Заколодье

После упоминания дракона всуе капля взорвалась гневными искрами, показала язык и демонстративно села спиной на дальнем колу.

— Ну, как знаешь, — сказал Евсей и, поудобнее привалившись к колу, закрыл глаза.

Серая полоса горизонта стала ярче и проступила сквозь пелену снегопада. Ожидание продлилось недолго. Как и предполагал Евсей, живая натура огня прорвалась наружу. Оставив огненный сноп на колу, после чего он стал обугливаться, и, приняв человеческий облик, капля повисла перед человеком. Образовав себе подобие кресла, огненный человек удобно устроился в нём и соизволил начать беседу:

— И не думай, что я поверил, что ты вот так взял и уснул в ожидании чуда.

— А что, совсем не похоже, что я сплю? — Евсей сощурил глаза с озорством.

— Итак, — в голосе огня начал сквозить деловой тон. — Начинай спрашивать.

Евсей удивлённо поднял бровь. Усмехнувшись, он поднялся, отряхнул снег и облокотился о жердину.

— Как твоё имя? — последовал вопрос.

— Агний, — имя взлетело ввысь и вспыхнуло искрами.

«Уже чтото», — подумал Евсей.

— Твоё задание?

— Я твой помощник, друг, транслятор информации. Ведь посещение архива — это растрата энергии.

Евсей удовлетворённо кивнул: хоть чтото полезное досталось от чешуйчатого.

— И… — Евсей многозначительно протянул и сделал паузу.

— Ты всё узнаешь, когда мы найдём Мальца. У него схоронено всё, что осталось от твоего предшественника.

— Куда идти? — Евсей вопросительно посмотрел на Агния. Он про себя так его окрестил. Огонь мигнул, взорвался и пропал, через мгновение появился впереди и понёсся, показывая дорогу. Евсей выругался про себя за такое рьяное рвение помощника и бросился за ним. Что было проблематично: снежный покров значительно увеличился, да и видимость была ужасной. Но недавние лесные тренировки начали давать свои результаты.

Малец оказался здоровенным детиной с косой саженью в плечах. Он как раз наполнял поленницу, когда мы вынырнули из пелены снега возле его забора. Калитка скрипнула, пропустив нас во двор. Хозяин развернулся и посмотрел недобрым взглядом в сторону гостей. При таком великом росте черты лица оказались мелкими: под кустистыми бровями бегали маленькие глазки, отражая внутреннее недовольство миром. Нос был тонкий, под ним был маленький рот. Природа подшутила над человеком, наделив мужчину скорее женскими чертами. Видимо, это была одна из причин такого приёма гостей.

— Чего надо? — сипло прозвучал его голос в снежном тумане. Он повернулся, перебросил топор в другую руку и уставился на Евсея.

— Мы возьмём, что оставили, и покинем тебя.

Огонь взорвался искрами.

— Ничего у меня нет. Проваливайте отсюда, а не то… — Малец стал свирепо надвигаться на них. Евсей лишь вздохнул и махнул рукой. На следующем шаге мужчина застыл с занесённым вверх топором.

— Ууу! — прогудел Агний, тем самым высказывая одобрение.

— Бери что надо, — раздражённо сказал Евсей, — и пошли.

Ему было неприятно, что приходится вот так действовать. Он считал, что умения применять надо в дело, а не останавливать идиотов.

Огонь заметался по пространству, ища только то, что он знал. Евсей стоял возле калитки и внимательно наблюдал за хозяином. Время истекало, движения постепенно возвращались. Огонь возник из ниоткуда возле поленницы и призывно замигал, приглашая его подойти. Мягко ступая, словно кот, Евсей обошёл хозяина и приблизился к дереву.

— Он там, — и Агний устремился к земле под дровами.

— Ты предлагаешь мне перенести дрова? У нас осталось меньше минуты.

