Зона Отчуждения: Печать Долгопятова

— Марфа — торговка, — сказал Тимофей. — У неё лицо. У неё имя. У неё дверь и коза за баней. — Он положил одну руку на столешницу и опять скрестил руки. — А тут призрак из столицы. Бумага без подписи. С Марфы я мог спросить. А тут кого искать? Двор какой, дверь какая? Это не одно и то же, Аглая Ильинична.

— Я слышала.

— Ты слышала, а сравниваешь.

Митяй встал в проходе с ломом под мышкой.

— Юрий Аркадьевич, шкуры-то.

— На бочку положил?

— Положил, мездрой кверху, как сказали. Так к ней гарь пристала. Битая — шесть, а с гарью и шести не даст.

— Обскобли ножом.

— Ножом-то я обскоблю…

— Митяй.

Он ушёл, волоча лом по кирпичу.

Справа от сердца двинулось.

«Забавно. Он выжил в трёх приступах, дважды под кладкой, а теперь боится бумаги.»

Ждал ещё, но больше ничего не было.

— Оно говорит, — сказал я вслух, — что человек три приступа пережил, а теперь бумажки боится.

Тимофей открыл рот. Аглая рассмеялась и сразу прижала руку ко рту.

— Простите, — сказала она. — Это не смешно.

— Смешно, — сказал я.

— Смешно, — сказала она. — У меня к утру двое резаных, а я смеюсь над свечкой.

Тимофей посмотрел на неё, потом на меня и полез рукой под столешницу, к своей проволоке на ножке, и подёргал её.

— Малой группой, — сказал я.

— Что.

— В цеха. Не отрядом. Трое, чтоб глянуть на эти ниши и на прутья, и назад. Либо там то, что он пишет, либо там нас ждут.

Тимофей проволоку не отпустил.

— Трое, — сказал он. — Не ты.

— После.

— Два дня, — сказал Игнат из дальнего угла. — Ты меня подожди.

— Два дня и есть, — сказал Тимофей. — Два. Не сегодня.

— Сегодня иду я, — сказал я. — И ты со мной.

Он отпустил проволоку и вытер пальцы о штанину.

— Я говорил — не ты.

— Говорил. — Я переложил гранёный в левую. — В цеху бить некому, кроме тебя. Сажин там был, дорогу знает, он и поведёт. Сивоок пойдёт четвёртым.

— Сивоок.

— Сивоок.

— Его люди у нас девятый день, — сказал Тимофей. — Их одиннадцать, стоят в дозоре по нашему порядку, я на них и ведомость завёл. А самого его ты в цех тащишь, вниз.

— Затем и тащу.

— Ты его проверять идёшь или тварей смотреть?

— И то и то.

Тимофей помолчал и тяжело поставил кулак на столешницу.

— Ладно, — сказал он. — Тогда Кузьма на воротах. Он у нас один остался, кто не хромает.

— Он к Марфе шёл.

— Он к Марфе четвёртый день шёл. Ещё день перетерпит, а стоять всё равно некому. — Он загнул палец. — Двадцать семь нас, из них один лежачий, четверо со швами, а на посты надо по двое.

— Я не лежачий, — сказал Игнат.

— Ты в лубке.

— Лубок мне Аглая Ильинична сама вязала. А в лубке я быстрее скачу, чем Митяй на двух целых. — Он приподнялся на локте и лёг обратно. — Я на одной ноге до третьего провала дойду и сяду, как обещал.

— Сядешь у частокола.

— Сяду у частокола, — сказал Игнат в потолок. — Девятые сутки пенька у крана лежит, а меня в лубок.

Аглая вышла из угла с кружкой и поставила её на стол вверх дном.

— Спиридон, — сказала она в проём. — Сюда.

Гуж вошёл, придерживая ладонью плечо, и не сел. Она молча размотала тряпку и отвела край.

— Резаное, косо, до мяса, — сказала она. — Мотали прямо по рубахе, а рубаха в саже. Надо промыть и стянуть, а стягивать я буду долго: нитку сушу третий раз.

— Так стяните быстрее.

— За час не стяну. Вы останетесь.

— Не останусь, — сказал Гуж. — Рука нож держит.

— Правая держит. Резаное на левом.

— Мне левой и не надо.

Она подождала.

— Поднимите её.

Он поднял — до плеча, не выше, и лицо у него дёрнулось.

— Видите.

— Вижу, что до плеча.

Аглая посмотрела на меня. Я глядел на её руки, на обломанный ноготь, и молчал.

— Идите, — сказала она. — Промою, замотаю чистой стороной — и пойдёте. Если разойдётся в цеху — я туда не приду.

Канистру она взяла за горло и качнула — на дне булькнуло.

— Меньше трети, — сказала она. — Тимофей Игнатьевич, вы считали на день.

— Считал на день, а идут пятеро.

— Пятеро. — Она поставила кружку с отбитым краем на стол, налила на два пальца и подвинула Сажину. — По глотку. Больше не дам, у меня к вечеру швы мыть.

Сажин выпил и обтёр рот ладонью. Сивоок взял кружку, посмотрел в неё, потом выпил и поставил её обратно. Гуж пил левой, придерживая кружку правой. Мне она налила последнему.

