Хроники застывших миров. Эпоха Лондона

Глава 9. Смытые лица

Переход сквозь влажный синий мазок центрального холста вывернул желудок наизнанку. Нас не просто швырнуло вперед — мы буквально вывалились из темноты, плашмя упав на склизкую, холодную поверхность, которая неприятно чавкнула под нашими телами.

Я задохнулся. Воздух здесь был настолько густым и ядовитым, что легкие мгновенно обожгло изнутри. Это был не просто запах лондонских нечистот. Подземелья Уайтчепела на Изнанке пахли концентрированным, удушливым скипидаром, застарелым едким лаком и сырым, разлагающимся маслом. От этих испарений перед глазами поплыли радужные круги, а к горлу подкатила тяжелая тошнота.

— Макс... ты как? — раздался совсем рядом глухой, испуганный голос Элизы.

Я попытался ответить, но вместо слов из моего горла вырвался лишь хриплый кашель. Опираясь на правую руку, я с трудом поднялся на колени. Мы находились в колоссальном круглом тоннеле, сложенном из нарисованного кирпича. Но кирпич этот вел себя неправильно. От страшной сырости краска на стенах потекла: ровные переулки кладки размывались, превращаясь в длинные, грязные серо-коричневые потеки, которые лениво стекали по стенам, точно полужидкая глина.

Но хуже всего было то, что текло по центру тоннеля.

Там, где в реальном Лондоне бушевали сточные воды, здесь бесшумно неслась широкая, маслянистая река. Это был отработанный, токсичный растворитель — мутная, белесая жижа, в которой клочьями плавали остатки смытых, полурастворенных красок ордена Живописцев. От реки исходило слабое, мертвенно-зеленое свечение, выхватывающее из темноты геометрию подземелья.

— Моя рука... — выдохнул я, взглянув на левое плечо.

Внутри всё похолодело. Атмосфера коллектора подействовала на мою графитовую уязвимость катастрофически. Если наверху в соборе сухой холод заставлял рану каменеть и осыпаться крошкой, то здесь, в ядовитых парах растворителя, плоский карандашный набросок на моем теле начал... размягчаться. Штриховка на коже поплыла. Границы рисунка размывались, превращаясь в серую акварельную кашу. Я с ужасом увидел, как рукав моего желтого худи и кожа на левой ключице медленно превращаются в грязные серые капли, которые начали лениво стекать по моей груди вниз. Страх и паника сдавили сердце: если этот растворитель в воздухе полностью размоет эскиз моего плеча, рука просто отвалится и стечет в эти нечистоты.

Она зубами выдернула пробку и щедро плеснула густую золотистую жидкость прямо на мое левое плечо.

Боль была такой, будто мне на рану плеснули расплавленным свинцом. Я закричал, заваливаясь набок, и вцепился пальцами правой руки в склизкие нити холста под кирпичным подмалевком. Но масло сработало. Тяжелая, жирная основа мгновенно вступила в реакцию с плывущим графитом. Серая жижа на коже перестала течь, она загустела, схватилась, снова превратившись в плотный, неподвижный карандашный рисунок. Плечо застыло, как жесткий гипсовый панцирь, полностью лишая меня возможности двигать левой рукой, но, по крайней мере, процесс растворения остановился.

— Спасибо... — прохрипел я, кашляя и вытирая холодный пот со лба.

— Нам нельзя здесь задерживаться, Макс. Эти испарения убьют тебя за пару часов, — Элиза помогла мне подняться, бережно придерживая под здоровую сторону. — Смотри вперед. Нам нужно идти вдоль русла, против течения реки. Люк под Собором должен быть где-то там.

Я поднял глаза, всматриваясь вглубь тускло светящегося тоннеля, и в этот момент волоски на моей шее встали дыбом от жуткого, потустороннего осознания.

Вдоль берегов реки растворителя, прямо из жидких, размытых стен коллектора, на нас смотрели... лица.

Это были десятки, сотни человеческих лиц, впрессованных в нарисованную кирпичную кладку. Неудачные наброски. Испорченные портреты, которые дед Альберт и другие мастера ордена посчитали дефектными, смыли растворителем со своих холстов и буквально слили сюда, в канализацию Изнанки. Полуразмытые глаза без зрачков, рты, застывшие в беззвучном крике, обрубки рук и ног, которые медленно шевелились внутри вязкой кирпичной массы, пытаясь вырваться наружу. Они не были мертвы. Они были недорисованы. Оставлены здесь гнить в монохромной серости, забытые своими создателями.