Огонь плюнул снопом искр в сторону человека. Евсей вскинул руки и поднял поленницу — под ней оказался люк. Огонь стремительно бросился на него и с треском взорвался, куски обугленного дерева разлетелись по двору. Из зияющей черноты прохода выплыл обычный рюкзак.

В этот момент мимо пролетел топор. Евсей отпрянул и устремился по дуге к калитке. Пытаясь не столкнуться с разъярённым хозяином, огненного человека это почемуто смешило: он трясся и рассыпал повсюду искры.

Перекинув рюкзак через забор и последовав за ним, Евсей оказался на улице, но от хозяина дома не так легко было избавиться. Он вылетел на улицу, бешено вращая своими маленькими глазами и с занесённым топором. Это было настолько комично, что Евсея разобрал смех. Это было так не кстати, но удержаться было невозможно. Его реакция ошеломила Мальца — тот даже остановился.

Это позволило выиграть пару секунд. Огонь прорвал пространство, неожиданно осыпал человека пламенем, и оба они исчезли в снежном тумане.

Глава 10

Искры рассеялись, Евсей оказался в бревенчатом доме. В горнице было тепло на полу расстелены дорожки из циновки, посередине стоял большой стол возле стен разместились добротные лавки. Евсею хватило пару секунд осмотреться он подошел к столу, бросил рюкзак, перед глазами всё поплыло, он пошатнулся. Но тут, же это ощущение пропало, как будто его не было. Он опять вышел в сени сбросил верхнюю одежду вернулся, и упал без сознания внутри скрутилась спираль боли, он провалился в мир пепла и сам стал пеплом.

Вокруг был пепельный воздух, пепельная земля, да и он сам. Лепестки пепла, крутились каждый в своем неповторимом танце, при этом ощущалась единая связь между ними. Прислушиваясь к самому себе, он сделал вывод, что ничего необычного не ощущает. Он подвигался, целостность тела не изменилась.

- "Что же теперь? Новые знания или же новый уровень?"

Пелена пепла разошлась как занавесь в театре на сцене появился новый герой он просто появился в пространстве далекой точкой а через мгновение был рядом, мужчина. После его приближения занавесь пепла сомкнулся.

- Приветствую, вновь Рожденного! - Бодро произнес мужчина. Его сочный бас разлился терпкой волной по пространству, и лепестки потянулись к нему и тут же отпрянули.

Евсей сдержанно кивнул в знак приветствия.

- Узнаю, узнаю сдержанность подателя мира. - Усмехнулся незнакомец. Евсей снова не отреагировал.

- В прошлый раз ты мне отдал на сохранение, - незнакомец перекинул трость из руки в руку, неизвестно откуда появившуюся, и подал Евсею мешочек.

Он, молча, принял его прикрепил к поясу, кивнув в знак признательности. В следующий миг кружева силы натянулись, их напряженность прошлась волной по всему телу. Мужчина это тоже ощутил. Лицо его с ироничного стало серьезным он перевел взгляд на Евсея и произнес:

- Пришло время вмешаться тебе в кружево пространства, вновь Рожденный. Посмотрим, каков ты в деле.

И тут же растаял в пепле, Евсея же поглотило облако неизвестно откуда появившееся воздуха.

Частички пепла рассыпались, картина резко изменилась перед ним оказалось большой куполообразное помещение, где находились Правитель города и посетители. На них Евсей бросил взгляд мельком, внимание его приковала пара, стоявшая перед выходом. В сердце вонзилась раскаленная спица, Евсей узнал васильковые, большие глаза девушки.

- Не самое хорошее время для вмешательства. - Неожиданно рядом раздался сочный бас незнакомца.

Евсей остановился в нерешительности, в нем боролись два чувства: ответственность перед миссией и нестерпимое желание защитить девушку. Незнакомец с любопытством наблюдал за этой борьбой. Тем временем в зал стремительно ворвались приспешники потустороннего. Сопротивление девушки стремительно угасало. Надо было принимать какое-то решение.

