Хроники застывших миров. Эпоха Лондона

— Черт... — пробормотал я.

И тут я вспомнил, как двигалась стена под дедовской кистью. Этот мир сделан из краски. А замок — всего лишь элемент натюрморта.

Я перехватил кисть поудобнее. На ее ворсе все еще слабо светился ультрамариновый след от кирпичной кладки переулка. Я поднес кончик кисти к дужке замка и осторожно, словно стирая случайную кляксу на холсте, провел по металлу.

Раздался едва слышный звук, похожий на шелест разрываемой бумаги. Черная краска, изображавшая дужку замка, мгновенно размазалась под ворсом. Тяжелый железный короб просто отвалился от сундука и с глухим деревянным стуком упал в солому. На ощупь он теперь напоминал кусок подсохшего пластилина.

Я глубоко вздохнул и потянул тяжелую крышку сундука вверх. Она поддалась с натужным скрипом.

Внутри не было ни золота, ни старинного оружия. Там лежал лишь один единственный дневник.

На самом дне сундука, обернутая в кусок толстой промасленной мешковины, лежала массивная книга в потрепанном кожаном переплете. Я бережно достал ее. По ладоням растёкся знакомый, родной запах — так всегда пахло в мастерской деда: смесью дорогого табака, льняного масла и старой бумаги.

Я уселся прямо на солому под полосу лунного света и раскрыл книгу. Это был дневник. Страницы были исписаны размашистым, нервным почерком. Кое-где на полях виднелись быстрые наброски углем: лондонские крыши, силуэты конных экипажей, анатомические зарисовки рук.

Я лихорадочно перелистывал пожелтевшие листы, пока мой взгляд не зацепился за свежие чернила на одной из последних страниц. Даты не было, но текст был написан так, словно дед куда-то отчаянно спешил.

«Если ты читаешь это, Макс, значит, меня уже нет, а ты совершил мою главную ошибку — вошел внутрь холста. Прости, что втянул тебя в это. Но ты единственный, кто унаследовал Проводящую Кисть. Только твоя кровь может завершить то, что я бросил», — строчки слегка дрожали.

Я сглотнул вставший в горле ком и перевернул страницу. Следующий разворот заставил меня похолодеть.

Прямо по центру листа красовался детальный, пугающе точный портрет существа, которое я встретил минуту назад. Цилиндр, длинное пальто, тяжелая трость и абсолютно пустой, гладкий овал вместо лица. Из его глазниц на рисунке разбегались рваные черные трещины.

Ниже размашистым почерком деда было выведено: «Он — это моя самая большая ошибка. Мой первый эскиз в этом мире, который я не смог стереть. Оживший черновик. Я думал, что создаю безмолвного стража для Лондона, но краска обрела собственную волю. Он питается недописанными фрагментами холста, забирая их твердость. Он запер меня здесь на месяцы, Макс. Он ищет то же, что и ты — выход в реальный мир. Если Человек без лица найдет брешь, которую ты пробил своей кистью... он сотрет нашу реальность так же легко, как я стирал неудачные наброски».

Текст обрывался на полуслове, словно деда кто-то прервал. А в самом низу страницы, будто наспех, была приписана всего одна короткая строчка:«Ищи недописанный собор. Там скрыта изнанка».

Внезапно тишину каретного сарая разорвал страшный грохот. Деревянные двери склада, до этого плотно закрытые, сорвались с петель от мощного удара.

— Сюда! Беглец заскочил в этот тупик, я видел, как стена поплыла! — раздался яростный крик на улице.

В проеме сарая показались силуэты сразу троих констеблей. В их руках горели тяжелые масляные фонари, и их яркие желтые лучи начали слепо шарить по темноте склада, приближаясь к моему укрытию.

Лучи масляных фонарей заметались по балкам сарая, как прожекторы на допросе. Один из них мазнул прямо по моей груди, и мокрое желтое худи вспыхнуло в темноте, словно сигнальная ракета.

— Вон он! У сундука! — рявкнул один из констеблей, и трое мужчин бросились вперед, тяжело топая подкованными сапогами по гнилым доскам.

Паника сработала как детонатор. Прижав дедовский дневник к животу, я прыгнул в сторону, за секунду до того, как тяжелая деревянная дубинка с глухим треском расколола крышку сундука. Ошметки старой рогожи и щепки полетели мне в лицо.

— Назад, безумец! — крикнул я, но мой голос сорвался.