И в этой абсолютной, удушливой тишине подземного кладбища, перекрывая тихий шелест реки, из темноты впереди донесся протяжный, мокрый, хлюпающий звук. Будто кто-то огромный и тяжелый медленно переставлял ноги по жирной масляной грязи, приближаясь к нам.

Хлюпающий звук повторился. Ближе. Тяжелее. Каждое скользящее движение огромного тела по масляной жиже отзывалось глухой вибрацией в кирпичных стенах тоннеля.

— Назад... — одними губами прошептал я, пятясь и увлекая Элизу в глубокую нишу, где из размытой кирпичной кладки торчали полусмытые, застывшие в беззвучном крике наброски лиц.

Я прижал здоровую правую руку к груди, судорожно сжимая Проводящую Кисть. Её ворс тускло мерцал ультрамарином, но я боялся выпустить даже эту слабую искру света — в едком тумане коллектора она сияла, как неоновый маяк. Левое плечо, залитое дедовским маслом, окончательно превратилось в неподвижную, тяжелую гипсовую плиту. Я не мог пошевелить даже пальцами левой руки. Если из темноты выйдет Человек без лица, я не смогу даже уклониться от удара его трости.

Элиза замерла рядом, почти растворившись в бархатисто-синей тени ниши. Её лазурные глаза, которые я только что прописал в мастерской, сузились до крошечных точек.

Из ядовитого белесого марева над рекой растворителя начал проступать силуэт. И от его вида у меня перехватило дыхание.

Это существо было огромным — под два метра ростом, с неестественно широкими, ломаными плечами. Оно двигалось медленно, покачиваясь из стороны в сторону, словно волочило за собой неподъемный груз. Но по-настоящему жутким его делало то, как оно было нарисовано. Левая половина его фигуры была завершена с пугающей, детальной точностью: тяжелое, испачканное запекшейся грязью кожаное пальто мясника, массивный сапог, сминающий масляную жижу, и огромная плотная кисть руки с въевшимся под ногти углем.

Но правая сторона... её не было. Вместо одежды и плоти там торчал оголенный, угловатый каркас из толстых, жирных карандашных линий, напоминающий анатомический манекен. А вместо лица у этого колосса было плоское, размытое пятно жидкой коричневой сепии, посреди которого тускло горел один-единственный, криво нарисованный желтый глаз. Из его незавершенной правой половины на пол коллектора лениво капала густая, пахнущая гарью тушь.

Это был худший, самый уродливый черновик Альберта Вертона. Брак, который дед смыл со своего холста и выбросил сюда, в сточные воды.

Существо остановилось всего в трех метрах от нашей ниши. Его единственный желтый глаз медленно повернулся в нашу сторону. Из сепиевого пятна, заменяющего рот, вырвался протяжный, хриплый звук, похожий на шелест рвущегося холста. Колосс поднял свою страшную, недорисованную карандашную правую руку. Его пальцы — пять острых, неотесанных графитовых штырей — со скрежетом вонзились в кирпичную стену прямо над нашими головами.

Я зажмурился, приготовившись к тому, что эти штыри сейчас вломяться в мою черепушку. Смертельный страх сковал мысли.

Но удара не последовало. Вместо этого графитовые пальцы существа с сухим хрустом выломали из стены целый пласт нарисованного кирпича. Прямо за ним, в глубине кладки, открылся узкий, сухой вертикальный лаз, уходящий куда-то вверх, в обход бурлящей реки растворителя. Из лаза пахнуло прохладой и чистым, не разбавленным скипидаром воздухом верхнего Лондона.

Колосс медленно убрал руку, повернул голову обратно к реке и сделал тяжелый шаг мимо нас, продолжая свой безмолвный путь по колено в токсичной жиже. Он не собирался нападать. Он просто открыл нам дорогу.

— Он... он помог нам? — Элиза первая отделилась от стены, в упор глядя на удаляющуюся огромную спину, половина которой состояла из прозрачной карандашной сетки.

— Или заманивает в ловушку, — хрипло выдохнул я, пытаясь унять дрожь в коленях и перехватывая поудобнее кисть. — Но у нас нет выбора. Этот растворитель уже разъедает мои джинсы. Лезем наверх, пока мое плечо окончательно не окаменело.