— А тем, кто остаётся? — спросил Митяй с прохода. Лом он и тут держал под мышкой.

— Тем и останется мало, — сказала Аглая.

— Так я к тому, что я шкуру-то обскоблил.

— Митяй.

Митяй отступил на шаг и встал так, чтоб было видно стол.

На пороге Тимофей раскладывал железо по доске: два ружья легли рядом, стволами в одну сторону, и два патрона возле них.

— Два, — сказал он. — На два ружья два патрона. Дробовик с двумя тут остаётся, при воротах, я его не отдам: если полезут сюда, голосом не отгонишь.

— Порох?

— Порох есть. — Он вынул из-за пазухи мешочек и подержал на весу. — Четыреста граммов. И лить не из чего — ни формы, ни свинца.

Тесёмку он затянул и сунул мешочек обратно за пазуху.

— Ты пойми, — сказал он мне, не поднимая головы. — Если в цеху будет бой, у нас первые минуты. Две минуты, ну три. Дальше сталь.

— Сталь есть.

— Сталь есть, — сказал он и сунул за пояс топор с зазубриной.

За стеной кран что-то поднял и бросил, и мы пошли мимо бочек — впятером, по одному в лаз.

За лазом Сажин свернул с наката влево, вниз, в канаву, и пошёл её дном, и мы за ним. Он тут ходил третьего дня и ставил ногу, не глядя.

— От канавы до эстакады триста, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом вагон, от вагона верхом по кладке, и всё.

Эстакаду я увидел раньше, чем он на неё показал. Один пролёт сошёл с опор и лёг косо. Верх эстакады проломило, и в проломе торчали прутья, все загнуты в одну сторону.

Шаги от опоры я считал и на сорока сбился: правую ногу я ставил боком, и она загребала.

— Вагон, — сказал Сажин.

Вагон стоял в траве без колёс, на брюхе, весь рыжий, откатная дверь сдвинута на четверть, и в ней песок горкой.

— Я тут в первый раз сидел, — сказал Сажин. — Вот в нём. Ждал, пока пройдут.

— Сколько ждал? — спросил Сивоок.

— Не считал. Долго. — Он переложил лом. — Я вот про что хочу сказать, пока идём. В тот раз, из глубины, из-под литейного, оттуда, — он показал ломом, — оттуда шло. Не вой. Я вой слышал сто раз.

— А что.

— Стон. Как человек стонет, когда его ворочают. — Сажин помолчал. — И оно это сделало перед тем, как отойти. Простонало и стало отходить задом от огня.

— Оно, значит, стонало, а потом ушло, — сказал Сивоок.

— Да.

— Значит, ему было больно.

— Я не знаю, что ему было. Я говорю, что слышал. — Сажин оглянулся на меня. — Я это тогда Тимофею Игнатьевичу не сказал.

— Почему.

— А что говорить. Стон и стон.

Гуж шёл последним и придерживал правое плечо ладонью, и на каждом шаге у него коротко выходило через нос.

— Спиридон, — сказал Тимофей, не поворачиваясь. — Отстанешь — скажи.

— Не отстану.

— Ты говори сразу. Мне тебя потом на спине нести, а у меня колено не сгибается.

— Так я и говорю: не отстану.

Верхом по кладке шли молча. Кладка была в шаг шириной, с той стороны обрыв в подвал, и я шёл, глядя себе под ноги, потому что разогнуться не мог.

Дверь была в торце, железная, её отвели наружу и заклинили щебнем. Рама бетонная и целая, а цех вокруг неё сел.

— Тут, — сказал Сажин.

На притолоку я поглядел сразу, потому что казённое на Реакторе пишут там, по трафарету.

Оно там и было — полустёртое, но читается: «СХ-3». Буквы трафаретные, с перемычками, краска сошла, а на бетоне остался след. Правее, на ладонь, — остаток оттиска: круг обломан, а внутри контур, и у контура две головы, одна влево, другая вправо.

Такое я видел трижды. На ватнике у векшинского — там выжгли клеймом через ткань. На груди у того, кого Тимофей с Игнатом принесли на двери. И на шкуре, которую срезали у гребня.

— Вот и знак на притолоке, — сказал я.

— Чего? — Тимофей подошёл ближе.

— В письме сказано: секция хранения образцов. Вот она. Три.

Сивоок подошёл ближе и тихо присвистнул сквозь зубы.

— Ну, — сказал он. — Я двенадцать лет бумагам не верил. И правильно делал. А эта без подписи знала, куда нас послать. — Он потрогал букву пальцем, поглядел на палец. — Лучше бы врала.

На притолоку Тимофей глядел долго, стоя всей ступнёй на одной левой ноге. Потом снял ружьё с плеча и взял его за шейку.

— Я тебе всю ночь говорил: бумага, — сказал он. — Бумага и есть. Меня Аглая Ильинична словами не переговорила, и ты не переговорил. А это по трафарету вбито, казённо, и вбито до нас. Это я пощупать могу. — Он попробовал ногой щебень у порога.