Я огляделся. Единственный выход перекрыт. Лопатками я уже чувствоваал хлипкую деревянную стену сарая. Сзади послышался металлический звон — констебль выхватил с пояса наручники. Выхода не было.

Взгляд упал на старую вертикальную лестницу, ведущую на чердачный полуярус склада, откуда сквозь дырявую крышу пробивался лунный свет. Цепляясь свободный рукой за перекладины и намертво зажав кисть в зубах, я полез вверх. Дерево трещало, ступени прогибались под моим весом. Снизу донеслось тяжелое дыхание — один из преследователей уже схватил меня за лодыжку.

— Попался!

Я дико лягнул ногой назад. Подошва кроссовка врезалась констеблю прямо в жесткую кокарду на каске. Раздался глухой рык, пальцы на моей ноге разжались, и полицейский полетел вниз, увлекая за собой своего напарника.

Выкатившись на трухлявые доски крыши сарая, я бросился бежать прямо по скату. Холодный ветер ударил в лицо, выбивая слезы, но то, что я увидел перед собой, заставило меня замереть на краю крыши.

Лондон вокруг меня... ломался.

Если в переулке дома казались осязаемыми и твердыми, то здесь, с высоты, было видно, как мир теряет детали. Соседнее здание еще имело четкие контуры окон и водосточных труб, но квартал за ним уже напоминал бледный подмалевок. Крыши дальних домов теряли объем, превращаясь в плоские серые силуэты, набросанные широкой флейцевой кистью. Огромные фабричные трубы вдали не дымили — из них торчали застывшие, кривые мазки серо-угольного мастихина, похожие на зазубренные лезвия. Земля внизу, между редкими газовыми фонарями, тонула в абсолютной, зловещей пустоте неокрашенного льна. Дед просто не успел дописать этот район. Он бросил его на стадии эскиза.

— Стой, стрелять буду! — снизу, с улицы, раздался щелчок взводимого курка. Из тумана на меня смотрело дуло старинного револьвера.

Выбора не было. Справа, всего в паре метров, тянулся карниз соседнего жилого дома. Плотные мазки штукатурки на нем выглядели надежно.

Я зажмурился, покрепче перехватил дневник и прыгнул в неизвестность, молясь, чтобы дедушка нанес на этот холст достаточно слоев грунта.

Воздух со свистом пролетел сквозь легкие. Я приземлился на покатую крышу соседнего дома, но трухлявая черепица, которая с высоты казалась твердой, на деле оказалась хрупкой, как подсохшая гуашь. Под моим весом она с сухим треском лопнула.

Я с криком полетел вниз, пробивая гнилые деревянные балки, дранку и вековую пыль.

*Грох!*

Спину обожгло дикой болью. Я рухнул прямо на массивный круглый стол, который под моим весом жалобно скрипнул, но выдержал. Во все стороны полетели какие-то бумаги, чернильницы и ошметки сухих холстов. Оглушенный, кашляя от поднявшейся серой пыли, я кое-как приподнялся на локтях, прижимая дедовский дневник к груди.

— Ради всего святого! Вы что, с неба свалились?! — раздался испуганный женский голос из глубины комнаты.

Я проморгался. Это была небольшая уютная мансарда, заставленная мольбертами, подрамниками и банками с растворителями. У окна, сжимая в дрожащей руке тонкую кисть-колонков, стояла девушка лет двадцати. На ней было запачканное краской рабочее платье викторианской эпохи, а каштановые волосы были небрежно заколоты палитрой прямо на затылке. Ее большие карие глаза испуганно округлились, когда она перевела взгляд с дыры в потолке на мое ярко-желтое худи.

— Я... я прошу прощения за потолок, — прохрипел я, сползая со стола. — За мной гонится полиция.

— Полиция? — девушка нахмурилась, сделав шаг назад и выставив кисть вперед, словно рапиру. — Кто вы такой? Что это за шутовской наряд? В моем квартале констебли не появляются, если только... Погодите.

Она замерла, вглядываясь в мое лицо, а затем перевела взгляд на старую деревянную кисть, которую я все еще сжимал в руке. Ее дыхание перехватило.

— Эта кисть... — прошептала она, и гнев в ее голосе сменился изумлением. — Вы Вертон? Вы внук Альберта?

— Откуда... откуда вы знаете дедушку? — я насторожился, пряча руку с кистью за спину.

— Он создал меня, — просто ответила она, опустив свою кисть. На ее губах появилась горькая усмешка. — Точнее, он начал меня писать. Меня зовут Элиза. Я должна была стать главной героиней его лондонского романа, но старик Вертон бросил эту картину полгода назад, когда из углов полезла чернота.