Перед Евсеем появился Агний, он мигнул тут же исчез, и появился уже там внизу огненная веревка обвила мужчину, отделив от девушки тем самым ослабив его влияние.

Огненная верёвка впилась в Благояра, стянула руки, обвила грудь и придавила к полу. Агний вцепился в него с остервенением, которого Евсей у огонька прежде не замечал. Пламя гудело, выбрасывая снопы искр, те падали на каменный пол и шипели, словно змеи. Благояр дёрнулся, его тело выгнуло дугой, рот открылся в беззвучном крике, но верёвка держала крепко.

Евсей стоял наверху, на выступе куполообразного зала, и смотрел вниз. Сердце билось где-то в горле. Василиса лежала на боку, откинутая силой разрыва. Льдинки на её юбке тлели слабым мерцанием, словно остатки инея на утренней траве. Глаза её были закрыты, лицо белое, как молоко.

— Агний, держи! — крикнул Евсей и рванулся вниз по ступеням.

Он не успел сделать и трёх шагов, как Благояр сделал то, чего никто не ждал. Его тело расслоилось. Не разорвалось, не раскололось — именно расслоилось, словно стопка бумаги, сдуваемая ветром. Из него вырвались тени. Одна, вторая, третья — каждая обрела форму, каждая двинулась самостоятельно. Тёмные, дымчатые копии Благояра разошлись по залу, как щупальца осьминога. Огненная верёвка Агния обхватила пустую оболочку — то, что осталось от настоящего тела, а тени уже метнулись к Василисе, к Правителю, и к выходу.

Агний растерялся. Его пламя заметалось, он бросился за одной тенью, потом за другой, дразнясь и суетясь, как щенок, которого окружили кошки. Верёвка рассыпалась на отдельные нити, каждая попыталась ухватить свою тень, но тени были скользкие, вязкие, они уходили сквозь пальцы огня, как дым.

Евсей остановился. Внутри поднялось что-то незнакомое. Не страх, не злость — холодное, ясное ощущение, словно кто-то открыл дверь в комнате, где он никогда не был. Он посмотрел на зал и вдруг увидел его иначе.

Пространство купола предстало перед ним нитями, которые сплелись узором кружев. Нити тянулись от каждого человека, от каждого предмета, от стен и пола — тонкие, мерцающие, переплетённые в сложный узор. Каждый человек в зале был узелком на этом кружеве. Правитель — крупный, тугой узел, в котором сходились десятки нитей. Василиса — узелок поменьше, но светящийся, словно в него вплели лунный свет. Игнат, если бы он был здесь, — Евсей представил его как крепкий витой узел цвета хвои.

А Благояр — Благояр был чёрной дырой. Не узел, а провал, втягивающий нити. Всё, к чему тянулись его тени, затягивалось, обрывалось, гасло. Тени-клоны были отростками этой дыры, маленькими воронками, каждая из которых голодно втягивала чужие нити.

"Чтобы победить, нужно не уничтожить, — подумал Евсей, и мысль прозвучала не его голосом, а чьим-то глубоким, знакомым. — Нужно переплести".

Он не знал, кто это сказал. Может быть, пепельный голос из мира, в который его увёл незнакомец. Может быть, память отца, тёплым осколком сидящая где-то под рёбрами. Может быть, Агний, хотя Агний в этот момент носился по залу, выбрасывая искры и ругаясь на своём огненном языке.

Евсей поднял руки. Не сознательно — тело само знало, что делать. Пальцы раскинулись, и из них потянулись нити. Не огненные, не ледяные — тонкие, как паутина, мерцающие тёплым золотистым светом. Они вплелись в ткань зала, и пространство замерло.

Три удара сердца.

Всё застыло. Тени-клоны застыли в воздухе, вытянув тёмные руки к Василисе. Агний застыл, зависнув между двумя тенями, с открытым ртом и высунутым языком. Правитель застыл у стены, с рукой на поясе. Люди в зале — купцы, стражники, слуги — застыли в тех позах, в которых их застало мгновение. Искры от Агния застыли в воздухе, как звёзды.