За дверью не было ничего видно, только оттуда шло духом — сладко и тяжело, как от туш у гребня, и сквозь это остро, так что щипало в носу.

— Химией пахнет, — сказал Сажин.

— Пахнет, — сказал Тимофей и шагнул через порог первым, ружьё наперевес.

Пошёл я третьим, потому что через порог надо перешагивать, а правую ногу я поднимаю плохо.

Внутри было выше, чем казалось от двери. Свет от факела Гужа доходил шагов на шесть, а дальше уже ничего не видно. Стеллажи шли двумя рядами, железные, в четыре полки, и половина повалена, один на другой, будто их толкали от дальней стены к выходу. На полках битое стекло. Много. Ёмкости были круглые, литра на два, с широким горлом, и от них остались донца — и в каждом донце засохшая плёнка, коричневая, в трещинах, как грязь в пересохшей луже.

— Не наступай, — сказал Сажин. — Тут стекло по всему полу.

— Я вижу, — сказал Тимофей.

— Ты правой не чувствуешь, где стекло.

— Я левой чувствую.

Гуж поднял факел выше и держал его на вытянутой руке, подальше от стеллажей, и рука у него ходила.

— Спиридон, — сказал я. — Ты его на локте держи.

— На локте не могу. Локоть к плечу тянет.

— Тогда стой у прохода и не двигайся.

Сажин прошёл вдоль ряда и сел на корточки у третьего стеллажа от двери. Там между стойками стоял ящик — деревянный, с ручкой-прорезью в торце, и сверху его накрыло полкой.

— Тут бумага, — сказал он.

Ящик был набит карточками на ребро, плотно. Бумага высохла, как луковая шелуха, но в труху всё же не рассыпалась. Я взял верхнюю левой рукой — правая всё равно не берёт — и потянул на себя, и она пошла с треском, и в пальцах осталась половина, а вторая осела в ящик.

На той, что осталась, читалось «образ» и дальше «ец», и через пробел — цифры. Три цифры, а перед ними ещё что-то, уже не разобрать.

— Не тяни, — сказал Сивоок. — Ты её так всю раскрошишь.

— Знаю.

— Возьми весь ящик и не лезь в него до барака.

— Возьму весь ящик.

— Я бы весь и брал. — Он присвистнул сквозь зубы. — Гляди: они тут по номерам стояли. По номерам, Юрий Аркадьевич. Я думал, тут склад, а тут учёт.

Над ящиком встал Тимофей, держа ружьё за шейку, и глядел на бумагу сверху, не наклоняясь.

— Двадцать семь нас, — сказал он. — Из них девятнадцать боеспособных, и восемь я отпустить не мог, потому что частокол в трёх местах. Мы сейчас впятером стоим тут, а там четверо на весь круг. Я это к тому говорю, чтоб ты помнил, чего этот ящик стоит.

— Помню и не забуду.

— Помнишь. — Руки у него были на ружье. — И воды в канистре меньше четверти. Мы сюда шли шесть часов и пили в дороге. Я тебе это ещё во дворе говорил, а ты мне тогда про притолоку сказал.

— Я тебе про притолоку сказал, и притолока там и была.

— Была, — сказал он. — Была.

И я стоял с половиной карточки в левой руке и не сказал ему, что переспорила его притолока, а я тут был сбоку. Пока я этому радовался, я не спросил у Гужа, заряжен ли трофейный. Два патрона на него лежали на доске, и я сам их считал, а взял ли их кто — не спросил ни во дворе, ни на тропе, ни тут.

Сажин прощёлкал суставы пальцев на обеих руках.

— Юрий Аркадьевич, — сказал он. — Я про ту, что в прошлый раз. Она…

— Стой, — сказал Гуж.

Он повёл факелом в дальний угол, где стеллажи лежали навалом.

Там двинулось. Не крупное — с собаку, если по высоте, только собака так не идёт. Оно шло на четырёх, низко пригнувшись, и передние лапы ставило по-людски — как ставят руки, когда лезут под низкую трубу.

Оно отступило за стеллаж, и оттуда пришёл скрежет, тихий, на одной ноте. Два раза и ещё раз.

— Вот, — сказал Гуж. — Как я говорил. Как за стеной.

Сажин поднял лом.

Я поднял левую руку и подержал её так, пока он не опустил лом.

— Не идём, — сказал я. — У нас два патрона на два ружья. Берём ящик и назад.

— Оно уйдёт.

— Пусть уйдёт.

Ящик взял Сажин, под мышку, а лом переложил в другую руку. Пошли к проёму, я последним — разворачиваться мне долго, и я разворачивался одной головой.

И оно оглянулось.

Свет от факела достал его на один счёт, не больше. Лицо было человеческое и порченое: кожа стянута вбок, одной брови нет, челюсть длиннее людской. И я стал прикладывать его к людям — к Прохору, к Фролу Чекану, к тому рябому из насосной. Не сошлось ни с одним из них, и я всё стоял и глядел, пока Гуж не отвёл факел.

— Юрий Аркадьевич, — сказал Тимофей от двери.

Я переступил порог. За спиной опять проскрежетало, те же два раза и ещё раз, и это было слово.