За окном мансарды снова раздались пронзительные свистки констеблей. На этот раз они были совсем близко. Лучи их фонарей заскользили по разбитому потолку.

— Они окружают дом, — Элиза резко подбежала ко мне и схватила за рукав худи. — У нас мало времени. Если они найдут тебя с дедовской кистью, Человек без лица сразу узнает, где ты. И тогда этот город сотрется окончательно. Идем!

Снизу, с лестничного пролета, донесся тяжелый треск — констебли начали выбивать входную дверь дома. Элиза среагировала мгновенно. Она подскочила к старому деревянному сундуку, стоявшему у стены, и выудила оттуда тяжелый, пахнущий сырой шерстью темно-серый дорожный плащ.

— Накинь быстро, — приказала она, швырнув плащ мне в руки. — Твое худи в здешней темноте горит как факел. Констебли слепы к деталям, но такое «пятно» они увидят даже сквозь лондонскую хмарь.

Я на ходу набросил плащ на плечи, спрятав под него капюшон, и застегнул массивную пуговицу у горла. Ткань оказалась жесткой и колючей, но внутри нее я сразу почувствовал себя... незаметнее. Словно слился со стенами мансарды.

— А теперь за мной, пока они не поднялись, — Элиза скользнула к противоположной стене.

Там стоял огромный, покосившийся дубовый шкаф, заставленный пустыми подрамниками. Девушка уперлась ладонями в его боковину. К моему удивлению, тяжелая мебель сдвинулась абсолютно беззвучно. Но за шкафом оказалась не кирпичная кладка, а то, от чего у меня перехватило дыхание.

Там зияла серая, рваная пустота. Стена дома просто обрывалась. Сквозь прореху была видна текстура грубого холста, а вместо соседних зданий тянулись лишь смазанные, грязные мазки белил и сажи.

— Это граница подмалевка, — шепнула Элиза, увлекая меня за собой прямо в эту серую неизвестность. Мы скользнули в щель, и шкаф за нашей спиной сам встал на место.

Мы оказались на узком, едва намеченном карнизе, который тянулся над бездонным серым туманом. Ноги ступали по плоской, едва затвердевшей поверхности. Нам приходилось идти, прижавшись спиной к недорисованным стенам.

— Объясни мне, что происходит! — не выдержал я, стараясь не смотреть вниз. — Дед написал тебя... но ты живая? Ты всё понимаешь?

— Твой дед был гением, Макс, но он заигрался в Бога, — Элиза шла впереди уверенно, ее заляпанный подол мягко шуршал по недописанному камню. — Он хотел создать безупречный, живой мир. Прописал каждую деталь, дал нам характеры, воспоминания, судьбы. Но краска — капризный материал. Когда он начал прорисовывать Человека без лица, что-то пошло не так. Старик Вертон вложил в него слишком много темных мыслей. Твой дед ведь тоже был в глубоком кризисе, когда писал этот Лондон.

— И черновик ожил? — догадался я, вспоминая портрет в дневнике.

— Хуже. Он обрел волю, но остался незаконченным, — Элиза на секунду обернулась, её карие глаза блеснули в полумраке. — Ему физически больно от своей незавершенности. Из-за этого он начал пожирать этот мир изнутри. Он запер твоего деда здесь, требуя, чтобы тот дописал ему лицо, дал ему имя, сделал полноценным. Но Альберт испугался. Он понял, что если этот монстр станет осязаемым, он убьет своего создателя и выйдет наружу. Дед сбежал, заблокировав проход. И Человек без лица ждал. Ждал того, у кого в руках окажется Проводящая Кисть. То есть — тебя.

— Зачем я ему?

— Чтобы ты закончил работу деда. Или чтобы забрать твою кисть и самому прорубить брешь в твою реальность.

Мы свернули за угол плоского, как картонка, здания, и впереди, сквозь клубы угольного тумана, показался массивный силуэт. Это было колоссальное готическое сооружение со шпилями, уходящими в небо, но его правая половина и главный купол... отсутствовали. Вместо них в воздухе зависли рваные, полупрозрачные линии карандашного наброска.

— Недописанный собор, — прошептал я, вспомнив строчку из дневника.

— Да, — тихо ответила Элиза, останавливаясь у края карниза. — Это сердце картины. Дед заложил выход именно там, на самом верху, где холст еще чист. Но подобраться туда будет непросто. Человек без лица знает, что ты здесь. Он уже ищет тебя по запаху свежего масла.

