Хроники застывших миров. Эпоха Лондона

— Ну же, деда, ты не мог запереть дверь и не оставить ключа, — сквозь зубы бормотал я.

И тут я заметил её. На самом форзаце дневника была нарисована едва заметная схема — небрежный набросок тех самых соборных врат. Но вместо замочной скважины дед изобразил... пустую палитру с пятью углублениями для красок. А рядом тянулась едва разборчивая надпись: «Врата Души откроет лишь тот, кто видит истинный цвет. Помни, Макс: холст не терпит фальши».

Я вскинул голову и в упор посмотрел на реальные дубовые створки перед собой. В полумраке, среди кованых железных узоров, действительно выделялся выпуклый деревянный элемент в форме художественной палитры. Но он был абсолютно серым, монохромным, покрытым слоем нарисованной пыли.

Я понял намек. Это был кодовый замок. Но у меня не было с собой красок. Ни тюбика белил, ни единой кюветы с пигментом — все мои вещи остались в той съемной конуре в реальном мире.

Сзади раздался пронзительный женский крик — голос Элизы донесся откуда-то сверху, из района недорисованного купола. Сердце ухнуло вниз. Она в беде.

В панике я прижал кончик Проводящей Кисти к сухой деревянной палитре на двери. Ничего не произошло. Ворс был чист, если не считать едва заметного, угасающего ультрамаринового следа от лондонского переулка. Нам нужен был цвет. Настоящий, живой цвет.

Я опустил взгляд на свои руки. Под ногтями всё еще темнела въевшаяся зеленая краска от моей отвергнутой критиками картины. Та самая краска, в которую я вложил последние полгода жизни, не спал ночами и дышал растворителем. Это была моя краска. Моя душа, которую не оценили в галерее.

Повинуясь дикому импульсу, я прижал ворс кисти к собственному ногтю, с силой соскребая эту засохшую зелень, растворяя её теплом собственного дыхания и панического пота. Кончик дедовской кисти неохотно, но густо напитался тяжелым, сочным изумрудным пигментом.

Я замахнулся и уверенным мазком впечатал кисть в первое углубление на двери.

Изумрудный мазок лег на сухое дерево с тихим, влажным шипением. На секунду мне показалось, что я совершил глупость, но тут первое круглое углубление на деревянной палитре впитало пигмент. По контуру гнезда побежали тонкие, светящиеся зеленые капилляры. Внутри врат что-то тяжело провернулось, звякнули невидимые цепи, но створки даже не шелохнулись.

Остальные четыре углубления по-прежнему зияли мертвой, серой пустотой. Замок требовал продолжения картины, но под ногтями у меня больше ничего не осталось.

— Черт, ну же! — в панике крикнул я, оглядываясь по сторонам. — Где мне взять еще четыре цвета?! Здесь же вокруг сплошной недописанный мел и графит!

Сверху, со стороны недорисованного купола, донесся оглушительный треск. Одна из карандашных ажурных арок собора не выдержала напора черной бури Человека без лица и с сухим шелестом лопнула. На гранитную площадку передо мной градом посыпались острые, как осколки стекла, куски окаменевшего грифеля. Из темноты, куда ушла Элиза, вырвалось новое облако летучей сажи.

Монстр уничтожал левое крыло здания. Время исчислялось секундами.

Я лихорадочно посмотрел на свои кроссовки, густо перемазанные в лондонских трущобах. Подошвы и ткань были покрыты плотным слоем зловонной, жирной жижи — той самой, от которой разило конским навозом и речной гнилью.

«Тень не бывает черной, Макс, — зазвучал в голове спокойный голос деда. — Земля под ногами — это не просто грязь. Это жженая умбра. Основа любого классического пейзажа. Без неё картина не будет иметь веса».

Я упал на колени, пачкая джинсы, и с силой провел ворсом Проводящей Кисти по носку своего левого кроссовка, собирая на него мокрую пригородную грязь. Ворс мгновенно потемнел, напитавшись глубоким, землисто-коричневым пигментом викторианских дорог. Это был цвет самого низа этого нарисованного мира.

Я вскинул руку и с силой впечатал кисть во второе гнездо палитры.

Коричневая жижа мгновенно всосалась в дерево. По воротам пробежала дрожь, и из глубины замка донесся отчетливый, металлический щелчок. Второй уровень защиты поддался. Но оставалось еще три пустых углубления, а черная буря Человека без лица уже стремительно разворачивалась обратно к главному входу.