Шахта оказалась узкой и крутой, как нутро старого дымохода. Стены здесь были сухими, шершавыми, покрытыми плотным слоем нарисованной сажи, которая при каждом движении забивалась под ногти и пачкала одежду. Я лез первым, тяжело опираясь на правую сторону тела. Левая рука, скованная застывшим дедовским маслом, висела мертвым грузом, постоянно задевая выступы кладки. Из-за этого панцирь на плече глухо трещал, отзываясь тупой, изматывающей болью во всей грудной клетке.

— Элиза... — сипло позвал я, переставляя ногу на следующий кирпичный выступ. Мой голос в тесноте колодца звучал приглушенно. — Тот громила внизу... Что это за тварь? Он выглядел так, будто дед Альберт писал его в пьяном бреду.

Снизу донеслось тихое, мерное шуршание её плаща.

— Его зовут Гектор, — тихо ответила Элиза. — Альберт писал картину «Мясной рынок в Смитфилде» девять лет назад. Гектор должен был стать главным персонажем — сильным, колоритным лавочником на переднем плане. Но в процессе работы Альберт передумал. Он решил, что фигура мясника слишком сильно перетягивает на себя внимание от архитектуры улицы. И просто смыл половину его тела растворителем прямо на холсте.

Я замер на секунду, тяжело дыша. Перед глазами снова встал этот плоский сепиевый лик с единственным желтым глазом.

— Смыл... и вылил в канализацию? — внутри меня поднялась волна странной, злой горечи. — И они все там... живут?

—Для создателя это просто кусок холста, который нужно очистить скипидаром ради новой идеи, — в голосе Элизы прорезалась застарелая, глухая обидка. — Но на Изнанке смытая краска не умирает. Недорисованные персонажи помнят, кем они должны были стать. Они помнят свет, пропорции, свои ненаписанные жизни. Они прячутся в этих коллекторах веками, Макс. И знаешь, что самое страшное? Они ненавидят Человека без лица гораздо сильнее, чем нас. Монстр высасывает из них последние остатки пигмента. Он делает их абсолютно прозрачными, стирает саму память о них. Гектор открыл нам путь, потому что видит в тебе Вертона. Он надеется, что ты закончишь то, что бросил твой дед. Возвратишь им цвет.

Я ничего не ответил. Мои пальцы правой руки судорожно вцепились в верхний край кладки. Ответственность, которая внезапно рухнула на мои плечи, давила сильнее, чем тонны нарисованного кирпича над головой. Я ведь и сам был таким же «непризнанным черновиком» в реальном мире. Мои картины отвергли, меня назвали ремесленником без души. Может быть, поэтому этот мир впустил меня?

Воздух в шахте стал чище. До выхода оставалось всего несколько метров, как вдруг левое плечо пробила судорога такой яростной, неописуемой силы, что я потерял опору.

— Макс! — испуганно вскрикнула Элиза где-то внизу.

Но я уже не слышал её. Испарения растворителя, скопившиеся в моих легких, в сочетании со скверной монстра внутри раны, наконец, запустили ментальный резонанс. Мой разум сорвался с петель и рухнул в чужую, ледяную и бесконечную бездну.

Секунда — и я перестал быть Максом Вертоном.

Я стал Им.

Я почувствовал, как мое колоссальное, соткавшееся из летучей сажи и черной туши тело медленно движется среди руин разрушенного собора цитадели. Но у меня не было кожи. Не было костей. Каждое движение причиняло мне невыносимую, сводящую с ума боль распада. Мои контуры размывались от ветра изнанки, краска внутри меня стремительно высыхала, превращаясь в мертвую, летучую пыль.

И вместе с этой болью в мое сознание хлынул Голод. Это был не человеческий голод, требующий еды — это было дикое, первобытное, яростное желание быть. Обрести плотность. Почувствовать вес. Стать трехмерным, осязаемым, тяжелым.

Я ненавидел этот застывший Лондон. Я ненавидел эти плоские дома, эти нарисованные мазки Темзы. Всё это было лишь картонной клеткой, в которую меня запер старый слепец Альберт. Из глубины моего чернильного существа поднималась глухая, удушающая обида на Творца. Он создал меня из своих худших кошмаров, испугался собственного наброска и бросил здесь умирать в серости, лишив лица, лишив будущего.

«Мне нужен цвет... Мне нужна плоть...» — билась в моей черной голове единственная мысль. И этот цвет был у мальчишки в желтом худи. Его кровь, его живая реальность были ключом. Если я выпью его до последней капли, я смогу разорвать этот проклятый холст. Я выйду туда, за раму. В мир, где солнце настоящее. Где краска никогда не высыхает. Где я, наконец, стану живым.