Глава 4. Там где контуры размываются

Мы стояли на самом краю обрыва, где плотная брусчатка Лондона резко истончалась, превращаясь в сухие, шелушащиеся мазки. Дальше, на сотни метров вокруг, раскинулась серая пустота — чистый, неокрашенный грунтованный холст. Воздух здесь пах совсем иначе, чем в трущобах: исчезла вонь навоза и тухлой рыбы, уступив место удушливому, сухому запаху мела и неотбеленного льна. От этого запаха першило в горле, а дышать становилось тяжело, словно мы находились в закрытом пыльном мешке.

Я сделал шаг назад, чувствуя, как подошва кроссовка соскальзывает с края «твердого» мира. Снизу, из этого серого ничто, веяло космическим, леденящим холодом.

Прямо посреди пустоты колоссом возвышался собор. Его левая половина восхищала безупречной готической кладкой, острыми шпилями и тяжелыми свинцовыми рамами витражей. Но правая сторона... она словно растворялась, рассыпаясь на тонкие, едва заметные карандашные линии. Огромный купол парил в воздухе, словно паутина, сотканная из графита безумным архитектором. Моста к главным вратам не было вовсе. К ним от нашего обрыва вела лишь едва намеченная пунктирная линия, зависшая над бездной.

— Ну и как мы туда попадем? — тихо спросил я, сильнее кутаясь в тяжелый плащ, который мне дала Элиза. — Нам нужен летающий экипаж? Или твой создатель забыл дорисовать сюда законы гравитации?

— Гравитация здесь работает отлично, Макс. Упадешь — разобьешься о подрамник, — Элиза мрачно усмехнулась, но в её глазах мелькнула глубокая, застарелая боль. Она повернулась спиной к бездне и посмотрела на уходящие вдаль плоские дома. — Твой дед не успел соединить город с собором. Он строил его как цитадель, как убежище на крайний случай. Но оставил лишь эскиз. Проведи по этой линии, Макс. Наполни её краской.

— Ты не понимаешь, — я яростно замотал головой, пряча дрожащие руки в карманы. — Я не умею! В реальном мире критики в галерее прямо сказали мне, что в моих картинах нет души. Что я просто ремесленник с хорошей техникой, чьи холсты мертвы. Что, если они правы? Что, если я всё испорчу? Если этот мост рухнет под нами, как только мы дойдем до середины?

Элиза сделала шаг ко мне. Она была нарисована, но сейчас, в этом сером промежуточном мире, её эмоции казались живее, чем у всех критиков, вместе взятых. Она мягко, но крепко сжала мое плечо. Её пальцы сквозь ткань худи показались мне удивительно теплыми.

— В реальном мире ты рисовал иллюзию, Макс. Ты просто переносил тени на плоскость, — её голос звучал тихой, но несокрушимой волной. — А здесь ты создаешь плоть и камень. Этот мир чувствует твой страх. Если ты будешь сомневаться в каждом мазке, краска потечет. Закрой глаза на тех, кто остался по ту сторону рамы. Они слепы. Твой дед видел в тебе творца. Просто вспомни, как он учил тебя чувствовать перспективу и держать линию. Ты — Вертон. Твоя кровь — это растворитель для этого мира.

Я посмотрел на её лицо. На коже у самого виска я заметил крошечную, едва заметную сеточку кракелюра — мелких трещин, какие бывают на старых картинах. Это напомнило мне, насколько хрупок её мир. Насколько хрупка она сама, если Человек без лица доберется до купола.

— Расскажи мне о нем, — попросил я, вытаскивая Проводящую Кисть из заднего кармана. Её ворс, до этого тусклый, у самого края бездны вдруг слабо запульсировал ультрамариновым светом. — В дневнике написано, что он пожирает холст.

— Он делает это прямо сейчас, — тихо ответила Элиза, глядя на лондонские кварталы за нашей спиной. — Полгода назад, когда Альберт запер проход, Человек без лица начал голодать. Ему нужна краска, чтобы поддерживать свою форму. Сначала исчезли бродячие собаки на окраинах. Потом начали стираться целые переулки. Знаешь, каково это? Ты просыпаешься утром, хочешь пойти к мяснику на углу, а угла больше нет. Там просто ровный серый грунт. А сам мясник... он начинает забывать свое имя, его контуры размываются, и через три дня он превращается в жидкую лужу туши под ногами. Монстр высасывает из нас цвет, Макс. Если ты не доберешься до купола, скоро здесь не останется ничего, кроме чернильного пятна.