Я замер перед дверью, вслушиваясь в нарастающий гул. Черный туман, окутавший дальнее крыло собора, внезапно завихрился и начал стремительно стягиваться обратно к балюстраде. Элиза продержалась недолго. Монстр понял, что его обманули, и теперь его изумрудные глаза-бездны сквозь пелену графитовой пыли искали меня.

— Третий, нужен третий цвет... — лихорадочно шептал я, перелистывая дневник деда слабеющими от страха пальцами.

Мой взгляд упал на строчку, которую я читал на ступенях: «Только твоя кровь может завершить то, что я бросил».

Кровь. Самый чистый, самый живой кармин в обоих мирах.

Плечо, которым я приземлился на гранитные ступени, нещадно ныло. Я запустил руку под воротник желтого худи и коснулся кожи — пальцы тут же стали влажными и теплыми. На ладони остался густой, ярко-алый след. Без колебаний я прижал ворс Проводящей Кисти прямо к окровавленным пальцам. Волоски мгновенно впитали живой, пульсирующий багрянец.

Я резко взмахнул рукой и впечатал кисть в третье круглое гнездо.

*Вспышка!*

Ворота содрогнулись так, словно в них ударил таран. Третье углубление вспыхнуло ослепительным рубиновым светом. По дубовым створкам побежали глубокие, светящиеся трещины, наполняя кованую железную вязь живым теплом. Изнутри донесся тяжелый, скрежещущий звук — массивный засов внутри двери сдвинулся на треть. Но палитра все еще требовала два финальных цвета. Четвертый и пятый.

— Что дальше?! Белила? Лазурь? Где мне их взять?! — закричал я в пустоту.

Черная буря Человека без лица уже перевалила через разрушенный мост. Ледяной могильный холод ударил мне в спину, выбивая из легких остатки воздуха. Доски настила вокруг меня начали покрываться тонкой коркой чернильного льда. Монстр был в паре десятков шагов. Его длинная трость зловеще чертила по граниту рваную линию.

В панике я взглянул на саму Проводящую Кисть. Её древко из старого потемневшего дерева сейчас светилось изнутри. Тот самый ультрамариновый свет, который я заметил еще на чердаке деда, пульсировал в самом основании ворса. Это была чистая, концентрированная лазурь — магия самого создателя, запертая в волосках.

Я не стал тереть кисть обо что-то еще. Я просто перевернул её в руке, прижал светящееся основание ворса к четвертому гнезду и мысленно приказал магии деда излиться на холст. С тихим, электрическим щелчком синяя искра сорвалась с кисти и заполнила углубление. Четвертый индикатор вспыхнул глубоким космическим ультрамарином. Оставалось последнее, пятое гнездо. Самое маленькое, расположенное в самом центре деревянной палитры.

Позади меня раздался сухой, костяной стук трости.

Я не успел обернуться. Могильный, удушающий холод пригвоздил меня к гранитной площадке, парализуя легкие. Воздух вокруг мгновенно превратился в густую, едкую сажу. Огромная тень Человека без лица накрыла меня, полностью отсекая лунный свет.

Монстр не собирался со мной разговаривать или играть. Его рука в черной кожаной перчатке молниеносным, неестественно резким движением взметнулась вверх и опустилась мне на плечо.

Боль была такой, будто мне на кожу плеснули концентрированной кислотой. Но это была не физическая рана. Я с ужасом увидел, как ткань моего желтого худи в месте его прикосновения начала... растворяться. Яркий неоновый трикотаж на глазах превращался в серые, размытые мазки жидкой акварели. Чудовище буквально стирало меня, превращая мою плоть и одежду в недописанный эскиз.

— А-а-а-а! — дикий, надрывный крик вырвался из моего горла.

Я рванулся вперед, теряя сознание от боли. Ткань худи с мерзким чавкающим звуком порвалась, оставив кусок плеча в руке монстра. Меня швырнуло лицом прямо на дубовые створки ворот. Из глаз брызнули слезы.

Упав на колени, я вцепился дрожащими руками в деревянную палитру замка, чтобы не рухнуть. И тут я заметил, что Проводящая Кисть, которую я сжимал в кулаке, напиталась чем-то еще.

Когда Человек без лица коснулся меня, его ядовитая магия вступила в реакцию с моей кровью и краской под ногтями. На ворсе кисти, прямо поверх рубинового кармина, теперь бурлила и пенилась чужеродная, чернильно-черная субстанция. Это была краска самого монстра — цвет чистого Разрушения, который он оставил на мне, пытаясь стереть.

