журнала.

— Александр Шурыгин, — представился он и улыбнулся. — Хакер. Работал по сетям у Дмитрия.

Улыбка у него была спокойная и располагающая.

— Излагай, — сказал я.

— Передатчик исправен, — начал Шурик. — Проблема не в нём, а в том, что излучать нечем. Все внешние антенны были наверху, а сейчас там ничего нет. Мачту снесло в первые часы атаки, резервные выходы либо оборваны, либо забиты. Мы шесть суток били в кабель, который никуда не ведёт.

— Мы это выяснили только вчера, — вставила Дашка. — До этого думали, что нас глушат.

— И что решили?

Шурик подался вперёд.

— Антенну надо делать из того, что уже есть в земле. Силовые шины, арматура перекрытий, кабельные трассы, направляющие транспортной шахты. Всё это металл, и всё это связано между собой. Если правильно выбрать участок, запитать его и рассинхронизировать с землёй, он начнёт излучать. Плохо, грязно, узкой полосой, но начнёт. Можно попытаться подать сигнал бедствия.

— Дальность?

— Не знаю. Может, орбита, а может, и ничего.

— А приём?

— С приёмом проще, — снова включилась Дашка. — Приёмная часть работает и сейчас, ей хватает наводок. Мы уже ловим обрывки. Правда, всё это мусор, пустая несущая волна, но мы это ловим. Если соберём контур, приём подскочит сильно.

— Что для этого нужно?

— Руки, — сказал Шурик. — Дотянуть питание, разорвать перемычки в трёх точках и поставить развязку. Одна точка на двадцать втором, это наша зона. Вторая на девятнадцатом, тоже наша.

— А третья?

Шурик помолчал.

— Третья на шестнадцатом.

Я посмотрел на карту. Шестнадцатый горизонт лежал на этаж выше гермозатворов, за которыми мы сидели. И на нём горели три красные метки.