В этот момент землю под нашими ногами ощутимо тряхнуло. Из глубины недописанных кварталов донесся пронзительный, вибрирующий гул, от которого у меня заложило уши. Черный туман на горизонте резко взметнулся вверх, принимая очертания исполинского силуэта в цилиндре. Из этой тьмы в нашу сторону полетели первые «кляксы» — искаженные, недорисованные черные птицы, соткавшиеся из летучей сажи. Они с мерзким писком кружили над нами, норовя ударить крыльями по лицу.

— Время вышло! Он идет! — крикнула Элиза, отбиваясь от чернильной птицы пустой палитрой.

Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях, шагнул к самому краю и вытянул руку с кистью вперед. Закрыв глаза на секунду, я мысленно вызвал образ тяжелого, монолитного гранита — такого же, каким дед прописывал набережные Темзы. Я прижал ворс к воздуху, прямо к началу карандашного пунктира, и твердым, размашистым движением провел линию слева направо.

*Вжих...*

Раздался сочный, влажный звук, будто гигантский мастихин с силой прошелся по холсту. Поднимаясь из серой пустоты и повинуясь траектории моей руки, материализовался мост. Тяжелые гранитные плиты со свистом ложились поверх карандашной линии, сцепляясь друг с другом и перекидываясь через бездну к соборным вратам.

— Бежим! — крикнула Элиза, первая бросаясь вперед по нарисованным плитам.

Я рванул за ней, но уже на третьем шаге понял, что совершил фатальную ошибку новичка. Паника заставила меня поторопиться, и я слишком сильно надавил на ворс, когда вел финал линии. Краска внутри моста не успела просохнуть.

Камень под моими кроссовками внезапно стал мягким, как подтаявшее желе. Ноги вязли в гранитном подмалевке по самую щиколотку. С каждым шагом серо-черное месиво из масла и лака засасывало всё сильнее, неприятно чавкая и налипая на подошвы. Это было похоже на бег по глубокому болоту, которое на ходу пыталось затвердеть.

— Макс, он засыхает! Закрепитель! — донесся спереди испуганный голос Элизы. Она продвигалась быстрее, потому что её легкие туфли меньше погружались в масляную жижу.

Я вскинул голову. С левой стороны моста, откуда дул ледяной ветер из чистой изнанки холста, краска стремительно схватывалась от холода, превращаясь в монолитную, острую как бритва корку. Но с правой стороны, обращенной к городу, она вела себя совершенно безумно. Черный, удушливый туман, который гнал за собой Человек без лица, наконец коснулся свежих мазков моста. От этого ядовитого тепла гранит... потек. Каменные блоки разжижались на глазах, превращаясь в грязные масляные ручьи, которые лениво стекали в серую пустоту под нами.

Мост буквально таял, сужаясь до узкой, кривой тропинки.

Я попытался сделать еще один шаг, но левая нога намертво застряла в мгновенно застывшем лаке на левой кромке. Я резко дернулся, теряя равновесие, и едва не улетел в бездну справа, где мост уже превратился в жидкую кашу. Ворс Проводящей Кисти в моей руке лихорадочно задрожал, выплескивая хаотичные ультрамариновые искры, которые бессмысленно падали в пустоту.

— Хватит думать о технике и правилах! — Элиза обернулась, бросаясь назад ко мне. Она протянула руку, и её пальцы намертво вцепились в мой тяжелый серый плащ. — Ты не на экзамене в академии, Макс! Плевать на критиков! Просто веди линию до ворот! Твори!

Она рванула меня на себя с такой силой, что ткань кроссовка с сухим треском вырвалась из каменного плена, оставив часть подошвы в застывшем лаке. Сзади раздался оглушительный, утробный рев, от которого задрожали кости. Черная стена тумана за нашими спинами взметнулась до самого неба, полностью отрезая нас от Лондона. Сквозь неё отчетливо проступили очертания гигантского силуэта в цилиндре. Его плоское лицо было обращено к нам, а две фосфорические изумрудные бездны вместо глаз выжигали остатки света.

Оживший черновик деда был уже на краю обрыва. Он поднял свою тяжелую трость и с силой опустил её на основание нашего моста.

*Хруст-тт...*

По нарисованному граниту побежали рваные, черные трещины, сочащиеся масляными чернилами. Мост под нашими ногами начал крениться вправо, готовый сбросить нас в серое ничто.