Чудовище уже заносило свою тяжелую трость над моей головой для финального удара. Его зеленые фосфорические глаза вспыхнули прямо надо мной, выжигая остатки воли.

Слепо, не видя ничего из-за слез и боли, я просто ткнул оскверненной, сочащейся чернилами кистью в последнее, пятое гнездо палитры.

Черная скверна коснулась дерева. На секунду всё вокруг замерло. Трость монстра застыла в сантиметре от моего виска. А затем внутри собора раздался такой оглушительный, победный звон сотен колоколов, что каменные ступени под нами пошли ходуном.

Створки колоссальных ворот со скрипом, от которого заложило зубы, подались назад. Меня не просто втянуло внутрь — какая-то невидимая, плотная, словно густой лак, воздушная волна буквально сдернула меня со ступеней и швырнула на ледяной мраморный пол притвора.

За спиной с оглушительным, пушечным хлопком сомкнулись дубовые двери. Тотчас же раздался тяжелый, утробный скрежет — массивные засовы, повинуясь завершенному коду палитры, встали на свои места.

В ту же секунду яростный грохот бури снаружи оборвался. Навалилась такая абсолютная, звенящая тишина, что я отчетливо услышал прерывистый, свистящий стук собственного сердца.— Получилось... — хрипло выдохнул я, пытаясь подняться на локтях.

Но левая рука предательски подогнулась. Острая, иссушающая боль в плече, заставившая меня на мгновение ослепнуть, теперь сменилась странным, пугающим онемением. Я повернул голову и с трудом сдержал крик ужаса.

Мое левое плечо больше не было круглым и осязаемым. Ткань желтого худи и кожа под ней потеряли цвет, превратившись в плоский, небрежный карандашный набросок. Границы раны тускло мерцали пепельным серым цветом, и стоило мне пошевелить пальцами, как с плеча на мраморный пол с тихим шелестом осыпалась горсть мелкой графитовой пыли. Монстр не просто ранил меня. Он стер мою реальность, заменив её дешевым эскизом.

— Элиза... — вспомнил я, преодолевая тошноту. Ее далекий крик все еще стоял у меня в ушах.

Я огляделся. Внутри собор казался бесконечным. Потолок тонул в густой, бархатной темноте, из которой, словно сталактиты, спускались гигантские недорисованные арки. Но самым странным было не это. Прямо передо мной, в полумраке главного нефа, двигались полупрозрачные, туманные силуэты. Они были сотканы из тонких линий жидкой туши — силуэты мужчин в старинных сюртуках, женщин в пышных платьях, каких-то призрачных рабочих с лестницами. Они не замечали меня. Они беззвучно повторяли одни и те же движения: кто-то носил воображаемые ведра, кто-то спорил, указывая пальцем наверх.

Это были ожившие черновики деда. Память собора, застывшая в краске.

Вдруг одна из туманных фигур — высокий силуэт пожилого человека в запачканном краской фартуке — отделилась от остальной массы. Фигура медленно повернулась в мою сторону. У нее не было четкого лица, но изгиб плеч и манера держать руку набалдашником воображаемой трости показались мне до боли знакомыми.

Фигура подняла руку и указала пальцем куда-то вверх, в темноту, где под самым куполом собора угадывалось слабое, едва заметное ультрамариновое свечение. И в тишине собора, прямо у меня в голове, зазвучал тихий, шуршащий, как сухая бумага, голос деда Альберта:

«Ты опоздал, Макс. Чернильный след уже ведет к куполу. Спеши, пока она не растворилась в его изнанке...»

Голос Альберта растаял, оставив после себя лишь шорох осыпающегося грифеля. Призрачные силуэты вокруг меня задвигались быстрее, словно запущенная на перемотке старая кинопленка. Они беззвучно кричали, хватали призрачные ведра и растворялись в воздухе, оставляя на полу грязные потеки серой туши. Память собора выгорала на моих глазах.

Я попытался сделать шаг к парящим в воздухе лесам, но левая нога внезапно подкосилась. Карандашная скверна на плече росла. Эскиз пожирал мою плоть: рукав худи уже стал плоским, а кожа под ним покрылась штриховкой, похожей на анатомический рисунок из учебника. Я чувствовал, как кости внутри теряют вес, превращаясь в пористый уголь. Еще полчаса — и я сам стану одним из этих плоских, недорисованных призраков.