— Макс! Очнись! Пожалуйста, дыши!

Сильный удар по щеке выдернул меня из чернильного ада.

Я судорожно выгнулся, ловя ртом воздух, и едва не сорвался вниз. Из моих глаз катились серые графитовые слезы, а сердце в груди колотилось так, словно пыталось пробить ребра. Ментальная связь оборвалась, оставив в сознании липкий, грязный след чужого безумия.

Я посмотрел наверх. Прямо над моей головой карандашная кладка шахты обрывалась, переходя в тяжелую, проржавевшую железную решетку. Сквозь её пазы в колодец падал тусклый, мертвенно-серый свет лондонского полумрака.

Превозмогая слабость и дрожь в руках, я уперся здоровой ладонью в металл и с силой нажал. Решетка с тяжелым, сухим скрежетом поддалась, откидываясь в сторону.

Хрипя и подтягиваясь на одной руке, я буквально вывалился из колодца наружу, упав спиной на сухой, покрытый толстым слоем столетней нарисованной пыли каменный пол. Элиза мгновенно выскочила вслед за мной, тяжело дыша и сразу же задвигая решетку на место.

Мы оказались в огромном, мрачном подземном помещении. Вокруг, уходя в темноту, тянулись массивные готические арки из серого камня. Повсюду на полу лежали полусгнившие деревянные ящики, обломки церковной утвари и старые холсты, покрытые серой плесенью. Под потолком висели тяжелые, кованые люстры, на которых вместо свечей застыли оплывшие капли белой гуаши.

Это была подземная крипта старой церкви Сент-Джуд — заброшенное, сухое святилище, скрытое в самом сердце трущоб Уайтчепела. Мы выбрались из канализации, но мы всё ещё были в капкане Человека без лица. И теперь я знал, что он не остановится ни перед чем, потому что его цель — наша реальность.

Глава 10. Лаборатория брака

Пыль в крипте церкви Сент-Джуд была такой густой, что казалась осязаемой. Она ложилась на сухой каменный пол серым бархатным саваном, глуша звуки наших шагов. Я шел вперед, прижимая парализованное левое плечо к телу. Масляный панцирь на коже остыл и затвердел, превратив мою руку в тяжелый, неподвижный нарост.

— Выходи, — негромко сказал я в пустоту склепа, перехватывая Проводящую Кисть поудобнее. — Я знаю, что вы здесь. Я чувствую запах скипидара и высохшего клея.

Элиза сделала шаг назад, настороженно всматриваясь в пространство между массивными готическими арками.

Сначала в темноте угла послышался сухой, шуршащий звук — словно кто-то перебирал листы старого ватмана. Затем из тени деревянных церковных ящиков медленно, один за другим, начали отделяться силуэты. И у меня внутри всё сжалось от странной смеси жалости и отвращения.

Их было около десятка. Хрупкие, истощенные, едва различимые в полумраке существа. Альберт Вертон бросил их здесь, посчитав неудачными набросками для массовки лондонских улиц. Прямо передо мной стояла фигура маленького мальчика-газетчика: его кепка и порванное пальто были прописаны углем довольно четко, но вместо ног у него тянулись лишь тонкие, дрожащие пунктирные линии, из-за чего он едва удерживал равновесие. Чуть позади переминалась с ноги на ногу женщина: её лицо было плоским, без глаз и носа — дед просто наметил овал лица парой быстрых мазков сепии и потерял к ней интерес.

Они смотрели на меня — те, у кого были глаза, — со страхом, в котором читалась застарелая, глухая ненависть к моей фамилии. Но бежать им было некуда.

— Ты — Вертон, — раздался хриплый, плоский голос из темноты. На свет вышел старик в лохмотьях, чья грудная клетка была полностью прозрачной, обнажая нарисованный графитом позвоночник. — У тебя его кисть. Зачем ты пришел? Мало того, что твой старик оставил нас гнить в этой сырости, теперь ты привел за собой Тьму? Монстр снаружи жрет наши кварталы из-за вас!

— Я пришел, чтобы остановить его, — твердо ответил я, хотя у самого внутри всё дрожало от онемения в раненом плече. — Но я не умею управлять этой штукой. Наверху я действовал на чистом адреналине. Если я не научусь контролировать плотность и мазки прямо сейчас — Человек без лица зайдет сюда и сотрет нас всех. Мне нужна ваша помощь.