Не соображая от ужаса, я выставил кисть перед собой и, падая на колени, буквально прочертил в воздухе жирную, спасительную дугу прямо к деревянным створкам соборных врат, которые были всего в пяти метрах от нас.

Эта дуга, которую я провел на чистом адреналине, соткалась в короткий, уродливый наплыв камня. Мост за нашей спиной окончательно развалился, с оглушительным чавкающим грохотом ухнув в серую пустоту холста. Нас швырнуло вперед, на твердую поверхность. Я больно ударился плечом о массивные ступени собора, а Элиза проехалась коленями по жесткому, давно высохшему граниту площадки.

Я обернулся, тяжело дыша и кашляя от меловой пыли. Путь назад исчез. Поднимаясь, перед нами, высились колоссальные дубовые врата, сплошь покрытые нарисованной кованой вязью. Я подскочил к ним, рванул за тяжелое железное кольцо — заперто.

— Макс, посмотри на него! — выдохнула Элиза, пятясь к дверям и закрывая меня собой.

Черная стена тумана замерла у края разрушенного моста. Человек без лица медленно поднял руку в черной кожаной перчатке. Трость в его пальцах задвигалась, и прямо из воздуха вокруг собора начали со свистом проступать черные, жидкие мазки. Он не собирался взламывать двери. Он собирался просто отсечь собор от остального холста, грубо вырезать его из ткани мира и стереть нас вместе с ним.

— Он пришел за кистью, — Элиза резко повернулась ко мне. Её голубые глаза блеснули холодной решимостью. В этот момент она выглядела как настоящий защитник своего угасающего мира. — Если он зайдет в собор, ты не выберешься. Ты не успеешь найти изнанку.

Прежде чем я успел хоть что-то сказать, её пальцы мертвой хваткой вцепились в замок моего дорожного плаща. Одним резким движением она рванула его вниз. Тяжелая серая шерсть упала к моим ногам, обнажая то самое проклятое, светящееся в лондонском полумраке желтое худи. В этой серости я снова стал идеальной мишенью.

— Что ты делаешь?! — закричал я, пытаясь перехватить её руку.

— Ловлю на живца, — Элиза подхватила упавший плащ, мгновенно набросила его на свои плечи и резко натянула капюшон на голову. В темноте, со спины, её силуэт в этом плаще теперь можно было легко спутать с моим.

Она прыгнула на перила полуразрушенной балюстрады, которая вела в обход собора, прямо к недописанному, паутинному крылу здания, чьи карандашные линии зависли над бездной. Плащ за её спиной взметнулся серо-желтым знаменем, привлекая внимание чудовища.

— Эй, черновик! — звонко крикнула она, взмахивая руками и уводя за собой летучих чернильных птиц. — Проводящая кисть у меня! Попробуй сотри!

Зеленые бездны под полями цилиндра мгновенно перевелись на её движущуюся фигуру. Чудовище издало глухой, торжествующий гул, от которого завибрировал сам холст. Огромная черная туша, полностью проигнорировав меня в моем худи, плавно скользнула вдоль балюстрады, преследуя развевающийся плащ.

— Макс, ищи изнанку в куполе собора! Я найду тебя! — донёсся её далекий, тонущий в рёве бури крик.

В следующий миг её фигура скрылась за графитными линиями недорисованной стены. Человек без лица рухнул за ней следом, унося с собой удушливую черную бурю и отсекая звуки.

Я остался один. В своем ярком желтом худи, на коленях перед запертыми вратами цитадели. В одной руке я судорожно зажимал дедовский дневник, а в другой — Проводящую Кисть. Снаружи, за стенами собора, эхом отдавался страшный грохот рушащихся эскизных башен.

Я лихорадочно раскрыл дневник своего старика прямо на каменных ступенях, перелистывая страницы в поисках ответа, пока этот нарисованный мир окончательно не развалился на части.

Глава 5. Ключ пяти цветов

Грохот снаружи становился всё оглушительнее. Недописанные графитные шпили собора с сухим треском ломались, осыпаясь в серую пустоту под ногами грифельной крошкой. Безликий монстр крушил изнанку холста, преследуя Элизу, и у меня оставались считанные минуты до того, как эта буря вернется сюда.

Я сидел на корточках в своем дурацком, светящемся желтом худи прямо перед монументальными дубовыми вратами. Ветер нещадно трепал пожелтевшие страницы дедовского дневника. Пальцы окоченели, но я упрямо листал книгу, вглядываясь в каждый рисунок.