В панике я схватил Проводящую Кисть, перевернул ее и тупым концом древка, где всё еще тлела ультрамариновая лазурь деда, с силой провел черту прямо по живой коже, отсекая графитовую штриховку от груди. Лазурь вспыхнула, временно запечатывая рану, словно медицинский жгут. Боль была адской, но штриховка замерла.

Сверху, сквозь гул бьющих колоколов, донесся новый звук. Это не был крик Элизы. Это был протяжный, сухой скрежет когтей по металлу. Там, под самым куполом, на недописанных ажурных арках, заворочалась исполинская черная тень в цилиндре. Человек без лица не стал ломать ворота. Зачем, если у собора нет крыши? Он просто перешагнул через стены и уже спускался за мной.

Я сжал кисть в кулаке, до крови закусил губу, чтобы не потерять сознание от боли в плече, и сделал первый шаг вверх по шаткой, нарисованной карандашом лестнице.

Глава 6. Обесцвечивание

Карандашные ступени под моими кроссовками шуршали и прогибались, точно полоски тонкого, отсыревшего картона. Каждый шаг давался с адским трудом. Левая рука, туго перетянутая ультрамариновой линией у самого плеча, висела мертвым, абсолютно плоским грузом. Я больше не чувствовал пальцев, не чувствовал веса собственной конечности — она превратилась в двумерный лист бумаги, прирезанный к моему живому телу. Стоило мне резко повернуться, как левая сторона теряла баланс, увлекая меня в пустоту, а из-под швов порванного худи на ступени с сухим тихим шелестом осыпалась мелкая, как сажа, графитовая пыль. Эта дрянь летела в лицо, забивала ноздри и резала глаза, заставляя меня плакать серыми, грязными слезами.

Я упрямо карабкался вверх, судорожно цепляясь здоровой правой рукой за графитовые перила огромной винтовой лестницы, уходящей в темноту купола. Дышать в узком, замкнутом пространстве недостроенного собора было нечем: воздух пах сухим мелом, пережженным углем и застарелым клеем.

— Макс! Быстрее! Он… он забирает всё! — донесся сверху, из-под самого купола, слабеющий, истонченный голос Элизы. В её крике больше не было прежней несокрушимой силы — теперь он звучал так, словно его записали на старый, заезженный патефон.

Вместо ответа над моей головой раздался пронзительный, скрежещущий звук, от которого заломило зубы. Сверху градом полетели острые графитовые щепки, больно полоснув меня по щеке. Я вскинул голову и похолодел. Человек без лица не собирался спускаться мне навстречу по правилам. Он шел напролом, как хозяин, возвращающийся в свой недописанный дом. Его тяжелая трость с набалдашником из черного дерева с силой опускалась на хрупкие наброски ступеней. Там, где металл касался тонких карандашных линий, графика мгновенно теряла структуру, превращаясь в летучую, жирную сажу. Монстр просто стирал лестницу надо мной, пролет за пролетом, обрушивая витки конструкции в бездну.

— Ну уж нет, — прохрипел я, сжимая зубы.

Очередной удар трости сверху — и целый пролет прямо передо мной с тихим шелестом осыпался вниз, улетая в чернильную темноту притвора. Путь наверх исчез. Передо мной зияла трехметровая пустота, посреди которой в воздухе зависли лишь едва заметные, пунктирные намеки на бывшие ступени. Дед просто не успел прописать их до конца.

Паника железными тисками сдавила горло, но въевшийся в подкорку голос деда Альберта заставил меня двигаться дальше. Холст не терпит фальши, Макс. Если не уверен в линии — не прикасайся к полотну.

Я перехватил Проводящую Кисть поудобнее, чувствуя, как её древко пульсирует спасительным лазурным теплом, замахнулся и, набрав в легкие побольше пыльного воздуха, резким движением полоснул ворсом по пустоте. Из основания кисти вырвался сочный, густой ультрамариновый мазок. Он лег точно поверх карандашного пунктира. Воздух вокруг сочного мазка с влажным хлопком уплотнился, материализуя сырую, еще пахнущую свежим лаком синюю перекладину.