Только трое двигались: Евсей, Василиса и — Евсей удивился — Агний. Маленький огонёк, оказывается, тоже не застыл. Он трепетал, как свеча на ветру, и смотрел на Евсея с чем-то похожим на уважением и восторгом.

Василиса открыла глаза. Васильковые, огромные, без страха. Она посмотрела на Евсея — и узнала. Не по лицу, не по голосу — по нитям. Их нити сплетались, тянулись друг к другу, переплетались так тесно, что казалось, они были одним целым, разделённым на две части.

— Ты, — прошептала она. — Ты из моих снов.

— Потом, — Евсей коротко кивнул. — Сейчас — он.

Он указал на чёрную дыру, которая была Благояром. Тени-клоны висели в воздухе, застывшие, как засушенные насекомые. Каждая тянула нить к чёрному центру. Евсей видел, как эти нити втягиваются, гаснут, исчезают.

— Я не умею, — сказал он. — Я не знаю как.

— Знаешь, — Василиса поднялась. Льдинки на её юбке вспыхнули, образуя тонкий мерцающий панцирь, который покрыл её от пояса до колен. — Ты уже делаешь. Просто не думай. Делай.

Он увидел узор — тот, который должен быть. Чёрная дыра Благояра не должна была исчезнуть — она должна была вплестись. Найти своё место в ткани, как тёмная нить в светлом ковре, не разрушает, а дополняет рисунок.

Его руки двинулись. Нити послушно потянулись, обвивая тени-клоны, стягивая их обратно к центру, вплетая в основу. Василиса встала рядом. Она не касалась нитей, её льдинки вспыхивали, и от них шёл холодный, чистый поток, который охлаждал раскалённые нити, не давая им перегреться. Он менял пространство — она направляла энергию. Не сговариваясь. Не глядя друг на друга. Дополняя друг друга.

Тени сопротивлялись. Чёрная дыра пульсировала, втягивая нити обратно, рвалась, билась. Евсей чувствовал её голод — она хотела поглотить, вобрать, стать всем. Но он плёл, и плёл, и плёл, и узор выстраивался, нить за нитью, тёмная рядом со светлой, не сливаясь, но и не разрываясь.

Время вернулось.

Три удара сердца прошло. Зал взорвался движением — стражники бросились к выходу, купцы попадали на пол, кто-то закричал. Тени-клоны втянулись в Благояра, как вода в песок. Огненная верёвка Агния вспыхнула ярко, успев в последний раз обвить тело, и рассыпалась золотыми искрами.

Благояр рухнул на колени. Его тело дрожало, изо рта тянулся чёрный туман — густой, вязкий, живой. Туман извивался по полу, как раненая змея, и устремился к трещине, которая появилась в каменной плите. Трещина была тонкой, как волос, но чёрный туман втекал в неё, как вода в водосток. Евсей бросился было перехватить, но Василиса схватила его за руку.

— Не надо, — сказала она тихо. — Он уходит. Пока — уходит.

Трещина затянулась. Камень сомкнулся, как кожа на заживающей ране. На том месте остался только тонкий шрам, еле заметный.

Зал затих. Люди поднимались с пола, отряхивались, испуганно озирались. Стражники переглядывались, не зная, что делать. Правитель Уга стоял у стены, неподвижный, и смотрел — но не на Благояра, не на Василису. На Евсея.

Евсей перевёл дыхание. Руки дрожали, внутри всё гудело, как натянутая струна. Агний подлетел, завис перед лицом, заглянул в глаза.

— У-у-у, — сказал он уважительно. — Неплохо, неплохо, неплохо.

— Помолчи, — Евсей отмахнулся.

