Заколодье

Евсей встал, подошёл к окну. За узким проёмом было темно — ночь ещё не отступила. Где-то далеко, на юге, мерцало бледно-зелёное зарево. Он прищурился.

— Василиса. Птичка на полу. Фрол. Ты сказала — он был здесь и не один. Что ты имела в виду?

Василиса долго молчала. Потом достала из-за пазухи каменную хлебную птичку и положила на стол.

— Фрол пришёл сюда не сам, — сказала она. — Его привели. Я видела метку на его виске — когда он приходил ко мне, тогда, в первый раз. Я не придала значения. Отчуждённые, метки — это одно. Но то, что привело его сюда — другое. Благояр.

— Благояр? Твой дядя?

— Мой дядя. – Боль поднялась с глубины и затопила девушку захотелось плакать. Она знала суровую участь тех, кто был в родстве с такими как… дядя. Но она не страшилась просто никак не могла принять что её родственник близкий и поддался Мороку.

- Да он был одержим Мороком. Давно или недавно — не знаю. – Она произнесла это тихо. - Но именно он привёл Фрола. Я видела нить — чёрную, от Фрола к Благояру. Фрол был проводником. Не по своей воле. Морок действовал через Благояра, а Благояр через Фрола.

— Но зачем Фрол? Чем он так особенный?

Василиса опустила голову.

— Он любит меня. Или любил. Морок использует любовь, как верёвку. Дёргает за неё — и человек идёт туда, куда не пошёл бы никогда.

Евсей сел обратно. Руки были холодные. Агний подкатился ближе и согрел его пальцы лёгким жаром.

— Где Фрол теперь? — спросил Евсей.

— Не знаю. Его тело, наверное, где-то здесь. Но душа...

Дверь скрипнула. На пороге стоял Мирослав.

Он вошёл тихо, как и подобает старцу, привыкшему к коридорам и теням. Белые одежды были по-прежнему безупречны, но лицо — лицо было другим. Не тот спокойный, чуть ироничный взгляд, что на берегу моря. Сейчас глаза Мирослава были тёмными, настороженными, как у человека, который долго ждал и боится, что ожидание оказалось напрасным.

— Тринадцатый, — сказал он, глядя на Евсея. — Покажи мне.

— Что показать? — Евсей поднялся.

— Что ты сделал в зале. Не словами. Силой.

Евсей посмотрел на Василису. Та едва заметно кивнула. Он повернулся к Мирославу, поднял правую руку, и из пальцев потянулись тонкие золотистые нити — те самые, которыми он плёл в зале. Нити сплетались в воздухе, образуя маленький узор — не сложный, но цельный, живой.

Мирослав смотрел. Его лицо не изменилось — но пространство за ним дрогнуло. Не радость. Не разочарование. Что-то третье, чему Евсей не мог найти названия.

— Хорошо, — сказал Мирослав. — Идём.

— Куда?

— Там, — Мирослав кивнул вглубь коридора, — есть стена. Она покажет тебе то, что ты должен увидеть. И то, что, возможно, не захочешь видеть.

Евсей двинулся за ним. Василиса — следом. Агний, повинуясь какому-то непонятному порыву, вдруг спрятался за плечо Евсея и притих. Огонь его стал маленьким, едва тлеющим — будто он боялся того, что будет дальше.

Коридор вильнул, сделал поворот, нырнул вниз. Стены стали старше — камень грубее, кладка неровная, факелы сменились чем-то другим: тонкие полосы света, не имевшие источника, тянулись по стенам, как жилы в мраморе. Мирослав шёл впереди, не оглядываясь, его белые одежды казались единственным светлым пятном в этом полумраке.

Ещё один поворот — и они вышли в маленький зал. Стены — гладкий, тёмный камень, похожий на обсидиан. В центре — ничего. Но Мирослав подошёл к стене напротив входа, положил ладонь на камень и отступил.

Стена ожила.

Сначала по поверхности пошла рябь, как по воде в кадке Василисы. Потом рябь улеглась, и проступили лица. Одно за другим, как фотографии на проявляющейся плёнке. Двенадцать лиц — живых, мерцающих, не застывших.

Евсей подошёл ближе. Лица были разные: молодые и старые, мужские и женские, русские и не только. Каждое светилось слабым внутренним светом, и у каждого под лицом проступала судьба — не словами, а образами, чувствами, обрывками памяти.

Первое лицо — молодой мужчина, русые волосы, безумные глаза. Он что-то кричал, рвал на себе одежду. Потом свет погас, и лицо растворилось в стене. Сошёл с ума.

Второе — женщина, строгая, красивая. Она стояла на коленях перед кем-то, просила. Потом отвернулась и ушла во тьму. Предала.

Третье, четвёртое, пятое — каждое лицо жило свою короткую, страшную историю. Один исчез — просто растаял, как туман. Другой сгорел — буквально, от него осталась только горстка пепла, унесённая ветром. Третий застыл — как статуя, с открытыми глазами, в которых застыл ужас.

Евсей смотрел и чувствовал, как внутри холодеет. Каждый из них был им. Каждый мог быть им. Каждый получил ту же силу, увидел те же нити, попробовал сплести — и не смог. Или смог, но цена была слишком высока.