В крипте повисла тяжелая, звенящая тишина. Черновики испуганно переглянулись. Мальчик-газетчик испуганно попятился, шурша своими пунктирными ногами.

— Помощь? — старик с графитовым позвоночником горько усмехнулся. — Ты хочешь использовать нас как холсты для тренировок? Ты хоть понимаешь, каково это, когда по твоей плоти водят этой проклятой лазурью? Один неверный мазок твоего недоучки — и моя нога превратится в грязную кляксу или растворится в воздухе.

— Вы всё равно исчезаете, — Элиза сделала шаг вперед. Её золотые волосы, напитанные неаполитанским золотом в мастерской, ярко сияли, заставляя черновиков жмуриться. — Посмотрите на меня. Я была такой же прозрачной калькой полчаса назад. Но Макс смог вернуть мне цвет и объем. Да, это риск. Да, будет больно. Но это ваш единственный шанс получить тела и выйти отсюда. Или вы хотите дождаться, пока Человек без лица превратит вас в лужи туши?

Старик долго молчал, вглядываясь в плотную, здоровую кожу Элизы. Затем он тяжело вздохнул, и его бумажная грудь со скрипом опустилась. Он сделал шаг вперед и протянул ко мне свою плоскую, нарисованную тушью руку. Она дрожала.

Я сглотнул сухой ком, подошел к нему ближе и поднял Проводящую Кисть. Мои пальцы были липкими от пота. Я впервые должен был прикоснуться к живому существу этого мира осознанно, понимая, что любая ошибка моей руки может искалечить его навсегда.

Старик аккуратно подтолкнул мальчика-газетчика вперед. Ребенок шуршал своими пунктирными, едва намеченными ногами по вековой пыли, и этот звук напоминал шуршание сухих листьев по асфальту. Он остановился в шаге от меня, вцепившись тонкими пальцами в края своего угольного пальто. Малыш не поднимал головы, но я видел, как крупно дрожат его хрупкие плечи.

— Не бойся, мелкий, — тихо сказал я, хотя у самого внутри всё сжималось от ужаса.

Я опустился на одно колено прямо перед ним. Правая рука, сжимающая Проводящую Кисть, казалась неестественно тяжелой. Левое плечо, скованное затвердевшим масляным панцирем, глухо ныло, сковывая движения и мешая правильно держать баланс. Для художника баланс тела — это всё. Без опоры на левую сторону моя правая рука слегка погуливала, и эта микроскопическая дрожь в пальцах сейчас могла стать фатальной.

— Так... ноги. Нам нужна основа, жесткий подмалевок, — бормотал я, лихорадочно листая в памяти уроки деда. «Держи линию, Макс. Если ворс колеблется, холст заберет твою неуверенность и превратит её в уродство».

Я обернулся к Элизе. Она без слов протянула мне флакон со жженой умброй — глубоким, землисто-коричневым пигментом викторианских дорог, который мы забрали из мастерской. Я капнул немного масла из второго флакона на плоский каменный обломок, служивший мне палитрой, и аккуратно растер порошок кончиком кисти. Ворс жадно напитался густой, темной массой.

Я сделал глубокий вдох, стараясь унять колотье в груди, занес руку и коснулся кистью первой пунктирной линии на месте правой лодыжки мальчика.

Ши-и-их...

Звук был резким, сухим. Мальчик пронзительно, тонко вскрикнул и попытался отпрянуть, но старик крепко держал его за плечи.

— Стой! Не двигайся! — рякнул я, теряя концентрацию.И это была моя первая фатальная ошибка. Кисть в моей руке дрогнула, соскочив с карандашного наброска. Тяжелая коричневая умбра, вместо того чтобы лечь ровным слоем плоти, внезапно повела себя как грязная, жидкая жижа. Краска потекла, размывая и без того хрупкую графитовую ногу ребенка. На моих глазах его правая ступня начала превращаться в бесформенное, растекающееся коричневое пятно, которое лениво поползло по полу склепа.

— Черт! Нет! — в панике закричал я...

Черновики вокруг испуганно ахнули. Старик яростно зыркнул на меня, его бумажная грудь ходила ходуном. Еще секунда — и магия кисти полностью растворила бы конечность мальчика, превратив его в калеку навсегда.

— Разбавитель! Нужен фиксатор! Быстрее! — крикнул я сам себе, теряя рассудок от страха.

Не соображая, что делаю, я перевернул кисть обратной стороной. Тупым концом древка, где всё еще тлели остатки лазурной магии деда, я с силой, наотмашь полоснул по растекающемуся мазку умбры, буквально выскребая лишнюю жидкую краску с холста реальности.