Правитель сошёл со ступеней. Невысокий, сухой, с короткой бородой и цепкими тёмными глазами, он двигался мягко, как кот. Подошёл к Евсею, остановился. Долго смотрел — так смотрят на человека, которого искали всю жизнь и наконец нашли не там, где ожидали.

— Тринадцатый, — сказал он. — Наконец-то.

Евсей моргнул.

— Прошу прощения?

Правитель уже отворачивался. Его мантия шуршала по камню, шаги удалялись к боковому выходу. В дверях он обернулся и добавил, словно вспомнив:

— Мирослав предупреждал, что придёшь не один.

Дверь закрылась. Евсей стоял, открывая и закрывая рот. "Не один" — что это значит? Он оглядел зал. Люди расходились, стражники поднимали Благояра — того рвало чёрной жижей, он был бледен как смерть и бормотал что-то невнятное. Василиса стояла рядом, бледная тоже, но по-другому — не от слабости, от понимания.

— Василиса, — Евсей повернулся к ней. — Что значит "тринадцатый"?

Она не ответила. Её взгляд был прикован к полу. Евсей проследил за её глазами и увидел. Там, где стояли тени-клоны, на камне остались следы — выжженные, как от кислоты. Но не они привлекли внимание Василисы. Между следами, у дальней колонны, на полу лежал предмет. Маленький, каменный, холодный.

Хлебная птичка.

Та самая, которую Фрол дарил Василисе. Вроде бы — просто хлеб, вроде бы — обещание. Птичка была каменной. Окаменевшей, словно кто-то превратил мягкое тесто в камень одним прикосновением тёмной силы.

Василиса наклонилась, подняла птичку. Та была ледяной, хотя в зале было тепло. Её пальцы сжались, костяшки побелели. Она подняла глаза на Евсея.

— Фрол был здесь, — прошептала она. — Он был здесь, и он был не один.

Евсей нахмурился.

— Фрол? Тот парень из деревни? Откуда он здесь?

Василиса не ответила. Она сунула птичку за пазуху и быстро пошла к боковому выходу — туда, куда ушёл Правитель. Евсей двинулся за ней, но тут Агний вспыхнул тревожно и метнулся к углу зала. Евсей обернулся.

В углу, у колонны, где лежала птичка, пространство мерцало. Не так, как мерцает Агний — по-другому. Тускло, грязно, как масляное пятно на воде. Евсей присмотрелся и увидел: от колонны тянулась тонкая чёрная нить. Не та, что он плёл — другая. Чужая. Она уходила вниз, сквозь камень, в глубину. Нить пульсировала, как второе сердце, медленно и ровно.

"Фрол", — задумчиво произнес Евсей. Но не сам он — что-то в нём. Что-то, что привело его сюда, что заставило его стоять у колонны с чёрными, пустыми глазами, пока вокруг бушевала битва. Что-то, что ушло вместе с туманом Морока, но оставило нить.

Он протянул руку к нити — Агний загорелся предупреждающе, ярко, тревожно. Евсей отдёрнул руку. Нить пульсировала. Он не мог разорвать её сейчас — не здесь, не так. Но он запомнил, где она. И запомнил, как она пахнет. Не носом — чем-то другим, тем, что Игнат называл чуйкой. Нить пахла хлебом и отчаянием.

Василиса ждала его у двери. Лицо её было замкнутым, губы сжаты в тонкую линию. Льдинки на юбке погасли.

— Идём, — сказала она. — Нам нужно поговорить. Но не здесь.

Пока в зале Уга развязывалась последняя схватка, далеко за его стенами, в деревне Заколодье, ночь не принесла покоя.

Прокоп сидел на крыльце, слушая, как скрипит мороз. Велеса вышла из избы, накинула ему на плечи тулуп.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не могу, — Велеса опустилась рядом, прижалась боком. — Что-то не так, Прокоп. Чувствуешь?