Лицо номер двенадцать.

Евсей остановился. Воздух выбило из лёгких разом, как от удара в живот.

Лицо было знакомым. Не таким, как сейчас — моложе, свежее, без морщин у глаз, без седины на висках. Но это было его лицо. Нет — не его. Лицо, похожее на его, как одно яблоко похоже на другое с того же дерева. Те же скулы, тот же разлёт бровей, та же линия подбородка. Но глаза — глаза были другие. Тёмные, глубокие, полные такой тоски, что Евсей не мог смотреть.

— Это... — он не мог выговорить.

— Двенадцатый, — сказал Мирослав за его спиной. Голос старца был ровным, лишённым эмоций, как протокол. — Прошёл дальше всех. Дошёл до последнего испытания. Не сломался в обычном смысле. Но — не справился. Не смог принять, что его прежняя жизнь умерла.

— Это мой отец, — сказал Евсей.

Тишина была оглушительной. Василиса стояла у стены, прижав руку к рту. Агний — маленький, притихший огонёк — вдруг загорелся ярко, ярко, почти ослепительно, и тут же погас до искры. Словно его ударило током.

— Да, — ответил Мирослав. — Твой отец.

Евсей стоял перед стеной-памятью и смотрел на лицо, которое помнил только по старым фотографиям и по снам матери — тем снам, от которых она просыпалась с мокрым лицом. Отец на стене не двигался. Он стоял на пороге — не в двери, а на пороге между мирами. За его спиной был свет, перед ним — тьма. Он стоял и не мог сделать ни шага вперёд, ни шага назад. Застыл. Застрял.

— Он не умер, — Евсей сказал это не вопросом. Утверждением. Потому что теперь знал.

— Нет, — Мирослав покачал головой. — Он не умер. Он застрял. Между мирами. Стал одной из теней в Сером Пределе — пространстве между жизнью и небытиём, куда попадают те, кто не выбрал.

— Он не выбрал? — Евсей обернулся к Мирославу. — Что значит "не выбрал"?

— На последнем испытании нужно было отказаться от всего, что было. От семьи, от памяти, от себя. Стать чистым сосудом для силы. Твой отец... — Мирослав замолчал. Потом продолжил, и в голосе его впервые проскользнуло что-то живое, не протокольное. — Твой отец отказался. Он не мог отказаться от вас. От твоей матери. От твоей сестры. Он выбрал вас, а не силу. И застрял.

Евсей закрыл глаза. Внутри всё гудело, рвалось, путалось. Отец не ушёл. Отец не бросил. Отец выбрал — и заплатил за это вечностью в пустоте.

— А те, кто провалились раньше, — спросил он, открыв глаза, — что с ними?

— Одиннадцать — пепел, — Мирослав говорил ровно, но его руки, сложенные в замок, побелели в суставах. — Сгорели. Сила, которую они приняли и не смогли удержать, пожрала их. Двенадцатый — единственный, кто остался. Но не живой и не мёртвый.

— А я? — Евсей посмотрел на Мирослава прямо. — Я — тринадцатый. Что будет со мной, если я провалюсь?

— Пепел, — Мирослав не отвёл взгляд. — Как остальные. И я уйду странником. Это было условие.

Василиса шагнула вперёд, встала рядом с Евсеем. Её рука легла на его запястье — горячая, не холодная, как он ожидал. Между ними прошёл разряд — не искра, не молния, а что-то тоньше, глубже. Резонанс. Словно две струны, настроенные в унисон, отозвались друг на друга.

— Ты не провалишься, — сказала Василиса, и голос её был не прошением и не приказом. Обещанием. — Я не дам.

Её пальцы сжались на его запястье, и в этом прикосновении было всё: и сны, в которых она видела его, и лабиринт сознания, из которого она вывела его, и бой в зале, где они плели вместе. Нити их сил сплелись — не метафорически, а буквально: золотистая нить Евсея и мерцающая васильковая нить Василисы обвились друг вокруг друга, как ростки одного корня.

Мирослав смотрел на это сплетение, и что-то в его лице— дрогнуло.

— Резонанс, — прошептал он. — За двенадцать кандидатов — ни разу.

Он не договорил. Но в его глазах, впервые за весь разговор, загорелось что-то, чего Евсей не ожидал увидеть: не надежда — слишком рано для надежды — но тень надежды. Тень, которая могла стать светом, а могла — рассыпаться.

Агний, маленький, притихший, вдруг выглянул из-за плеча Евсея, посмотрел на стену-память — на застывшее лицо двенадцатого — и его огонь стал не оранжевым, а тёмным. Почти чёрным. На мгновение. Мгновение — и снова оранжевый. Но Евсей заметил. И запомнил.

Где-то далеко, бабка Агафья стояла у окна и смотрела на юг. Зелёный свет погас. Небо было чистым, звёздным, обычным. Но Агафья знала — обычным оно только казалось. За звёздами, за тишиной, за покоем — что-то сдвинулось. И уже не вернётся на место.

— Тринадцатый, — прошептала она в темноту. — Дождались. Или прокляли.

Она постояла ещё минуту, потом затопила печь и села ждать рассвета. Ждать — единственное, что ей оставалось.