Не раздумывая ни секунды, я прыгнул вперед, впечатывая подошву единственного целого кроссовка в вязкую, незастывшую синюю массу. Остатки лестницы за моей спиной с грохотом рухнули, улетая во тьму. Я едва удержался на самом краю новой ступени, судорожно втирая кистью новые и новые мазки в пустоту, буквально прорисовывая себе вертикальный путь к свету. Рука ныла, плечо горело под ультрамариновым жгутом, но адреналин глушил боль. Я лез наверх, оставляя за собой дорожку из светящейся синей краски, которая медленно растворялась в воздухе через секунду после того, как я её покидал.

Последний отчаянный рывок, пальцы правой руки намертво вцепились в жесткий край площадки, и я буквально вывалился на широкие гранитные мостки, опоясывающие основание гигантского купола. Синяя тропа позади меня окончательно растаяла, отрезая любой путь к отступлению.

Я упал на четвереньки, ловя ртом воздух, и тут же зажмурился от резкого, бьющего в глаза света.

Здесь, под самым верхом собора, не было крыши. Вместо нее над головой раскинулась колоссальная, сияющая ультрамарином дыра — та самая Изнанка холста, прорыв в реальный мир, откуда лился чистый, слепящий свет неокрашенного полотна. Но этот свет не приносил тепла. Он был леденящим, космическим, обнажающим каждую ошибку этого недописанного мира.

— Макс... зачем ты пришел... уходи... — раздался едва слышный шелест справа.

Я открыл глаза и прерывисто выдохнул. Элиза была всего в десяти шагах от меня. Она висела посреди воздуха, намертво вплетенная в сложную, трехмерную паутину из графитовых линий, поддерживающих купол. Но самое страшное — она стремительно теряла себя. Чудовище в цилиндре стояло на самом краю мостков, направив на нее свою тяжелую трость. Из груди Элизы, прямо сквозь ткань моего старого серого плаща, к набалдашнику трости тянулись живые, светящиеся нити. Монстр буквально высасывал из нее цвет, как паразит, дорвавшийся до свежей краски.

Золото её волос уже поблекло, превратившись в грязную, сухую солому. Небесная синева глаз выцветала, уступая место прозрачной, пугающей пустоте. На гладкой коже лица, как на старых полотнах, которые слишком долго держали в сыром подвале, стремительно разрасталась сетка глубоких трещин-кракелюров. Она превращалась в плоский, безжизненный эскиз, в черновик, который вот-вот сотрут резинкой.

Человек без лица медленно повернул ко мне свою плоскую, лишенную черт голову. На том месте, где у людей должен быть рот, тушь натянулась, образуя уродливое подобие усмешки. Его изумрудные глаза-бездны вспыхнули с новой, торжествующей силой. Впитав в себя цвет Элизы, его чернильная туша начала обретать пугающий объем, тяжесть и плотность. Ткань его сюртука больше не выглядела как штриховка — она стала тяжелым, сукном викторианской эпохи. Он становился реальным. Осязаемым. Смертоносным.

«Бездарность, — вдруг прошелестело у меня в голове, и этот голос был соткан из сотен голосов критиков из галереи. — Твои холсты мертвы. В них нет души. Ты просто ремесленник, Макс. Оставь кисть. Ты никого не спасешь».

Ментальный удар был такой силы, что я едва не рухнул обратно на колени. Плечо отозвалось новой вспышкой боли, графитовая штриховка на коже дернулась, пытаясь прорасти дальше к груди. Человек без лица медленно перевел трость с Элизы и нацелил её набалдашник прямо мне в сердце. Под его ногами гранит мостков жалобно застонал, покрываясь сетью жирных чернильных трещин.

Времени на сомнения больше не было. Если я поверю этому голосу в своей голове — я умру прямо здесь.

— Плевать на критиков, — прорычал я сквозь зубы, вспоминая слова Элизы у обрыва. — Я — Вертон.

Повинуясь дикому, яростному импульсу, я сделал три стремительных шага вперед, уворачиваясь от метнувшейся ко мне черной плети тумана, рухнул на колени и со всей силы вонзил Проводящую Кисть прямо в гранитную плиту у ног монстра. Но я не пытался рисовать. Я вызвал в памяти образ самого удушливого, едкого, разъедающего лак растворителя, которым дед Альберт смывал неудачные слои со своих полотен. Я буквально выжал эту эмоцию из себя, направляя её в ворс.

Из кисти брызнула мутная, шипящая жидкость.

Пш-ш-ш!