Прокоп молчал. Он чувствовал. Где-то далеко, за лесами и полями, что-то сдвинулось. Не гром, не молния — тоньше. Как нота, которую не слышишь ушами, но ощущаешь всем телом. Нота была тёмная, низкая, и от неё вибрировали кости.

— Всплеск, — сказал он наконец. — Большой.

Велеса вдруг побледнела. Она схватила его за руку, пальцы её были ледяными.

— Прокоп!

Из её носа потянулась тонкая красная струйка. Кровь капнула на снег — яркая, алая, как ягода калины.

— Господи, Велеса! — Прокоп метнулся, подхватил её лицо, стал вытирать кровь рукавом. — Что с тобой?

— Не со мной, — она закрыла глаза, голос дрожал. — Не здесь. Там. Что-то большое случилось. Большое и тёмное.

Прокоп держал её, пока дрожь не утихла. Кровь остановилась, но Велеса оставалась бледной. Он усадил её поудобнее, сам сел рядом, не выпуская руки.

— Нужно предупредить Игната, — сказал он.

— Игнат далеко, — Велеса открыла глаза. — Но весточку можно послать.

Прокоп кивнул. Он встал, прошёл во двор, где на жердине сидел старый ворон — чёрный, немолодой, с пробившимися сквозь тёмные перья седыми ворсинками. Ворон был не его — деревенский, но Прокоп его подкармливал, и ворон отвечал тем же: носил весточки, когда просили. Не по команде — по доброй воле. Прокоп вырезал из бересты квадратик, нацарапал углём: «Морок. Василиса жива. Фрол пропал три дня. Ищи."

Ворон наклонил голову, схватил бересту когтем, расправил крылья и ушёл в ночь. Прокоп смотрел ему вслед, пока чёрная точка не растворилась в темноте.

— Нужно проверить дом Фрола, — сказал он, вернувшись к Велесе. — Три дня его не видели. Ты знала?

Велеса молчала. Потом тихо сказала:

— Знала. Думала — запил. Он после того, как Василиса его отвергла, запивал не раз.

— Запил — это одно. А вот это — другое.

Они пошли по деревне. Ночь была тихой, морозной, небо усыпано звёздами. Деревня спала. Только в одном окне, на краю, у дома Фрола, не было света, но дым из трубы шёл. Кто-то топил печь. Или что-то.

Прокоп толкнул дверь — незаперта. В горнице было пусто. На столе — недоеденный каравай, надкушенный, с отпечатками пальцев. В углу — опрокинутая табуретка. На полу — следы. Не снежные, не грязные. Чёрная смола. Тонкие, как паутина, тянущиеся от порога к печи и дальше, к стене. Прокоп присел, тронул смолу пальцем — и отдёрнул руку. Обожгло. Не огнём — холодом, таким пронзительным, что палец онемел.

— Не трогай! — Велеса перехватила его руку. Её глаза были широко открыты. — Это метка. Метка Морока.

Прокоп смотрел на свой онемевший палец. Палец белел, как восковой.

— Фрола забрали, — сказала Велеса тихо. — Не он ушёл. Его забрали.

— Кто?

— Тот, кто уже был среди нас. Давно.

Они переглянулись. За окном, в ночи, деревня спала, не зная, что одна из нитей, державших её покой, оборвалась.

Еще в одной избе в эту ночь не спали. Бабка Агафья лежала на лавке, укрытая тулупом, но глаза были открыты. Небо за окном светилось бледно-зелёным — не на востоке, где должен был заняться рассвет, а на юге. В той стороне, где лежал УД. Агафья смотрела на это свечение и молчала.

Потом она встала. Тихо, чтобы не разбудить Василису — девочка спала в горнице, впервые за месяцы без кошмаров. Агафья прошла в сени, накинула шаль, вышла во двор. Мороз ударил по лицу, но она не почувствовала. Зелёный свет на юге дрожал, как полярное сияние, — но здесь, в средней полосе, полярных сияний не бывало.