Хруст-тт!

Дерево древка со скрежетом прошлось по камню пола. Свежий мазок размазался, но лазурная искра деда сработала как экстренный закрепитель. Жижа замерла. Она мгновенно загустела, схватилась, подчиняясь жесткому контуру, который я провел в панике.

Тяжело дыша, капая потом на пыльный пол, я перевернул кисть обратно ворсом вперед. Рука ходила ходуном. Преодолевая дикую, выжигающую боль в парализованном плече, я сделал три быстрых, рубящих штриха сухой кистью, буквально вколачивая остатки пигмента в форму. Я выравнивал пропорции на чистом упрямстве, заставляя краску обрести нужную анатомию.

Вжих. Вжих. Хлоп.

Я отдернул руку и повалился назад, тяжело дыша и опираясь на верстак. Кисть выпала из моих пальцев.

В крипте повисла мертвая тишина.

Я медленно поднял глаза, боясь увидеть результат своего провала. Мальчик-газетчик стоял на том же месте. Его ноги больше не были прозрачным пунктиром. Конечно, это не был шедевр анатомии — правая нога получилась слегка угловатой, грубой, с тяжелым коричневым мазком у щиколотки, напоминающим грубый рабочий ботинок. Она выглядела так, словно её набросал уставший мастер в конце тяжелого рабочего дня. Но она была плотной. Осязаемой. Трехмерной.

Мальчик осторожно оторвал правую ногу от пола, переступил, затем топнул по каменной плите крипты. Раздался четкий, глухой, весомый стук настоящего шага. Настоящего тела.

— Она... она держит, — прошептал ребенок, и на его бледном, испачканном улем лице впервые проступила робкая, неверящая улыбка. Он посмотрел на своего деда. — Дедушка, я стою! Сам!

Старик медленно опустился на колени перед внуком, ощупывая плотную коричневую краску его новой ноги. Его пальцы дрожали. Затем он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было ненависти — только глубокое, ошеломленное уважение, смешанное с остатками перенесенного ужаса.

— Ты безумец, Макс Вертон, — тихо сказал старик. — Ты едва не стер его. Но ты справился.

Я сидел на полу, глядя на свои дрожащие пальцы. Меня трясло от пережитого напряжения. Я был на грани полного провала, я едва не уничтожил живую душу по собственной глупости. Но этот уродливый, грубый мазок на ноге мальчика доказал главное: я могу. Кисть слушается меня, даже когда мир рушится.

Элиза медленно опустилась на колени рядом со мной. Её ладонь, пахнущая неаполитанским золотом и свежим льном, мягко легла на мое правое запястье, заставляя пальцы наконец разжаться и отпустить Проводящую Кисть. Я и не заметил, что сжимал дерево так сильно, что на ладони проступили багровые полосы.

— Ты прописал ему характер, Макс, — тихо произнесла она, и в её лазурных глазах отразилось тусклое свечение крипты. — Твой дед Альберт всегда говорил, что идеальные пропорции анатомии делают картину мертвой. Оживляет только мазок, в котором есть воля автора. В этой угловатой ноге есть твое упрямство. Мальчик будет ходить.

Я попытался кивнуть, но вместо этого судорожно выдохнул. Цена за этот робкий успех оказалась непомерно высокой. Стоило магии Проводящей Кисти затихнуть, как левую сторону моего тела прошила новая, ослепляющая вспышка боли.

Хруст-тт...

Затвердевший масляный панцирь, которым Элиза запечатала мое покалеченное плечо, не выдержал ментальной перегрузки. По тяжелому гипсу на коже побежала глубокая рваная трещина. Из этой расщелины на пол крипты снова посыпалась мелкая, как сажа, графитовая пудра. Карандашная штриховка Человека без лица, затаившаяся внутри моей плоти, словно почувствовала мою слабость. Серые, плоские линии штрихов дернулись и поползли дальше по шее, подбираясь к самому подбородку. Я коснулся лица пальцами — кожа у самой челюсти на ощупь уже казалась шершавым, сухим пергаментом. Монстр снаружи продолжал уничтожать Лондон, и моя рана росла в такт его ярости. У меня оставалось слишком мало времени до того, как я сам превращусь в безжизненный эскиз.

— Макс, тебе нужен закрепитель, — в голосе Элизы снова прорезался страх. Она потянулась к моим карманам, но я перехватил её руку.