Камень под ногами Человека без лица мгновенно потерял твердость, разжижаясь и превращаясь в грязную, жидкую акварельную кашу. Монстр, только что обретший огромную плотность и тяжесть, потерял опору. Гранитная плита под его весом разломилась пополам. Чудовище с глухим, утробным ревом ухнуло вниз, в пустоту собора. Он отчаянно пытался спастись: его рука в кожаной перчатке метнулась вверх, чернильные пальцы судорожно цеплялись за воздух, пытаясь поймать хоть одну графитовую линию лесов, но растворитель деда разъедал всё, чего касался. Человек без лица полетел вниз, увлекая за собой тонны серой каменной крошки.

Я выиграл три секунды. Всего три секунды, пока он не сообразил, как вернуть форму.

Вскочив на ноги, игнорируя дикую боль в покалеченной руке, я рванулся к висящей в воздухе Элизе. Гранитная площадка под моими ногами уже ходила ходуном, рушась вслед за центром купола. Вскинув кисть правой рукой, я резким, рубящим движением перечеркнул удерживающую девушку графитовую паутину.

Тонкие линии лопнули одна за другой со звонким, металлическим плачем, похожим на звук рвущихся струн альта. Полупрозрачное, хрупкое тело Элизы безвольно упало вперед, прямо в мои объятия. Она была пугающе легкой, почти невесомой, словно я поймал охапку сухого пергамента. Её кожа на ощупь казалась шершавым, истонченным холстом, потерявшим всякую влагу.

— Держись, слышишь?! Держись за меня! — закричал я, намертво прижимая её к себе здоровой правой рукой и прикрывая своим телом.

Мостки под нашими ногами окончательно развалились. Падение монстра запустило необратимую цепную реакцию — весь недостроенный купол собора стал складываться внутрь себя, как картонный макет под проливным дождем. Гранитные глыбы со свистом летели вниз, обнажая пустоту.

Выхода не было. Путь наверх, к сияющему ультрамариновому прорыву Изнанки, исчислялся десятком метров абсолютного ничто.

Закусив губу до крови, чувствуя, как мы уже начинаем падать вслед за обломками, я вытянул руку с кистью вниз, прямо под наши подошвы. Одним широким, отчаянным круговым мазком я выплеснул из Проводящей Кисти все остатки магии дедовской лазури, которые только смог наскрести на дне своей испуганной души.

Под нами материализовалась плотная, пульсирующая волна густой, невысохшей масляной краски глубокого синего цвета. Она сгустилась в воздухе, сработав как гигантский, упругий батут. Мощный вектор кинетической энергии сработал безупречно — нас с Элизой швырнуло вверх, прочь от рушащегося здания и затягивающей чернильной бездны.

Мы взлетели прямо в ослепительный, лазурный водоворот Изнанки холста. В самый последний миг перед тем, как белый свет неокрашенного полотна полностью поглотил моё сознание, снизу, из чернеющей глубины собора, донесся полный первобытной ярости, оглушительный крик Человека без лица. А затем мир вокруг нас окончательно перевернулся, стирая звуки, боль и саму гравитацию.

Глава 7. Обратная сторона холста

Я пришел в себя оттого, что перестал чувствовать вес собственного тела. Падение сквозь лазурный водоворот купола не закончилось ударом о твердый мрамор. Вместо этого меня мягко, словно в пуховую перину, вжало в упругую, теплую и шершавую поверхность.

Я открыл глаза и судорожно глотнул воздух, но в легкие вместо удушливой лондонской сажи хлынул чистый, абсолютно стерильный запах свежего льна, сухого мела и подсолнечного масла.

Вокруг не было стен. Не было шпилей, Лондона, балюстрад и колокольного звона. Всё пространство вокруг меня было вывернуто в пугающий, фантастический негатив. Твердая земля под моими ладонями оказалась переплетением циклопических, толстых нитей неокрашенного, грубого полотна. Это была изнанка самого холста. Неба над нами тоже не существовало. Вместо него на бесконечной высоте было натянуто то же самое полотно, но сквозь него, как сквозь гигантский полупрозрачный экран, проступали размытые, раздавленные перспективой тени из реального мира. Далеко вверху, в белесом мареве, угадывался колоссальный силуэт угла дубового стола и смутный контур застывшей в воздухе фарфоровой чашки. Мир, который я считал настоящим, сейчас лежал там, за слоем ткани, как далекая и недостижимая реальность.

Здесь не было солнца, но всё вокруг светилось ровным, матовым сиянием белого грунта. А вот тени... тени здесь были не черными, а глубокими, бархатисто-синими.

— Макс... — тихий, хрупкий шуршащий звук заставил меня повернуться.