Агафья вернулась в дом. Долго стояла у печи, потом решительно нырнула под неё. В темноте, за кирпичами, в нише, которую она замаскировала посудой и тряпьем, лежал свиток. Старый, пожелтевший, пахнущий пылью и временем. Агафья развернула его, прищурилась в свете лучины, нашла нужную строку. Прочитала. Перечитала. Лицо её окаменело.

Она поднесла край свитка к огню лучины. Пергамент занялся неохотно, потом разгорелся. Агафья держала его, пока пламя не дошло до пальцев, и только тогда бросила обугленный остаток в печь. Пепел взлетел и осел на кирпичах.

— Началось, — прошептала она. — Господи, пронеси.

Она не молилась часто. Воля и сила — вот что было её верой. Но сейчас, глядя на зелёный свет в окне, бабка Агафья впервые за долгие годы чувствовала себя маленькой и бессильной. И это пугало больше всего.

Евсей и Василиса шли по боковому коридору. Стены были каменные, сыроватые, факелы чадили в железных кольцах. Агний плёлся следом, притихший, изредка выбрасывая робкие искры. Он чувствовал, что время дурачеств прошло.

— Сюда, — Василиса толкнула тяжёлую дверь.

Они вошли в небольшую комнату. Стол, две лавки, узкое окно под потолком. На столе — кувшин с водой и чаша. Просто, почти аскетично. Василиса села, жестом указала Евсею на вторую лавку. Тот сел. Агний устроился на краю стола, свесив огненные ножки, болтал ими, но молчал.

— Тринадцатый, — сказала Василиса, глядя в стол. — Это про тебя.

— Я понял. Но что это значит?

Василиса подняла глаза. В них не было озорства, не было той лёгкости, с которой она ещё недавно дразнила Фрола у калитки. Сейчас перед ним сидела другая Василиса — серьёзная, уставшая, знающая слишком много для своих лет.

— Когда я была маленькая, — начала она, — бабка Агафья рассказывала мне о Совете. Не всё, кусками. — это не просто волхвы, которые сидят и решают, кому куда идти. Совет ищет. Они ищут человека.

— Какого человека?

— Особого. Призрака-Хранителя. — Василиса произнесла это тихо, словно само слово было тяжёлым. — Того, кто сможет не просто видеть ткань мира, а менять её. Переплетать нити, чинить разрывы, связывать то, что разорвано. Это не магия в обычном смысле. Это... другое.

Евсей молчал. Внутри всё сжималось. То, что он сделал в зале — заморозил время, увидел нити, сплёл узор — это было не просто "необычно". Это было то, о чём говорила Василиса. Он менял ткань реальности.

— Мирослав, — продолжила Василиса. — Старец в белых одеждах. Ты его встречал?

— На берегу моря, — задумчиво сказал Евсей. — Он говорил со мной о молодости.

— Он ищет Призрака-Хранителя уже не один век. И ты — тринадцатый кандидат.

— Тринадцатый? — Евсей усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — А что было с первыми двенадцатью?

Василиса не улыбнулась.

— Провалились, — сказала она.

Тишина повисла между ними. Агний перестал болтать ногами. Где-то за стеной гулко прокатился звук шагов стражников.

— Что значит "провалились"? — Евсей спросил тихо.

— Не знаю точно. Бабка говорила — каждый по-своему. Один сошёл с ума. Другой предал. Третий просто исчез. — Василиса сцепила пальцы. — Но был один... двенадцатый. Он прошёл дальше всех.

— И?

— И сломался. На последнем испытании. Не смог принять, что его прежняя жизнь умерла. Что назад дороги нет.

Евсей почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не от страха — от узнавания. "Прежняя жизнь умерла". Он сам прошёл через это, когда вышел в дождь и не вернулся. Но он — вернулся. В другом мире, в другом обличье, но вернулся.

— Мирослав здесь? — спросил он.

— Думаю, да. Он всегда рядом, когда дело касается Совета.